unbroken

      Уен потянул на плечи шелковый черный халат и едва заметно поморщился, когда нежная ткань проехалась по свежим царапинам. Он тщательно, крест-накрест, затянул полы и только потом, не поднимая головы, сказал:       – Отпусти меня.       Мужчина, стоящий у окна, обернулся, удивленно вскинув светлые брови. Он был обнажен, и лунный свет заливал серебром выточенные многочисленными сражениями мышцы, превращая его в мраморную статую – холодную, неизмеримо прекрасную, но бесконечно далекую от живой человечности.       – Разве я тебя держу, Уен? Я думал, ты мой друг, и потому остаешься рядом.       На сей раз Уен не смог скрыть болезненную усмешку. Он откинул одеяло и спустил ноги на пол – неловко, стараясь не совершать резких движений.       – Полагаю, я заслужил свободу. Разве я сделал для тебя недостаточно, Есан? Разве я ее недостоин?       Есан, помедлив, оставил бокал, который до того задумчиво крутил в пальцах, подошел к Уену и опустился перед ним на корточки. Уен смотрел в пол. Есан подождал немного, а потом подался вперед и взял Уена за подбородок – мягко, едва сжимая пальцы, но Уен вздрогнул и едва не отпрянул от его прикосновения. Ему все же пришлось поднять взгляд. И снова, как это происходило всегда, он задохнулся от немыслимой, невозможной красоты светловолосого короля. Он все еще не мог поверить, что Есан – чистокровный человек. У людей не рождаются дети с такой внешностью.       – Ты и правда сделал очень многое, мое сокровище, – Есан провел большим пальцем по губам Уена, сминая их, точно лепестки розы, которыми были усыпаны простыни. Красные лепестки и красные капли. Одно перетекает в другое. Красота и боль. Все, как любил Есан.       – Без тебя моя постель опустеет, – тихо продолжил он. – Не уверен, что когда-нибудь сумею найти тебе замену. Твоя… выносливость не прекращает меня поражать. Ты настоящая драгоценность, Уен. Но я щедр, особенно к тем, кем дорожу. Поэтому я дарую тебе свободу. С одним условием.       Уен, каждая мышца в теле которого окаменела, стоило Есану произнести заветные слова, обмяк и с горечью усмехнулся. Он имел неосторожность на мгновение поверить, что его король и правда даст ему вольную. Как глупо. Давно надо было понять, что живым он отсюда не выйдет. Еще тогда, после первой ночи, когда у него была возможность сбежать.       – Ты мне не веришь, – произнес Есан тоном обиженного ребенка, внимательно наблюдая за сменой эмоций на лице Уена. – Разве я когда-нибудь тебе врал?       «Миллион миллиардов раз, ваше снежное Величество».       – Нет.       – Вот видишь, – Есан довольно похлопал Уена по плечу и встал. – Мое условие на самом деле до безобразия простое. Этажом ниже, ровно под нами, есть покои. В них сегодня заселили особого гостя. Сломай его для меня. Сделай так, чтобы он дышать без тебя не мог. Заберись к нему в сердце, выпей душу, сделай его своим послушным рабом. И тогда я отпущу тебя. Подарю купчую на хорошенький домик на берегу океана и вклад в банке, на проценты с которого ты сможешь жить припеваючи. Я буду приезжать к тебе иногда. Совсем нечасто – сам понимаешь, дела государственные особой свободы не оставляют. Но в остальном тебе будут открыты все пути. Что скажешь?       Условие Есана не было той свободой, о которой мечтал Уен. Но если он окажется за стенами замка, да еще и с деньгами… Пускай Есан катается в свой домик на берегу, сколько хочет. Уена он там не найдет. Дайте только выбраться наружу!       – Я согласен. Составь договор, и как только он будет подписан с обеих сторон, я приступлю к исполнению своего обязательства.       Есан вдруг резко наклонился и схватил Уена за шею, приподнимая его над кроватью. Уен забился в стальной хватке, царапая чужую кожу короткими бесполезными ногтями, захрипел, выпучив глаза, не в силах протолкнуть наружу ни слова.       – Маленькая шлюха, – прошипел Есан, притянув Уена к себе так близко, что он мог рассмотреть золотистые искры в карих глазах короля, мерцающие от пламени многочисленных свечей. – Думаешь, что можешь ставить мне условия? Договор?! Я есть король, избранный божьей милостью и волею народа, защитник мира и веры, дитя истинной крови, а кто ты, подзаборная шавка?! Кто ты такой, что смеешь сомневаться в крепости моего слова?       Есан отбросил надсадно кашляющего Уена и с отвращением вытер руку о бедро. Тот неловко ударился о кровать, упал на пол и схватился рукой за горло, заходясь в лающем кашле и смаргивая брызнувшие из глаз слезы.       – Приведи себя в порядок и отправляйся к нашему гостю. Он, должно быть, уже заскучал.       Уен, спотыкаясь и все еще не придя в себя, бросился к двери – как был, расхристанный и в одном халате. Он выбежал из комнаты, не глядя на стражу, и понесся по коридору прочь — к своим покоям. Он жил на том же этаже, что и Его Величество – неслыханная милость для фаворита, особенно такого, как Уен. Но сейчас он больше всего на свете мечтал о том, чтобы оказаться как можно дальше от позолоченной, обитой шелком и украшенной драгоценными камнями клетки.       И пока оставалась хоть малейшая надежда из нее выбраться, он был готов на все.

* * *

      В ту ночь Уен, конечно, не пошел ни к какому гостю. Лишь вечером следующего дня он оказался перед запертыми дверьми – гладко выбритый, едва ощутимо пахнущий горьковатой ванилью, закутанный в любимый черный шелк и безмятежность. По его лицу никто не смог бы прочитать его мысли, а королевские лекари очень хорошо знали свое дело, и от всех меток Есана остались лишь едва заметные розовые полоски. Стража, приставленная к пленнику, не шелохнулась при появлении Уена. Но он все равно заметил, как один из воинов глянул на него, обжигая презрением. Меднокожий, с тяжелым взглядом черных глаз, он казался совсем молодым, быть может, потому и судил столь быстро. Уен не стал отворачиваться или делать вид, что не заметил – наоборот, подошел ближе, встал на цыпочки и щелкнул стражника по шлему. С удовольствием послушал раскатистый звон, наблюдая, как медленно багровеет от ярости скуластое лицо.       – Завидуешь, что его Величество трахает не тебя? – прошептал Уен едва слышно, так, чтобы слова остались только между ними двумя. И легким шагом отошел за мгновение до того, как закованная в сталь рука сомкнулась на его многострадальной шее.       – Стоять! – грозный окрик второго стражника остановил убийственное движение.       – Уйми своего сослуживца, – холодно бросил Уен, не глядя на мужчину. Его он знал давно, в отличие от норовистого новичка. Иногда ему даже мерещилось сочувствие в словах и маленьких жестах. Но Уен не нуждался ни в чьем сочувствии. Потому что за ним всегда стояла алчность и боль.       – Иначе я доложу его Величеству, что стражник покушался на мою жизнь, и тогда дома его уже не увидят.       Уен вошел неслышно, остановился на пороге, привыкая к обстановке и освещению. В этих покоях ему бывать еще не приходилось, как ни странно. Обычно своих «особенных гостей» Есан селил в другие комнаты: темные, отделанные в красных и черных оттенках, одним своим видом словно кричащие о том, что происходит в их стенах. Здесь же все было иначе: деревянная мебель, украшенная резьбой, небесная синева в тканях, деликатные растительные узоры на стенах. И свет – он щедро проливался из широкого окна, забранного легким тюлем и лишь слегка притененного по краям плотными шторами. Закатное солнце бросало здесь и там широкие мазки теплой рыжины. Только человека, свободно расположившегося на низком диванчике спиной к окну, оно огибало, превращая незнакомца в безликий силуэт, вырезанный из черной бумаги. Уен расправил плечи и скользнул вперед.       – Добрый вечер, господин Чон.       Уен шел спокойно, не спеша, но и не растягивая время. Его ноги утопали в пушистом ковре, щекочущем лодыжки через тонкую ткань брюк. Попутно он выхватывал детали краем глаза: запотевшее зеркало в полный рост с размазанным отпечатком ладони по центру, опрокинутый стакан возле графина с водой, сброшенные на пол подушки. Скорее, едва уловимые намеки на беспорядок, чем его полноценное воплощение. Господин Чон был далеко не так спокоен, как могло показаться на первый взгляд. Пусть и не двигался с места, лишь продолжал смотреть, как подходит к нему Уен. И ничего не говорил.       Как невежливо.       Уен сделал последний шаг и встал перед господином Чоном, лучезарно улыбаясь. А потом скользнул на пол возле его ног и принялся рассматривать его, не таясь. Красивый. Не той, бьющей наповал, красотой, которой ослеплял всех Есан, вовсе нет. Красота этого человека была полусветом, теплым закатом, на дне которого таилась ночная тьма, глубиной океана, всегда готового уничтожить жалких людишек, дерзнувших поспорить с его мощью. Четкий контур верхней губы, будто прорисованный остро отточенным карандашом, заворожил Уена. Интересно, как его рот будет выглядеть, опухнув от поцелуев и мокро блестя от слюны? А эти непроницаемо темные глаза, будто втягивающие в себя весь свет, что по случайности касался его лица? Будут ли они затягиваться поволокой желания или стекленеть от возбуждения, которое больше нет сил терпеть?       – Что вы делаете? – наконец-то раздался охрипший будто от долгого молчания голос, и Уен опустил ресницы, улыбаясь будто бы загадочно, но на самом деле – довольно. Это всегда работает. Они ждут приветствий и долгих расшаркиваний, глупых игр, охоты. Но никакой охоты не будет. Они уже пойманы. Остается только со вкусом разделать добычу.       Уен нежно коснулся пальцами колена, погладил его, скользнул ладонью по бедру, ощущая, как каменеют под его прикосновениями мышцы, и слушая, как исчезает дыхание.       – Знакомлюсь, – промурлыкал он. – Вы – господин Чон Юнхо, гость его Величества Есана. А я – Уен. Ваш подарок на этот вечер и на все вечера вашего пребывания в этом замке.       – У вашего короля странное представление о подарках, – просипел сквозь зубы Чон Юнхо и дернул ногой, пытаясь сбросить прикосновение Уена. Зазвенел металл. Уен с удивлением наклонился и взвесил на ладони тяжелую цепь. Так вот почему он не встает с этого дивана. Похоже, его к нему просто-напросто приковали. Уен приподнялся и пошуровал в подушках: так и есть, такие же цепи сковывали худые запястья, практически не оставляя Чону Юнхо свободы действий.       «Кто же ты такой?..»       Уен пропустил сквозь пальцы холодные кольца и аккуратно вернул их на место.       – Его Величество осторожен, и это качество позволило ему пережить всех своих соперников, оставшись в добром здравии и единоличным государем. Полагаю, у него есть причины обращаться с вами подобным образом. Но он еще и щедр. Чтобы вам не томиться в одиночестве, он прислал меня.       – И на кой ты мне сдался? – Чон Юнхо расхохотался, негромко, но почему-то обидно. –Будешь петь или танцевать передо мной? Или кормить виноградом с рук? Послушай, парень, просто уйди. Мне не нужны подарки от вашего короля. Тем более, двуногие.       – Предпочитаете четвероногих? – Уен с усмещкой выгнул бровь.       – Ах ты… – Юнхо дернулся вперед, совсем как тот стражник у двери, но цепи, злобно лязгнув, удержали его на месте. – Иди лучше вымой свой грязный рот с мылом! И не сиди тут, раздражаешь!       – Рот я, конечно же, помою. Но потом. Не люблю, знаете ли, чужой вкус на языке.       – Да что ты несешь?!       Уен оставил последний вопрос без ответа. Он подогнул под себя ноги и еще раз окинул Чона Юнхо взглядом, не упуская ни единой черточки, изгиба, впадинки и косточки. Пусть тот сидел, но Уен видел и так – он дьявольски хорошо сложен. Уен никогда не признался бы себе в этом, но он очень любил трогать красивое.       И в этом они с Есаном были до отвратительного схожи.       – Постарайтесь не дергаться, – предупредил Уен, не особо, впрочем, рассчитывая, что его услышат. В любом случае цепи сделают свое дело. Обычно те, к кому его подсылали, не отказывались от подарка, но и оковы на них тоже не вешали. Сегодня все было не так. Непривычно. Странно. Уен почувствовал легкую щекотку возбуждения, прокатившуюся по дрогнувшим бедрам и осевшую теплом в паху. Боги, он же даже не начал – а ему уже интересно, что будет дальше.       Он снова опустился на пол, только теперь прижался к ноге Юнхо всем телом, ощущая сквозь слои одежды, какой тот горячий. Уен потерся лицом о колено Юнхо, провел рукой вниз, погладил широкие выступающие косточки лодыжки – Юнхо дернулся и зашипел сквозь зубы. Уен встал на четвереньки и прикоснулся к другой ноге. Он мял и разминал сведенные судорогой мышцы, не обращая внимания на то, что говорил ему Юнхо. Слушал лишь тембр голоса – обволакивающий, гулкий, чарующий. Наверно, когда в нем не звучит злость, он еще и очень теплый.       Почувствовав наконец, как расслабились ноги Юнхо под его прикосновениями, Уен развел его бедра и встал между ними на колени. Он воспользовался моментом и снова заглянул в красивое лицо господина Чона. Тот странно замер, закусив нижнюю губу. И снова спрятал дыхание, будто пытался стать невидимым. Уен плутовато улыбнулся и положил ладонь на живот Юнхо. Скользнул под рубашку, так удачно выбившуюся из-под пояса, царапнул узкую полоску мягких волос, начинающуюся возле пупка, слегка потянул за них и с удовольствием послушал, как Юнхо едва не испустил тихий стон. Уен не думал о том, что Юнхо может сопротивляться, отталкивать его, уворачиваться. Он любовался им, трогал его, вдыхал его запах, перенимал его на собственную кожу каждым прикосновением. Все не так. Даже запах, который сегодня – впервые – Уену хотелось унести на себе.       Он прижался губами к крупно вздрогнувшему животу. Прочертил поцелуями путь, который пару мгновений назад отследил пальцами. Уткнулся носом во впадинку над тазобедренной косточкой и шумно втянул носом окутавший его аромат – солоноватый и живой. Подцепил гладкую ткань и потянул вниз.       – Ну хватит, – прошептал-простонал где-то сверху Юнхо. Уен и впрямь остановился, лишь прижал штаны ладонью, плотно охватив ею пульсирующее возбуждение. Он поднял лицо, задумчиво облизнул губы и прищурился. Уен знал, как выглядит сейчас – когда его собственная рубашка расстегнулась и сползла с одного плеча, обнажив маленький острый сосок и хрупкие с виду ребра, резкие скулы украсились густым румянцем, а многократно прикушенные в нетерпении губы набухли и покраснели. Его такого хотелось затрахать до умопомрачения. И тень этого желания выглядывала из глаз господина Чона так отчетливо, что слова были не нужны. Но он все равно просил остановиться?       Уен этого не хотел. Да и Юнхо этого не хотел. Ни одной причины, чтобы послушаться и перестать.       – Нет, – улыбнулся Уен так широко, как только мог. И вдавил руку, наконец-то сорвав стон с четко очерченных губ. Провел ладонью вверх-вниз, с силой, небрежно, даже не пытаясь быть аккуратным. Глаза Юнхо закатились, он запрокинул голову, аккуратный кадык лихорадочно дернулся и замер. Уен одним движением стянул штаны до конца и с восхищением уставился на покачивающийся член. Идеально. Все в нем было идеально. Хоть картину рисуй.       