Тупой грязный

Сейчас середина пятничного дня, и тетя Джаз забирает девочек из школы, на выходные, чему они, я уверен, несказанно рады. Прошла почти неделя с тех пор, как папа показывал свое лицо. То, что Сайлас остался здесь, помогло нам всем почувствовать себя лучше, но я уверен, что девочкам не помешал бы перерыв. Не говоря уже о том, что запой, в который мама пустилась после того, как выступление папы сорвало струп со всей ее травмы, неприятно наблюдать, всякий раз, когда она показывается на глаза. Она знает, что лучше не попадаться на глаза Джаз, когда она в таком состоянии. Технически, Джаз приходится тетей ей, а не мне, и она единственная, кто может проявить твердость по отношению к маме. Сегодняшний день должен быть хорошим. У девочек пара дней относительной нормальности, мама работает сверхурочно, натирая пол в каком-то баре, а я и Сайлас свободны с работы, и все жилье целиком в нашем распоряжении. Одна яркая, сияющая слеза в пространственно-временном континууме. Одни выходные, когда мы не братья и не сыновья, не кормильцы и не защитники, а просто два парня, которые бездельничают. Это чертовски волшебно. Прямо сейчас мы развалились на диване, играем в Call of Duty на моем древнем PS4. Я был прав, Сайласу в детстве не довелось поиграть во много видеоигр, так что я обучал его всякий раз, когда у нас выдавалось свободное время. Он заслужил право играть в видеоигры. Есть что-то в этом совершенно намеренно непродуктивное, что ощущается восхитительно потворствующим. Мне нравится наблюдать, как он отдается этому. Я отвлекаюсь, наблюдая, как он играет. Он так погружается в это, столь же сфокусированный на игре, как сфокусирован на треке. Вспышка розового, кончик языка в сосредоточении, и это отвлекает мое внимание от игры достаточно для того, чтобы меня чертовски разгромили. -Бляяяяяяяяядь, - простонал я, тяжело плюхаясь на подлокотник дивана, вытягивая одну ногу, чтобы я мог ткнуть его в руку своим босой ногой, словно капризный ребенок. - Ты становишься слишком хорош в этом. Не знаю, хочу ли я играть с тобой, если ты начнешь надирать мне задницу. Я продолжаю пинать его в руку, улыбаясь, чтобы он знал, что я шучу, и в ответ получаю полуулыбку, полу хохот, пока он отмахивается от моей босой ноги. -Ты тот, кто плохо переносит поражения. -Мне нравится думать об этом как о знании своего законного места в мире. Первое место. Сайлас пытается нахмуриться, но это не доходит до его глаз. Он хватает мою ногу, чтобы я не пинал его больше, но вместо того, чтобы отшвырнуть ее обратно на мою сторону дивана, он опускает ее себе на колени, оперев руку на мою голень, снова берет контроллер и возвращает свое внимание к телевизору. Как будто, так и надо. Что, в общем-то, так и есть. За исключением того, что вроде как нет. Заставить его улыбаться и смеяться над чем-то столь тупым, как видеоигра, или заставить его, изголодавшегося по прикосновениям задницу, чувствовать себя достаточно комфортно, чтобы физически прикоснуться ко мне просто потому, что он этого хочет, ощущается иначе. Иногда кажется, будто я создан для того, чтобы исправить каждую дерьмовую вещь, которую делали с Сайласом. Каждая улыбка дает мне больше удовлетворения, чем что-либо еще в моей жизни, а ведь я по долгу службы спасаю людям жизни. Может, Тристан прав. Может быть, мы с Сайласом ведем себя друг с другом слишком и нам не хватает границ. Конечно, он сказал это, не зная о нашей захватывающей новой ночной активности. Которая странная и сбивающая с толку и настолько чертовски горячая, что она пожирает границы на завтрак и выплевывает кости. Может быть, мне стоит поговорить с Сайласом об этом. Но я не знаю, что сказать, кроме как «Я понятия не имею, является ли все это нормальной дружеской херней, и это сбивает меня с толку». Я беспокоюсь, что любая версия этой фразы прозвучит для него как отвержение. А это не так. Я не отвергаю его. Если бы я мог выдолбить пространство внутри своих ребер и поместить его туда для сохранности, я бы сделал это. Но это очень странная мысль думать такое о своем друге. Так что моя растерянность сохраняется. Думать о