перекресток кровоточил звездами

Феликс всегда думал, что умирать страшно и болезненно. Он представлял, как это происходит, сотни раз; думал, как минимизировать боль, если в старости станет амебным дергающимся в припадке дедом, и где достанет лидокаин, чтобы в руки вколоть и резать нормально так, с напором. Открытие, которое совершил Феликс первого апреля, как и многие великие открытия, являлось результатом хаотичного столкновения случайных событий — комичной шуткой в честь знаменной даты розыгрышей, каким произошедшее ему и показалось. Говоря иначе, совершено оно было по ошибке. Открытие Ли Феликса не было столь судьбоносным в масштабах человечества, да и к науке не относилось. Умирать оказалось не больно. — …Скорую, срочно!.. Феликс не может открыть глаза. Проматывая события за секунд тридцать до столкновения с машиной на большом перекрестке Сеула, переполненного криками, толпами, театрально прикрытыми ладонями ртами, он понимает, что переходил на красный. Подумал о своем, но не подумал, что его могут сбить. Разве что тормознуть резко и шлефануть матом. — Он живой! Медики здесь есть?! Возвращаясь к теме, Феликс замечает, что пока не умер. Он едва-едва, одной ногой туда, одной ногой сюда, между тем и этим. Двадцать пять лет — хороший возраст, чтобы уйти на тот свет, — ты вроде уже дорос до пика своих физических возможностей, а дальше только старение. Ли не больно. Скорее всего, дело в адреналине и шоке, но боль водой разливается по телу — ты ее чувствуешь, а дискомфорта она не приносит. Поэтому, если бы он умер, то вряд ли бы мучился. Голова только кружится юлой. День сегодня был солнечный и мягкий. Удар вышел отнюдь не таким, даже не запоминающимся, — Феликс вообще не понял, как машина его сбила, как очутился валяющимся на дороге с пульсацией по всему телу. С растекающимися мозгами на горячем от лучей солнца асфальте Ли понимает, что в момент гибели все становится безразличным. Люди часто боятся умереть и оставить за собой незаконченное дело, животных, друзей, недопитую кружку кофе на столе, но правда в том, что в момент катастрофы становится все неважно. Когда умираешь, ты умираешь, и тебе уже насрать на мир, а миру на тебя. Феликсу удается разодрать веки в скорой помощи. В детстве он завидовал Золушке, но карета настигла его в реальности, хоть и не совсем такая, какой он себе ее представлял. Кажется, врачи в машине ему что-то говорят, сирена долбит по ушам, звон в которых колокольный, словно Ли уже отпевают в церкви. И сознание он теряет медленно, с наслаждением, отрубается по кускам, мысленно задумываясь, все ли части его тела на месте или отсутствует нога. Без ноги жить не в кайф, но без руки было бы тяжелее. Там, в просторах его помутневшего сознания, не происходит ничего выдающегося, и жизнь тоже перед глазами не проносится, но звон… Звон Феликс слышит даже вне своего тела. Парень пытается прокрутить в голове моменты, где мог слышать этот звон, — знаете, словно кто-то бьет по колоколу или по барабану, но при этом еще и похоже на звуки пианино. Странная комбинация — пространственная, туманная. Феликс ее слышит, если сны в принципе можно услышать. Он слышит свой сон. Слышит, как шепот в его голове тысячами включенными телефонами с АСМР убаюкивает сознание, подбирается с разных сторон, загоняет в угол, заставляя молиться, чтобы он затих, а глаза открылись. Феликс умирать не хотел. Особенно первого апреля. Весенним теплым солнечным днем умирать позорно. Если бы сознание внутри сна можно было контролировать, он бы предпочел помолиться, придумал бы свою персональную молитву и повторял заевшееся «Господи, Господи, Господи, помоги, а», чтобы Господа от него затошнило, и он решил даровать еще один шанс и ему, и себе, дабы не выслушивать