Но Уен не был художником – он был маленькой шлюхой его Величества, и искусство, подвластное ему, было совсем другим.       Он облизал губы, смачивая их слюной, и вобрал головку. Юнхо рывком раздвинул ноги шире, звякнули цепи, вторя легкому треску диванной обивки под раздирающими ее ногтями. Уен подсунул руки под мягкие ягодицы и медленно опустился вниз, до самого конца, пока не коснулся губами нежного пушка на лобке. Уен сжал пальцы, грубо впиваясь в кожу, сминая ее, скатывая и отпуская лишь затем, чтобы повторить все вновь. И на контрасте с жестокими прикосновениями его язык, сочно и сладко вылизывающий набухшие вены и сочащуюся щель, и его губы, то вбирающие весь член целиком, то отпускающие его с мокрым хлюпаньем, и его глотка, вбирающая Юнхо так плотно, что перед глазами Уена начинали проступать красноватые круги от нехватки воздуха – все это снова и снова вырывало громкие, скулящие стоны из Юнхо. Когда Уен в очередной раз выпустил его член, сжал его в кулак и несколько раз резко провел рукой вверх и вниз, ему показалось, что скулеж сорвался на рыдания. Он вскинул голову, не желая упустить ни одной детали, и успел насладиться видом абсолютной опустошенности на лице Юнхо, пока тот изливался на его пальцы, горячо и клейко.       Чон Юнхо даже кончал красиво. За ним хотелось наблюдать.       Уен стянул с себя окончательно расстегнувшуюся рубашку и обтер об нее руку. Потом бросил ткань на пол и направился в ванну. Как и ожидалось, там лежали сложенные стопкой маленькие полотенца: намочив несколько штук теплой водой, Уен вернулся к Юнхо, который все еще пытался восстановить дыхание. Он задергался, гремя цепями, когда Уен прикоснулся к нему полотенцем, но тот только прошептал «Тш-ш… тише. Я всего лишь помогаю вам привести себя в порядок» и продолжил очищать запачканное тело Юнхо. Закончив, он отбросил полотенца туда же, где валялась его рубашка, забрался на диван, прижался обнаженной грудью к груди Юнхо и нежно поцеловал его в щеку.       – Я вернусь завтра, господин Чон. Надеюсь, вы будете по мне скучать.       Юнхо приоткрыл глаза, с трудом сфокусировал взгляд на Уене и неожиданно хмыкнул. Уен растерялся, хоть и не подал виду. Лишь отвел с лица Юнхо волнистую черную прядь волос и спросил:       – Я сделал что-то смешное?       – Я много слышал о любимой игрушке короля. Не думал, что он подошлет ко мне именно тебя. А еще не думал, что слухи настолько преувеличены. Сосешь ты отлично, но знаешь что? В любом элитном борделе найдутся мастерицы покруче. Даже не о чем рассказать будет, когда я отсюда выйду.       Уен ошпаренной кошкой соскочил с дивана и выпрямился, поджав губы в линию. Юнхо насмешливо наблюдал за ним из-под длинной челки, снова упавшей ему на глаза, а Уена душила ярость. Его тело и его умения были единственным, чем он гордился, после его визитов враги короля превращались в послушных рабов и ели с его руки, а этот мелкий царек смеет утверждать, что он… нехорош?!       Уен пробормотал прощание и выметнулся за дверь – и почудилось ему или нет, но смех Чона Юнхо преследовал его на всем пути до его покоев. Уен захлопнул двери и прижался к ним спиной. А потом зарычал и смахнул с постамента стеклянную вазу, разлетевшуюся вдребезги. Уен вцепился в трюмо и уставился в пылающие яростью глаза отражения. Запах Юнхо, показавшийся ему таким приятным, теперь бил в нос призраком разочарования и обиды, и Уен бросился в ванну, крутанул вентили на кипяток и встал под исходящую паром струю воды прямо так, в остатках одежды.       – Я с величайшим удовольствием сломаю тебя, Чон Юнхо, – процедил он сквозь зубы, наблюдая, как краснеет и опухает его кожа. – Ты станешь моим триумфом и ключом к свободе. Я выйду отсюда.       А ты сгинешь.       Клянусь.