наших полуночных мастурбационных сессиях было плохой идеей, потому что, как только я начинаю, я не могу остановиться. Ясно, что прошло слишком много времени с тех пор, как у меня был секс, и я забыл, каково это слушать, как кто-то другой возбуждается. Мы с Сайласом даже не делаем ничего вместе. Просто делим пространство. И это оправдывающее обстоятельство. Но звук его прерывистого, тяжелого дыхания вливает чертовский огонь в мои вены. Обычно я слишком устал и напряжен, чтобы кончать больше пары раз в неделю, особенно учитывая, как тяжело выкроить уединения в этом доме. Но с тех пор, как это началось, мой член будто застыл по стойке смирно. Каждую ночь я должен кончать. И мне, по-видимому, нужен звук и жар того, как он кончает рядом со мной. Я имею в виду, полагаю, это имеет смысл. Я тактильный человек. Я общительный человек. Моя преданность сольным сессиям обусловлена обстоятельствами, а не предпочтением. Дрочить в компании кажется идеальным компромиссом для моего долбанутого мозга. Конечно, теперь, когда я позволил себе подумать об этом, я чертовски возбужден. Сижу на диване с стояком посреди дня, как животное. Я удивлен, что Сайлас еще не разгромил меня в игре, потому что очень мало крови приливает к моему мозгу прямо сейчас, так что я смотрю на него. На Сайласе поношенные серые спортивные штаны, которые чертовски неприличны. Я серьезно. Они облегают каждый изгиб его мускулистых ног, и можно разглядеть очень детализированный контур его члена. Вот почему я вижу, что у него точно такая же проблема, как и у меня, и он, вероятно, тоже не уделяет игре все свое внимание. Моя нога лежит у него на коленях, всего в дюймах от его эрекции, и я не знаю, что делать. Как обычно, я плыву по течению. Мое течение сейчас чертовски возбуждено, в чем я и виню свое следующее решение. -У тебя там проблемка, жеребец? - я толкаю его стояк ногой, когда говорю это, и он шипит от прикосновения, прежде чем прикрыть одной рукой свой член защищающим жестом. Он смотрит на меня. Я надеялся, что мы сможем пошутить на эту тему, но, когда я взглянул в его лицо, он выглядит обнаженным и уязвимым. Это меня протрезвляет, быстро. -Прости, я не пытаюсь быть странным, - говорит он. - Я не знаю, почему это продолжает происходить. Я просто постоянно чертовски возбужден. Я чувствую себя, будто я долбаный подросток. Он бросает контроллер и проводит рукой, которая не прикрывает эрекцию, по волосам, с шумом выдыхая от досады. Это включает все мои защитные инстинкты, даже если все, от чего я его защищаю, это его собственная суровость к самому себе. -Эй, - мягко говорю я, подталкивая его бедро ногой. - Все в порядке. Мы сказали, что все в порядке. Мы сейчас застряли в личном пространстве друг друга, но мы справляемся, верно? Ты здесь, потому что пришел мне на чертовскую помощь. Можешь иметь столько неловких стояков, сколько захочешь. В ответ я получаю лишь полуулыбку, но он выпрямляется и, кажется, становится легче. Закусив губу на мгновение, я обдумываю варианты. -Эй, я там же, где и ты. - Я жестом указываю на свою собственную затруднительную ситуацию со штанами, и когда Сайлас опускает на нее взгляд, он краснеет так сильно, что я практически чувствую жар отсюда. Я потираю себя через штаны, совсем немного, потому что этот разговор ничуть не охлаждает меня. К черту. - Дома никого нет. Это стояк, а не вампир. Не то чтобы существовало правило, что дрочить можно только ночью. Будь собой, чувак. Я облизываю ладонь, прежде чем просунуть руку в пояс штанов. Как только я делаю себе один настоящий, тугой взмах, это ощущается настолько хорошо, что я откидываю голову на диван и вздыхаю. Пальцы Сайласа впиваются в то место, где его левая рука все еще лежит на моей ноге. Манжета моих спортивных штанов задралась, и его кожа касается моей, тепло проникает в меня везде, где он прикасается. -Должен ли кто-то из нас….? Я ловлю его взгляд и вижу нерешительность. Если здесь никого нет, нет причин нам делать это в одной комнате. Но я уже по-настоящему наяриваю себя, и его рука теплая на моей ноге, и я не хочу, чтобы кто-либо из нас двигался. -Не-а, - говорю я. Он