его предсмертную чушь. Открывает глаза Феликс уже не на перекрестке, на котором даже не смог запомнить ракурс колес ради сюжетной линии своей жизни, а в палате с бежевым потолком, по которому гуляют солнечные полосы, разрезая пространство пополам. — Ох, слава Богу, Вы проснулись… Бога Феликс все-таки заебал. Медсестра чуть улыбается, склоняясь над парнем, который щурится от яркого предзакатного солнца, кривя нос, словно перед ним поставили тарелку морепродуктов. Те должны были обитать в морских пучинах и никогда не попадать в людские тарелки — по его скромному мнению. — Как Вы себя чувствуете? Вот теперь дерьмово. Феликс пытается приподняться на руках, и молодая девушка помогает ему принять сидячее положение. — Как будто меня пережевал бегемот и выплюнул, — выхрипывает Ли, морщась. Тело особо не болит, но подташнивает. Медсестра подкладывает больничную подушку ему под спину, поинтересовавшись: — Может, открыть Вам окно? Феликс кивает, осматривая первым делом свое тело: руки, какие-то аппараты, иголку в вене, заштопанную пластырем. И не перестает морщиться в попытке привыкнуть к теплому, еще не горящему солнцу. Только начинает потихоньку заходить. — Сколько я… — Ли прокашливается, промаргивается. Еще бы проблеваться для профилактики. — Вы проспали чуть больше двадцати часов. Мощно. Но мало. Феликс предпочел бы, раз уж такое дело, отоспаться лет за пять. Заходящее солнце кокетливо ему подмигивает, как бы говоря «ложись-ка ты обратно», пока медсестра распахивает окно, и Ли жадно дышит полной грудью, удостоверившись в том, что легкие у него на месте. И тогда-то Феликс замечает, что в углу, напротив его койки, на неудобном стуле сидит темное пятно. — Я позову врача, — оповещает его медсестра, спеша на выход из помещения. А Феликс сощуривается, пытаясь присмотреться к силуэту на стуле, которое явно что-то вроде человека. Парень понимает это, когда незнакомец помахивает ему лениво ладонью, вычерчивает улыбки и пропевает соловьем: — С добрым утром, звездочка. Голосок и правда певчий. Даже не нейтральный, не среднестатистический, а высокий, странноватый, хочется попросить повторить еще раз, а то Феликс плохо смысл различает. Ли свободной, не упакованной в медицинские инструменты рукой давит на глаза, пытается восстановить зрение. Почему вообще в палате посторонний? Или сюда пригласили аниматора, типа, как детям, больным раком, чтобы развеселить? Тогда Феликс предпочел бы увидеть Джонни Депа. Но и больным раком он вроде не был. Феликс смотрит на свои руки, понимает, что нормально все видит, как через камеру, и лишь затем он поднимает свой взгляд выше, вцепившись в сидящего на стуле парня с закинутой ногой на ногу. Ли с тупым взглядом против чужой улыбки. Знаете, существует феномен о первом впечатлении. Оно насильственное, заставляющее нарисовать обобщенный портрет нового человека. Сложный такой феномен, при составлении которого люди склонны оценивать незнакомца по одежде, накладывать на него отпечатки, как на человека в военной форме. На него не только войны наложили отпечаток, так еще и общество. Впечатление складывается настолько быстро, что отмыться от него вовеки не получится. Ибо парень на стуле красив, как сам Бог. Если Феликс и молился, то, наверное, ему, потому что просто так в его палату больных такой человек не сошел бы. Только психически больных в качестве галлюцинаций. Ли запоминает этот момент как тот, который он будет вспоминать при следующей угрозе жизни. Мысли останавливаются, и Феликс смотрит на них, словно они чужие. Эта сцена неистовым вихрем врезается в сознание, заполняет его целиком, вытесняя все немое и неважное. Он пытается собрать из незнакомца человека, налепить на его скелет кожу. Феликс моргает, но силуэт