Одержимость

Ночь была беспокойной. Снаружи бушевала метель, стучала гнущимися от порывов ветра ветвями по стеклу, завывала вьюга. Белая стена снега была непроглядной. Она сидела у окна, вглядываясь в бушующую стихию. Холод пробирался сквозь толстые стекла, касаясь кожи ледяным прикосновением. Пальцы нервно теребили старинный медальон, хранящий память о тех, кого уже нет рядом. Воспоминания, словно осколки разбитого зеркала, ранили душу. Шероховатая поверхность холодного металла была похожа на её душу, которую она сама рвала на части. Не могла перестать думать о нём, о том, что произошло. Не могла забыть безумные, налитые чернотой глаза. Чужие, не его. Беса, дьявола, нечисти, что проникла в разлом его сознания, души, кровоточащего сердца. Ангелина и подумать не могла, что Максим всё ещё переживает о тех далёких временах, что до сих пор она бередит его сердце, ранит. Внезапно завывание ветра стихло, сменившись зловещей тишиной. Ангелина вздрогнула. На улице, словно по мановению волшебной палочки, всё замерло. Только снег медленно кружился в воздухе, оседая на землю пушистым саваном. Она была права, просила помощи, просила помочь выбрать правильный путь, дать подсказку. И её услышали. Кто? Неважно. Она смотрела неотрывно на мелкие снежинки, которые больше не подхватывал шквалистый ветер, они медленно оседали на землю. А потом спохватилась, сжимая голову, забегала по комнате. И уже меньше чем через треть часа ехала в такси. Она знала дорогу наизусть. Знала каждый столб, рекламный щит, фасад здания. Давно она не ездила по этому маршруту, но всё ещё помнила, как жизнь била ключом. Оставался последний светофор и долгожданный поворот к домам. Ангелина ёрзала на сиденье, развязала душащий её шарф, обдула себя ветром, разгоняя его ладонями. Было жарко, спина вмиг вымокла, а на лбу появилась испарина. И мандраж охватывал крупной дрожью. Ангелина не дождалась сдачи, быстро вышла из машины и пустилась в лёгкий бег, волоча по заснеженной дорожке шарф. У до боли знакомого подъезда под номером пять она остановилась, пыталась успокоиться, отдышаться, набирая полную грудь воздуха, от чего тут же закружилась голова. Поднимаясь по лестнице, Ангелина старалась сохранять спокойствие, но с каждым шагом волнение нарастало. Она помнила каждую ступеньку, каждую трещинку на стене. Казалось, время застыло здесь, в этом забытом богом месте. Она ещё никогда так быстро не поднималась по этажам, перепрыгивая ступеньку за ступенькой. Сердце колотилось как бешеное, готовое вот-вот вырваться наружу. Пятый этаж, всё та же дверь, как и тогда, девять лет назад, которую она с глухим стуком закрыла за собой, так же, как и дверь в их совместное будущее, поставила точку в их натянутых отношениях. Она замерла, стоя в тёмном ночном подъезде, лишь аккуратно положила дрожащую ладонь на дверь, опуская голову. Было тихо, лишь её шумное сбивчивое дыхание отдавалось эхом от зелёных стен. Ангелина всё стояла и не решалась постучать. А ведь когда-то она заходила в эту дверь без стука, без предупреждения. Её всегда за ней ждали. А сейчас она стояла на ватных ногах, дрожа от страха, от собственных мыслей. Минуты тянулись мучительно долго, а Ангелина всё никак не могла успокоиться, оставляя влажный след на двери из-за вспотевших ладоней. Тихий стук, больше схожий с царапаньем кошачьих лапок по дереву, — это всё, на что были способны её дрожащие руки. И вряд ли этот недостук услышал бы спящий человек. Он услышал. Медленно открыл дверь, выпуская в подъезд запах сигарет и терпкого кофе. — Геля? — Максим не показал ни единой эмоции. Лицо его было осунувшимся, глубокие морщины испещрили лоб, тёмные тени залегли под отёкшими глазами. Он выглядел чертовски отвратительно. — Впустишь? — спросила Ангелина, переминаясь с ноги на ногу. — Конечно,— отступил он на шаг, освобождая проход.