Тишина

ОТГ-141 погрузилась в череду быстрых и жестоких операций. Следующие два месяца были водоворотом высадок в горячих точках, зачисток, точечных ликвидаций и диверсий. Они работали в душных джунглях, на пыльных городских развалинах, в ледяных горных проходах. Его снайперская винтовка писала свои короткие, кровавые отчеты, а его наблюдательный глаз фиксировал каждую деталь поля боя. В перерывах между миссиями, на борту вертолетов или во временных лагерях, он оставался собой. Он чистил оружие, изучал карты, спал тогда, когда мог. Для Прайса он был открытой книгой, но книга эта была написана на языке действий, а не слов. Внутри, работал другой механизм — аналитический ум, который постоянно был занят решением задачи, не имеющей тактического решения. Он прокручивал в голове каждую их встречу, каждый взгляд, каждый жест. Он анализировал её болезнь, изучая всё, что мог найти о ханахаки в своих теневых базах данных, нарушая при этом десятки протоколов информационной безопасности. Он искал закономерности, истории выживания, любые зацепки. Это была самая сложная операция — операция против невидимого врага, против самой эмоции. Он возвращался к образу. К её лицу, бледному и напряженному от боли, в свете ламп госпиталя. К её глазам, в которых горел неукротимый огонь, даже когда тело было сломлено. К её хриплому «спасибо» и к тому, как её пальцы сжали флягу. Он думал о ханахаки. О неразделенной любви. И его аналитический ум, привыкший раскладывать любую проблему на составляющие, наталкивался на стену. Как можно бороться с болезнью, у которой нет физиологического возбудителя? Как можно исцелить рану, которая была в душе? Он перебирал возможные варианты, но все они были бесполезны. Единственное, что приходило ему на ум, было иррациональным, ненаучным. Наличие. Именно тогда, в порыве чего-то, что он сам не мог до конца определить — потребности установить связь, напомнить о себе, или просто подтвердить реальность тех событий — он пошел на неслыханный риск. Используя личные каналы связи, не предназначенные ни для чего, кроме экстренных сообщений высшего приоритета, он отправил одно-единственное зашифрованное письмо. Не отчет. Не информацию. Просто координаты. После отправки сообщения он почувствовал беспокойство. Он нарушил правило. Он позволил личному вмешаться в профессиональное. Но вместе с беспокойством пришло и странное облегчение. Он не ожидал ответа. Он не надеялся на него. Это был просто сигнал, выпущенный в эфир, как пробный выстрел в темноту. «Я здесь. Я помню». Больше ничего. Однажды вечером, после особенно изматывающей операции по обезвреживанию химического завода, ОТГ-141 расположилась на ночь в заброшенном ангаре. Газ и Соуп уже спали, Прайс допивал кофе, изучая карты на следующей день. Гоуст сидел в стороне, прислонившись к стене, и смотрел на лунный свет, льющийся через разбитую крышу. Уже какое-то время он рылся в закрытых медицинских архивах, в антропологических исследованиях, в отчетах о паранормальных явлениях. Всё, что могло иметь отношение к ханахаки. Он потратил огромное количество криптовалюты, накопленной за годы теневой деятельности, на оплату услуг полумифических специалистов по «душевным недугам» и экзорцистам. Всё впустую. Ответа не было. Ни научного, ни мистического. Только сухие подтверждения того, что он уже знал: лекарства нет. Пациент либо справляется, либо умирает. Это бессилие жгло его изнутри, холодной, тлеющей золой. Он привык решать проблемы. Взять винтовку, прицелиться, нажать на спуск — и проблема исчезает. Здесь же не было цели, в которую можно было выстрелить. Была лишь медленная, неумолимая болезнь, пожирающая человека, которого он… что? Не любил. Нет. Но который стал чём-то больше, чем безликим солдатом в толпе таких же. Она была заперта в клетке своей боли, как он был заперт в клетке своей маски, своих призраков, вечного долга. Видеть, как она угасает, и не мочь ничего сделать, было хуже, чем попасть под шквальный огонь. Под огнем была простая, ясная цель — выжить. Здесь же была лишь трясина беспомощности. Он снял маску и вдохнул холодный воздух полной грудью, как будто пытаясь прочистить легкие от несуществующей цветочной пыльцы. В груди у него была не боль, а тяжелое, давящее ощущение пустоты, смешанной с яростью. Яростью на себя, на болезнь, на весь мир, который позволял подобным вещам существовать. На мир, который позволял существовать многим отвратительным вещам, на мир, где мрази живучи как тараканы, сколько их не дави, и в то же время хорошим людям предначертано умереть молодыми. Они оба отказались от личностей, растворившись в миссиях. И его желание спасти её было искаженным, яростным желанием доказать, что клетку можно сломать. Что «судьбу» можно обмануть. Если он сможет помочь ей выбраться, возможно, где-то, он найдет ключ и к своей собственной свободе. Его мысли снова вернулись к ней. Он представил её, уже вернувшуюся к службе, её плечо, все еще слабое. Он представил её приступы, те самые, которые он видел, и почувствовал острое, почти физическое желание быть рядом. Не как наблюдатель. Не как товарищ по оружию. И в этот момент, как щелчок выключателя, до него дошло. Это не было простой заботой о товарище. Это не было профессиональным интересом. То, что он чувствовал, было гораздо глубже и опаснее. Это было то самое чувство, которое, по иронии судьбы, медленно убивало её. Он испытывал к ней то, что она испытывала к кому-то другому. Осознание ударило его с силой снайперской пули. Он сидел неподвижно, переваривая эту горькую правду. Он, человек, который построил свою жизнь на контроле и отстраненности, позволил этому случиться. Какая ирония. И самая большая ирония заключалась в том, что его чувства были заведомо обречены. Она была влюблена в другого. Её сердце и её легкие принадлежали кому-то, кто не отвечал взаимностью. А его собственная, новая и такая же безнадежная любовь, теперь жила в нём. Как будто в ответ на это осознание, в его груди что-то сжалось. Давление, которое он чувствовал все это время, стало невыносимым. Он поднялся и быстро вышел из ангара в прохладную ночь, надеясь, что воздух поможет. Но стало только хуже. Горло сжалось спазмом, и он закашлялся — не сухим, поверхностным кашлем, а глубоким, надрывным, выворачивающим внутренности. Он наклонился, опершись руками о колени, его тело сотрясали конвульсии. Он чувствовал, как что-то колючее и острое царапает изнутри горло, пытаясь вырваться наружу. Наконец, с мучительным усилием, он выплюнул это на землю. В тусклом лунном свете, на темной земле, лежали не алые лепестки ликориса. Лежало нечто иное — маленький, скомканное белое соцветие, усеянное десятками острых, как иглы, колючек. Белый чертополох. Символ защиты, одиночества и... Гоуст выпрямился, его дыхание было частым и прерывистым. Он смотрел на цветок, лежащий у его ног, с тем же самым недоверием и ужасом, с каким когда-то смотрел на лепесток ликориса. Его рациональный мир окончательно рухнул. Теперь он и сам был её частью. Частью этой проклятой, поэтичной болезни. Он знал, что его чувства не будут взаимны. Он знал, что она, скорее всего, умрёт. А теперь, возможно, умрёт и он. Вместе с ней, но в одиночку, как и подобает призракам. Он медленно поднял голову и посмотрел на холодные, безразличные звезды. В его горле снова запершило, обещая новые колючки. Он повернулся и пошел обратно в ангар.