мужчины не исчезает. Будто они в фильме, и на этом моменте камера медленно отъезжает в сторону, сосредотачиваясь на незнакомце, растекшемся на стуле в своем кожаном длинном плаще. Будь это правда фильм, Феликс поставил бы на паузу, чтобы утихомирить гормоны. Ли хватает одного взгляда, чтобы понять: он ужасен. Хочется найти в чужой скульптуре недостатки настолько, что у Феликса по пальцам бежит, потрескивая, электричество от желания все переворошить. Длинные, до плеч, темные волосы надо встряхнуть, растормошить, как собаку, дернуть за малет, вытащить изо рта писк. Не дать проспаться, чтобы синяки под глазами, узкими, темными, появились. Пухлые губы искусать до крови и обдать ветром, чтобы они обсохли. Еще разбить нос и пощипать кожу, проявить на ней недостатки, прорисовать синяки. Цепочку, доходящую до груди, сдернуть. Или придушить ею. Майку с глубоким овальным вырезом вытащить из-под широких черных брюк и скомкать. Пряди челки заправить за уши или прицепить к черепу заколками. Он слишком идеален, чтобы не хотелось его разрушить. Первое впечатление о нем выдувается, как раскаленное стекло, и застывает. У Феликса сейчас в голове одна извилина и та — пунктиром. Эта извилина, последняя в живых, вновь подает голос, подкрепленный ниспадающей улыбкой: — Обычно люди, насмотревшись фильмов, чертят пентаграммы или вызывают демонов на перекрестках, а не бросаются на них под машины. Оно разговаривает. И правда разговаривает. Рот шевелится. Губы, точнее. Шевелится язык. Голосом его соловьиный можно строить цирки, организовывать хоррор квесты и возбуждаться, когда актер в маске приковывает тебя цепями к стенам и шепчет холодом, мятой. Ему надо в лицо огрызнуться, а не ноги раздвигать. — Ты кто вообще? У Феликса с манерами туго. Он с тупыми глазами и приоткрытым ртом пялится на парня. Тот идеален как на первый взгляд, так и на все последующие. — У меня нет имени, можешь придумать. Хоть косиопеей назови. А, он больной. — У тебя не может не быть… Дверь палаты открывается. Феликс продолжает смотреть в глаза парня, не понимая, почему внимание и улыбка того концентрируются на Ли. Солнце избегает попадания на незнакомца, очерчивает лишь его длинные тонкие пальцы, одним из которых он постукивает по коленке и наблюдает за врачом, входящим в помещение с медсестрой. — Господин Ли, рад, что Вы очнулись. Феликс тоже. Не день, а подарок Всевышнего. Внимание на врача приходится переключить вынужденно. Ли кое-как слушает его, ловя короткие отрывки из его предложений, потому что мысли о незнакомце не отпускают. Феликс как будто в клетке под чужим напористым взглядом. Казалось, парень в углу улыбается, но улыбается он сквозняком, прицелом. Ожиданием. И небольшим раздражением. —…И это удивительно, потому что переломов у Вас не было, отделались ушибами, хотя по первому взгляду врачей скорой помощи ноги у Вас были сломаны. Пришлось проводить операцию из-за открывшегося внутреннего кровотечения… И все в таком духе. Феликс лишь нахмуривается. — Вы счастливчик, — подытоживает врач после осмотра парня. — Богом поцелованный, — хмыкает Ли, начиная думать, что это может оказаться правдой. Его сбила на большой скорости машина. Феликс, кажется, прокатился по лобовому. В смысле у него нет переломов? Он не чувствует себя так, словно его оперировали, — его тело вполне здорово. — Врачи тебе этого не объяснят, — шепчет незнакомец из своего личного уголка, но, что самое странное, ни врач, ни медсестра не обращают на него внимания. — Че?.. — роняет Феликс, взглянув на парня, но отвечает ему хирург: — Что? — Меня скоро выпишут? — резко спрашивает Ли, на что мужчина задумчиво смотрит на него. Пытливо так, переглянувшись с медсестрой. — Как Вы себя чувствуете? — Великолепно. На грани