— Проходи. Позади закрылась дверь. И она чувствовала себя в ловушке, куда собственноручно себя загнала. Прислонившись к ней спиной, Ангелина измученно посмотрела на Максима. В тёплом свете тюльпанообразного бра, висевшего на стене, Максим казался ей ещё более уставшим. — Гель? — тихо произнёс он, взглянув на неё исподлобья. А она всё молчала, лишь смотрела на него, опустив ресницы, и губы кусала снова до крови. Тишина повисла в воздухе, давящая со всех сторон. Ангелина всё никак не могла собраться с мыслями, чтобы хоть что-то произнести, хоть что-то сказать ему. Максиму. Чья душа надломилась из-за неё, а она даже не подозревала. — Прости меня, Макс,— это всё, на что она была способна. Она расплакалась, не скрывая своих слёз, не закрывала глаза ладонями, не опускала голову, не отворачивалась. Она, прислонившись затылком к двери, смотрела прямо в его измученные глаза. Только бесом ли? — Ну, ну,— прошептал Макс, делая шаг к ней.— Гель, ты чего? — Прости меня, Макс,— повторила она, а с ресниц упала слеза. — Тебе не за что извиняться, глупая,— Макс убрал руки в карманы потёртых джинс. Возможно, чтобы не поддаться искушению коснуться её, прижать к себе, вытереть эти горькие слёзы, смахнуть их с длинных ресниц, обнять эти хрупкие плечи сильной духом женщины, дотронуться до мягких чёрных волос. — Почему? — спросила она. — О чём ты? — Почему ты не сказал, что это продолжает тебя тревожить? Теперь молчал Левин, отвернув голову, не смел на нее смотреть, потому что не знал, что ответить. Не хотел мешать? Не хотел навязываться? Не хотел показаться слабым? Видел, что не нужен? — Ты должен был сказать. — Нет,— отрезал он, посмотрев в её раскрасневшиеся от слёз глаза.— Потому что это я виноват в том, что произошло. Не ты, а я. Не ты стала холодной, не ты не появлялась ночами дома, не я ли тебя уличил в измене. — Ты не изменял. — Но мог бы, ты это знаешь. Поэтому ты приняла верное решение. Ты ушла от такого верного, как я. Но несмотря на это, каждый раз, когда я попадал в передряги, ты была рядом. Почему? Зачем? Девять лет прошло, Гель, почему ты всё ещё тут? Рядом? Почему я продолжаю слоняться за тобой тенью? Почему? Ангелина всхлипнула, продолжая смотреть на Максима. Она и сама не знала ответов на его вопросы. Просто чувствовала, что должна быть рядом. Всегда. Даже после всего, что между ними произошло. Вина? Возможно. Но больше – необъяснимая связь, которая тянулась между ними, словно невидимая нить. Их всегда притягивало друг к другу, тянуло, сводило вновь и вновь. То это общая компания, которая решила собраться спустя много лет разлуки, то колдовская работа, то битва сильнейших. Каждый раз их притягивало, каждый раз они находили друг друга среди окружающих. Ангелина не могла объяснить это никак иначе, чем судьба. И когда у Левина что-то случалось, она всегда бежала одна из самых первых на помощь. Когда он попал в передрягу с законом, никто не переживал за него, как переживала она. Никто не писал таких писем, какие писала она. Она. Она. Она. Каждый раз все по кругу. И всегда пути сходятся в одной точке. — Почему, Гель? — Это судьба,— прошептала она, кусая в кровь истерзанную нижнюю губу. Максим невесело усмехнулся, проведя рукой по небритой щеке. — Судьба, говоришь? Может и так. Только какая-то она у нас кривая судьба. Всё время норовит об камни споткнуться. Он подошёл к окну, выглянул в темноту. Метель утихла, но снег всё ещё падал, застилая землю ровным белым покрывалом. А она сидела в кресле, всё том же, стареньком советском кресле, в котором любила проводить вечера за книгой. Всё те же обои в несуразный цветок, которые когда-то были бежевыми, но со временем пожелтели, всё тот же ковёр и диван, всё тот же горшок с искусственными тюльпанами. И они остались теми же, тоже постарели, как и этот советский ремонт. — Я думала, ты давно сорвался,— прервала тишину Ангелина, поднимаясь с кресла. — Бывает,— подтвердил Макс.