облизывает губы, и его рот слегка приоткрыт, дыхание учащается. Не думаю, что он когда-либо действительно наблюдал за мной во время этого раньше, и мне это не противно. Я чувствую себя опьяненным вожделением, и такие докучливые вещи, как последствия, с каждой секундой становятся все менее важными. Я снова запрокидываю голову, вытягиваю тело и наконец вытаскиваю свой член на открытый воздух. -Какой смысл сейчас иметь границы? Когда я снова смотрю на Сайласа, его глаза прикованы к моему члену. Мне интересно, о чем он думает, и не перешел ли я только что какую-то ужасную черту, которую никогда нельзя будет перейти обратно и которая разрушит нашу дружбу навсегда. Нам определенно придется поговорить о том, что это значит. Позже. -Ты тоже, Сайлас. Выводя его из ступора, он отрывает взгляд от того, как я себя обрабатываю, и начинает стаскивать эти чертовы штаны, пока его собственный член не освобождается. Я смотрю. Я пристально смотрю на него. Он такой же большой, каким казался через штаны, прямой и обрезанный, толстый, и мне интересно, насколько тяжелым он ощущается в его руке. Головка окрашена в тот же ярко-розовый цвет, что и его щеки, когда он смущен, и из него уже сочится преякулят, отчего его кожа блестит в свете. Я никогда не думал, что член может выглядеть красивым. Вообще никогда не думал о членах так много. Но если существует такая вещь, как красивый член, то он у Сайласа. Я даже немножко завидую. Вскоре комната наполняется звуками тяжелого дыхания и скользкой кожи. Мне приходится закрыть глаза, потому что я смотрю на него, и Сайлас водит головкой члена по своей ладони таким образом, что это завораживает меня, и у меня нет возможности осознать, что это значит прямо сейчас. Так что я закрываю глаза и сосредотачиваюсь на ощущении своей собственной руки, сжимающей мой член, и на том, как Сайлас все еще держит мою ногу в захвате. Словно он вцепился в нее. -Боже, как же это приятно. Бля, Сайлас. Бля, я сейчас кончу. Я не могу не бормотать, чувствуя, как нарастает мой оргазм. Я хочу, чтобы он кончил со мной. Единственное, что было бы более неловким, чем эта ситуация, это понять, куда девать глаза, если он все еще будет дрочить после того, как я закончу. -Ты уже близок? Я приоткрываю глаза и вижу Сайласа, выглядящего совершенно развращенным. Его щеки пылают, рот приоткрыт, нижняя губа распухла, словно он ее кусал. Он смотрит на меня темными, опьяненными вожделением глазами и кивает. Мне требуется всё моё самообладание, чтобы снова закрыть глаза, чтобы я не видеть, как кончаем мы оба. Но я слышу греховный звук его стона, и я знаю, что сам издаю непристойные звуки, пока мой член пульсирует и сперма разливается по моей руке. Мои пальцы на ногах сводит, когда Сайлас впивается пальцами еще сильнее в мою ногу, стонет. Я не мог смотреть. Потому что я не мог объяснить, почему я хотел смотреть, и я все еще хочу отложить тот разговор до тех пор, пока не придумаю, что, черт возьми, я собираюсь сказать. В этот вечер мы пребываем в каком-то оцепенении, блаженные от взаимно феноменальных оргазмов. Перед сном я спрашиваю Сайласа, не хочет ли он покурить немного травы. Я не большой любитель кайфовать, мне не нравится чувствовать себя неконтролируемым, и не нравится смотреть в зеркало и видеть кого-то из своих родителей. Но иногда накатывает тревога, и больше ничто не может с ней справиться. Совсем чуть-чуть, чтобы снять остроту и помочь нам заснуть, говорю я ему. Сайлас выглядит сомневающимся, но говорит, что доверяет мне. Думаю, он все еще получает удовольствие от этих незначительных бунтов против своего отца, даже если его отец никогда не узнает. Что до меня, мне просто нужно выключить свой долбаный мозг. Поэтому я припрятываю немного на экстренные случаи. Мы мало говорим, пока курим. Сайлас немного кашляет, но в остальном нормально. Мы становимся затуманенными и медлительными. Нам требуется не так много, чтобы рухнуть в кровать, слишком уставшими, чтобы снова дрочить. Все, что мы делаем, это снимаем одежду и забираемся на матрас, засыпая, как только наши головы касаются подушки. Я сплю тяжело и вижу сны о Сайласе.