психушки. — А это кто? — пытает удачу Феликс, ткнув пальцем в угол палаты, и происходящее кажется ему розыгрышем, когда медсестра оглядывает помещение, уточнив: — Вы про кого? Блять. — Про парня. Феликс, пора бы тебе рот прикрыть. Потому что, судя по взглядам врача и медсестры, они начинают сомневаться в твоем психологическом состоянии, но, честно, сомневаться в нем начинает сам парень. — Ни про кого, — тут же добавляет Ли, пока не поздно, и отводит взгляд от угла. — Так когда меня выпишут? Завтра можно? К больницам за двадцать пять лет прикипеть Феликс не успел. — Вам бы пройти обследование и понаблюдаться еще… — начинает врач, но парень перебивает: — Я хорошо себя чувствую. — Мы посмотрим, — кивает в итоге мужчина, решаясь не спорить с только что очнувшимся больным, а просто молча делает какие-то пометки себе на бумажку. Феликс не чокнутый. Местами придурошный, но без серьезных заскоков. По скромному мнению, он был Пизанской башней: угол его отклонения от нормы — туристическая аттракция — кажется, что скоро ебнется, но радовать приезжих своей стойкостью продолжает. С ним все в норме. Он все ощущает хорошо и чувствует тоже прекрасно, на философско-похуистическом уровне, как и всегда. Нейтральная полоса. Взлет-посадка. Никаких крушений. Врач напоследок говорит ему: — Отдыхайте. Скоро будет ужин. Завтра посмотрим на Ваше состояние. Медсестра оглядывает помещение и выходит вслед за мужчиной, оставляя одиночную палату в распоряжении Феликса, пережившего автокатастрофу, и… Парня. Которого игнорируют все, кроме самого Ли. — Ты кто, блять? — уже на грани раздражения выпаливает Феликс, желая подорваться с места, прокатить до стула капельницу и впиться в чужие волосы. Галлюцинации не могут быть реальными настолько. Галлюцинации не живые, они бесформенные, бредовые, но Феликс не в бреду. Он обычно. — Может, для начала дашь мне имя? — предлагает парень, будто издалека подкрадывается. Из угла в прямом смысле. Феликс пытается подыграть. Пытается честно, не мухлюя. Он глядит на маленькую тумбочку у койки, замечая на ней части его вещей. Разбитый телефон, например. Ли молча берет его, пытается включить. Экран трещит, как и его менталка, но тоже работает. Феликс вбивает в поиске «топ сто корейских имен» и зачитывает первое попавшееся: — Тэджун. В значении «великий и выдающийся». — Следующее. А он привередливый. Сказал же, что любое. Феликс косится на него исподлобья, продолжая листать список в надежде найти имя в значении «клоун и его цирк уродов». От уродов незнакомец держится в стороне, но назойливость мухи к нему приписывается. Как назло, значения все слишком вылизанные. — Шиндэ. «Слабоумие и отвага», — зачитывает Ли, получая в ответ молчание. Кидает быстрый взгляд на парня, бровь которого скептически ползет наверх без улыбки, мол, ты серьезно? У него даже брови идеальные. — «Доверие и отвага», — исправляется Феликс, видя, как парень делает жест ладонью с ленивым: — Дальше. — Дальше ты идешь нахуй. Выпаливает Ли, но незнакомец даже не возмущается, протянув насмехательски: — На твой? О, Господи. — Хенджин. «Яркость и редкость», — проигнорировав чужой выпад, зачитывает Феликс, находя значение приемлемым. Яркий без уточнений, редкий явно. Редкий и незаметный, иначе Ли не понимает, какого черта его игнорируют все, кроме Ли. — Нет. — Да, — стоит на своем Феликс. — Отныне ты Хван Хенджин, созвучно… — У тебя отвратительный вкус на имена, — кажется, парень близок к тому, чтобы закатить глаза, но пока воздерживается от этого, предположив, что делать ему это придется еще часто. Феликс смотрит на него долго, мрачно, уверенный в том, что чужое шершавое, наждачное обаяние спиливает все острые углы его характера. Рот у незнакомца оказывается более грязный, чем