— Но не так, как было раньше. После выхода на свободу стараюсь больше не прикладываться к бутылке, как делал это раньше,— искренне ответил он, не переставая следить за снежинками за окном. — Я рада. Ангелина тихо, всё ещё помня, в каких местах скрипят половицы, подошла к Максиму, встала рядом и тоже посмотрела в окно, где плавными танцующими вихрями кружил снег. — Прости меня, Гель,— прошептал Макс, следя за её руками, которыми она уперлась в подоконник. Изящные пальчики с тёмным маникюром, кольца, браслет. Всё так привычно. Всё так по-ангелининому. По родному. — У всех бывают жёсткие падения, я давно тебя простила. Ты же знаешь. И ты прости меня,— тихо добавила Изосимова, постукивая пальцами по пластику. — Тебя-то за что? — За то, что не смогла выстоять, что не смогла сохранить. — Кого? — Нас,— ответила она и посмотрела на Максима измученно, виновато, так открыто, что у него перехватило дыхание. Максим молча накрыл её руку своей. Холодные пальчики вздрогнули под его большой ладонью, а ресницы её задрожали. Он смелее обхватил её руку и сжал так крепко, насколько мог себе позволить, чтобы не сделать больно. Ангелина еле заметно улыбнулась, посмотрев на их переплетённые руки. И внутри всё встало на свои места, в голове все мысли разложились по полочкам, а в горящей от боли душе сработали пожарные спринклеры, потушив пламя, от которого болела душа. Максим поднял руку, медленно, еле касаясь грубыми подушечками пальцев, дотронулся до её румяной щеки. Невесомо, еле ощутимо, боясь, что может спугнуть, что может перейти очерченную ей же черту. Но она не отпрянула, наоборот, прильнула к нему, словно кошка, ластилась к его ладони и смотрела прямо в глаза. Левин большим пальцем скользнул по нижней губе, очертил подбородок, сжимая всё ещё переплетённые пальцы. Их взгляды встретились. В глазах Максима Ангелина увидела столько боли и тоски, сколько не видела никогда раньше. Будто все эти девять лет он носил эту боль в себе, прятал глубоко внутри, не давая ей вырваться наружу. Или просто не хотел её показывать. А сейчас, в тепле старой квартиры, в тишине заснеженной ночи, вся эта боль вырвалась на свободу, затопляя их обоих. Ангелина прикрыла глаза, поддаваясь его прикосновению. Как же она соскучилась по этим рукам, таким сильным и надежным. По его запаху, терпкому и немного горьковатому, но такому родному. По его грубому голосу, но всегда способному успокоить ее. И дело ведь не в прошлом и общей судьбе. Дело в нём. Максим наклонился медленно, совсем незаметно, и коснулся вмиг пересохшими губами её макушки, вдыхая аромат её волос. Такой родной, до боли знакомый, будто и не было этих девяти лет. Будто и не было тех разлук, ссор, обид и проклятий. Будто они и не разъезжались, будто эта квартира не пустовала. Будто это был долгий сон. Ночной кошмар. Ангелина подняла голову, посмотрела в потемневшие глаза Максима, слегка приподняла уголки губ, сморщив носик, и приподнялась на носочки, положив руку на его плечо, касаясь шеи. Он улыбнулся в ответ, положив руки на её талию. Они долго смотрели друг другу в глаза и молчали. Долго, слишком долго. Так долго, что не заметили, как расстояние между ними начало сокращаться. И когда между их губами оставалось совсем ничего, когда они ощущали на них дыхание друг друга, опаляющее жаром, зазвонил телефон. Как обычно бывает. Всегда что-то должно помешать. Ангелина замялась, отстранилась, извинившись, достала телефон из кармана пальто, лежавшего на спинке кресла. Михаил. Конечно. Так всегда бывает. И Максим это видел, видел, что ей звонит мужчина, знал, кто он такой. Знал, что они живут вместе. Знал. И злился. Но не на неё, на себя. Ангелина перевела взгляд с телефона на Макса, и в глазах её читалась вина. — Тебе пора. Он тебя потерял. — Да, верно, — кивнула Ангелина, всё ещё держа в руках трезвонящий телефон. А потом он полетел на диван в противоположном конце комнаты, отключённый к чертям собачьим. — Он потерял меня.