казалось на первый взгляд, но все терпимо, покуда глаза не страдают. А глаза явно благословенны. — Критикуешь — предлагай, — говорит Феликс, но новоиспеченный Хенджин лишь жмет плечами, качнув головой, походу, уже заебанный еще толком не начавшейся перепалкой насчет имени. Он заебался на будущее. — Предлагаю тебе расчесаться. Ты, звезда моя, похож на камыш. Ненависть — слишком сильное чувство для того, кто видит человека первый раз в своей жизни. Но вот раздражение вполне приземленное, и Феликс его чувствует лучше любой боли. Он, умирая, переломы так не чувствовал, как раздражение. — Это ты меня сбил? — пытается угадать Ли. — Тот, кто тебя сбил, сейчас отдувается в участке. — Здорово, а ты кто? — Феликс теряет к водителю интерес. Он не сумасшедший, но Хенджин вздыхает тяжело, выдыхает сладостно-горько, набирает терпения себе в легкие побольше, потому что мозги-то кокипят. Мозги охуеть как покипят. У него — от злости, у Феликса — от неверия. — Давай постараемся без эмоций и на трезвую голову все обсудить, звезда… — У меня имя есть, — моментально перебивает Феликс. Хенджин прикрывает веки. Понятно. — Да мне насрать на твое имя, — выплевывает Хван и натягивает на лицо непоколебимую улыбку, в этот раз показушную и клоунскую. Его губам, к сожалению, она подходит. Какую бы морду он ни скорчил, красивым как был, так и останется. У Феликса это вызывает смешанные чувства. На грани умиления и отвращения. — Заткнись на секунду и выслушай меня. — Я умер? — Пока нет. Феликс кивает, поджав губы. — Славно. — Блять, — устало выдыхает Хенджин, а Ли, наоборот, сил набирается, готовый к марш броску по нервной системе незнакомца. — Ладно, я слушаю, — Феликс елозит на койке, складывает ладони друг на друга и впивает свой взгляд в парня. Готов к труду и обороне. К нервному тику тоже. Причесаться тоже не помешало бы, его светлые волосы скорее напоминают ершик, нежели камыш. Хенджин с подозрением и недоверием смотрит на Ли, выжидая, когда тот будет готов, и начинает потихоньку. С терпения. — Ты расценишь мои слова как полный бред, — начинает Хван нескладно. — Можешь накрутить себе что душе захочется, но ты не умер и не отъехал головой. Попытайся поверить в то, что я скажу, — делает многозначительную паузу. Свое «фи» Феликс не вставляет, и это уже хорошо, иначе бы Хенджин его блондинистую голову скрутил и выбросил в мусорку. — По общепринятым человеческим понятиям я демон… Если бы Феликс умел говорить восклицательными знаками, он бы очень громко, очень красноречиво ими промолчал. — Я в коме? — Нет, — Хван натягивает мирную улыбку на лицо. — Но если хочешь так думать, то думай, а то я, смотрю, мозги у тебя в противоположную сторону работают. — Охуеть, а ты ждешь, что я протяну руки, поклонюсь тебе, как сраные туземцы Солнцу, и скажу «о, мать моя Мария, отец его Иосиф, я ждал Господа, а на голову мне свалился сам Дьявол»? — повышает Феликс низкий, хрипловатый голос, и желчь из него выливается потоком бурным, но та разбивается о скульптуру на стуле подчистую. Хенджин не смеется, и чужие слова не спешит прервать. Ни в Бога, ни в Дьявола Феликс не верил, но зато представитель последнего очень даже верил в него. Точнее, в остатки его здравомыслия. — Врач и медсестра меня не видели. Без моего желания меня не могут видеть или слышать люди, помимо тебя, — пытается подойти с другого ракурса Хенджин, но Феликс может поверить в дьявольское происхождение парня только по той причине, что тот вылеплен богоподобным образом, ненастоящим, сюреалистичным. Пока он сидит на своем стуле и не двигается с места, Ли ни за что не поверит в его живучесть. — Я могу доказать свою «непринадлежность» к этому миру, но пока еще рано, — продолжает Хенджин. Феликс взмахивает руками, стопорнув парня резким: — Так. Ладно, здесь остановись. — Я еще не начинал. Да, Ли уже представляет, что в понимании этого ебанутого «я еще не начинал». Это как секс с порно-звездой — ты уже затраханный во все щели, обкончавшийся и еле дышащий, а тебе говорят «да я еще даже не начал». Вот так это ощущается. Сейчас Феликса выебут, но исключительно морально. — Так… Ли чувствует нервозность и легкую тошноту. Кто-то из них определенно поехал. Либо этот больной, либо Феликс правда ударился головой, что наиболее вероятно. Он ведь ударился. Разбил себе голову, судя по повязке на лбу. — Я живу в Сеуле, работаю графическим дизайнером, у меня дома рыбки… — У тебя рыбы? — со скепсисом переспрашивает Хенджин, но Феликс шикает на него: — Если они за сутки еще не сдохли, — и продолжает: — У меня есть друзья, родители, я живу на третьем этаже и все нормально, я не умер… — Пока. — А почему я, черт возьми, должен? — сбивается Феликс с ритма, вцепившись глазами в Хенджина и потерпев поражение от одного его вида. Кто-то из них больной. Тульпы так и создаются — их никто не видит, кроме обладателя воображаемого друга. Это шизофрения, а Ли уверен, что здоровый, и заебы его далеки от такого. Он слышал, что даже люди с шизофренией понимают, что их галлюцинации ненастоящие. Хенджин в своем углу слишком живой, но далекий, не близкий в прямом смысле. Он практически не шевелится. — Потому что ты не пытаешься меня послушать, звездочка, — из этого угла раздается голос. Голосу этому Феликс «звездочку» прощает смиренно, набираясь терпения. Ли нервно дергает заусенцы на пальцах, решая прийти к следующему: — Хорошо. Я слушаю. — Да не слушаешь ты, — ворчит Хван, но Феликс настраивается серьезно: — Если я буду слушать твою шизу, я сам окончательно свихнусь, — а вот изо рта вылетает другое. — Да не шизик ты, — терпение незнакомца натягивается струной. Видно по тому, как мысок ботинка на небольшом каблуке начинает дергаться. — Это все равно что убеждать меня в том, что планета плоская. — Я постараюсь это сделать, — обещает Хенджин и улыбается. Он улыбается, не улыбаясь. Он так умеет — Феликс уже понял — по-сковзному, незашитостью, незалеченностью, прозрачностью. Без искренности. Улыбка как маска на лицах клоунов — нарисована. Дверь в палату осторожно открывается, и Ли обращает внимание на женщину с подносом больничной еды в своих руках. Есть надо, а вставать нельзя. По крайней мере, со слов врачей, которые немного не понимают, что с телом Феликса не так. Должно быть «не так», а у него все «так». — Я заберу через время, — говорит женщина в возрасте, ставя поднос с небольшими ножками по бокам ног Феликса, чтобы тому было удобно. И не замечает Хенджина, игнорирует. Последний следит за реакцией блондина, медсестры, раздумывая короткое мгновение, а после отводит руку в сторону стены и стучит по ней костяшками два раза. Феликс обращает внимание на звук вместе с женщиной, но та быстро теряет интерес, не заметив ничего примечательного. Собирается уже отходить от койки. Стук повторяется. — Да что ж такое, — ворчит медсестра. — Это Вы стучите? — обращает внимание на Феликса, который поднимает ладони, мол, я вообще бы стены не коснулся. А Хенджин с улыбкой стучит по стене еще два раза, обратив на себя внимание женщины. — Может, за стеной стучат? — подыгрывает Ли, кинув сощуренный взгляд на издевающегося Хвана. Ебаный, блять, бред. — Да не может быть, звук точно отсюда, — медсестра по своей же воле начинает доказывать Феликсу здравость его ума. — Эй, звезда, ты же понимаешь, что мой голос она не слышит? — издевательски тянет Хенджин, и Феликс шипит: — Я сейчас кину в тебя поднос. — Простите? — медсестра тут же оборачивается на Ли, который в ужасе машет ладонями, испугавшись. — Нет-нет, простите, я не Вам это говорил, не подумайте… — А кому? Призраку? — она хмурится и, цокнув языком, качает головой. — Бессовестный. Хенджин впервые пускает смешок. Настоящий, не натянутый насильно, словно перед ним в зоопарке бесится макака, и постукивает по стене на этот раз три раза. Медсестра взъедается окончательно, направившись к выходу. — Все, хватит с меня. — Молодец, ты довел медсестру, — поджимает губы Феликс, стоит двери в палату захлопнуться. — Главное, что не до оргазма. Феликс не может определиться, чего именно ему, простому смертному, хочется, когда он смотрит на человека, которому сам дал имя, сам назвал, как домашнего питомца. Придушить из жалости, чтобы не мучился, или придушить с нежной похотью, сексуально прижав к стене, мягко и неумолимо стискивая горло. Или быть придушенным им. Потому что Хенджин ублюдок, как выяснилось, тот еще, а характер у него не такой статный, как осанка. — Ты не тронулся умом, — переключается Хван на более серьезный настрой. — Иначе, по твоей логике, тронулись все четыре человека разом. Если хочешь, считай это комой, в которой у тебя реальная жизнь, — и добавляет тише, себе под нос: — Только ты не в коме. Феликс однажды задал другу вопрос: «Если бы я узнал, что сверхъестественное существует, и пытался бы тебе это доказать, ты бы смог мне поверить? При том, что я всегда был психически уравновешенным и говорил бы с тобой на полном серьезе?». Тот ответил, что, наверное, да, смог бы. Но Феликс, попав в такую ситуацию, не верит даже себе. Это, очевидно, адекватная реакция человека — подозревать и сомневаться. Но и люди не сразу для себя космос открыли, правильно? Когда-то они и огонь считали божественным началом, водили вокруг него хороводы и танцевали с бубнами, дожди вызывали. Познавали новое. Ли пытается, честно. Настраивает себя на то, что, окей, предположим, Хенджин не пытается ему врать. Люди-то его и правда не видят, хотя он мог бы счесть это пранком от друзей. Только друзья не в курсе, что он в больнице. Вряд ли в курсе хоть кто-то, потому что врач просил позвонить кому-то из родных. Феликс сейчас с демоном, и беседа у них не клеится, как дурацкая детсадовская поделка. Края рваные, пальцы липкие, бумага мятая, и воспитатель снисходительно улыбается этой бездарности. Но Дьявол не должен выглядеть, как Бог. Как скульптура античности. А он выглядит. — Хорошо, — в очередной раз говорит Феликс, стоя сейчас на перепутье. — Я тебе поверю. Постараюсь воспринимать тебя серьезно. Тяжело воспринимать серьезно фарфоровую куклу. Ли хочется попросить его встать попрыгать для правдоподобности, подергать ногами, самому оценить масштаб бедствия. Масштаб самого Хенджина с ног до макушки, увидеть, что там в нем внутри. Его туша содержит грамм сарказма, минус десять терпения и улыбку снисходительную, замученную даже. Снизошел Хван до Феликса в прямом смысле, пока тот переключает внимание на скудную больничную еду. — Так ты… Демон, — пробует Ли произнести это вслух. Звучит уебищно. — По человеческим меркам, — поясняет Хенджин, сложив ладони на коленке. — Люди называют таких, как я, демонами. — Я заключил сделку? — бубнит Феликс с ложкой во рту. — Душе моей кирдык? — Ты меня слушать будешь? — Хенджину этот диалог напоминает попытки развлечь шестилетнего ребенка с признаками СДВГ. — У меня времени в запасе полно. — Если ты продолжишь, этот диалог затянется на столько, сколько люди не живут, — улыбается Хван въедливо, не дергаясь. Попробует — и тут же окажется у койки пострадавшего, впившись в его шею пальцами. Душа и выворачивая. — Хорошо, ты демон, — соглашается Феликс. — Рад, что ты уяснил хотя бы это. Нет. Они не сработаются. Мир треснет, но совместного «чего-то» у них не выйдет. Они как магниты наоборот — их отталкивает, а не притягивает, но кто-то настойчиво пытается соединить их, поборов сопротивление. Когда Феликс выходил из дома, он не знал, что Вселенная отправляет его не на шоу по выживанию, а на свидание с пожирателем душ. У Ли с собой ни презервативов, ни вина, ни розы в зубах, поэтому он скалится и ощетинивается, пытаясь прикинуть, что делать с незнакомцем. Хотя скорее, что тому делать с Феликсом. — Ты питаешься душами? — Ли спрашивает первое, о чем думает. — Да. — Пиздец, — тут же выпаливает Феликс, сдержав истерический смех, потому что он пытается, искренне пытается воспринимать ситуацию всерьез, но выходит ломко. — Мы паразиты, выживающие за счет людей, — Хенджин продолжает поддерживать серьезность диалога, и пытается подобрать сравнения, которые парень поймет. — Души принадлежат исключительно людям. Считай, что демоны — обратная ваша сторона. Нет людей, значит, нет демонов. — Что вообще подразумевается под душой? — Феликс старается на парня не смотреть, а поесть нормально, без шока. — Жизненная энергия. Человек — существо наполненное и многогранное, у него формируется какая-никакая душа, как вы это называете. Есть люди, у которых душа плохая и у которых хорошая. — Поподробней, — просит Ли. Он ощущает себя на спиритическом сеансе, слушающим байку или страшные истории ночью во дворе. — Люди без увлечений, без страсти, апатичные обычно какие? — сегодня у них викторина. — Скучные? — Феликс начинает в ней участвовать. Уже хорошо. — Бинго, — щелкает Хван пальцами со скучающим видом. — И душа у них скучная, сырая, и ничего из нее не слепишь особо. Души как слайм. Чем он больше, тем на больше частей его можно разбить. Одна хорошая душа может быть разделена на пять частей и отдана новым людям, — подбирает формулировку. — Детям, в общем. А если душа плохая, то она останется маленькой и никому ненужной. Из нее мало что получится. Ей даже не насытиться. — Круговорот душ в природе, — кивает Ли, ловя себя на мысли, что потихоньку в диалог начинает втягиваться. Даже если не верит, то воспринимает информацию в качестве аудиокниги. Или лекции по мифологии. — Это странно. И нелогично. Хенджин в итоге закатывает глаза. — Ты же не ищешь логику в существовании медуз. Ты просто принял как факт, что они существуют. Точно так же и со всем потусторонним — оно просто есть и связано с человеческим миром неразрывно. Просто ваш мир, человеческий, коснуться его не может. Да тут странен сам факт его формулировки. «Ваш» мир. «Человеческий». Феликсу заведомо тяжело это воспринять, потому что он слышит это в прямом смысле от человека. Голова, руки, ноги — все на месте и работает, а голова у Ли — нет. Он, дозапихав в себя еду, убирает поднос на тумбочку и полностью переключает свое внимание на парня. Лучше бы не переключал. Его нахождение здесь — издевательство над эстетическими вкусами Феликса, но внимать словам, а не движению чужих губ, приходится насильственно. — А ангелы есть? — спрашивает Ли. Теперь издевается он. — Нет, — нос Хенджина чуть-чуть дергается. Феликс уверен, что он хотел сморщиться. — По-твоему, что делают ангелы? — саркастично спрашивает, но Ли непробиваем. — Даруют жизнь? Хван молчит ровно три секунды, а потом губы его растягиваются в клинической улыбке. — Ага, а еще что? Напевают тебе колыбельную в церкви на фоне органа? Если бы ангелы выглядели, как Хенджин, и пели колыбельные, Феликс посчитал бы это Раем. Когда до одури хочется слушать и смотреть. Когда отвернуться физически больно, даже позвонки шейные скрипят, будто шею сворачиваешь. Смотреть на Хвана, на каждое его микроскопическое движение можно бесконечно, но главное, чтобы он при этом не разговаривал или вообще говорил на другом языке. Понимать его не хочется. — Демоны не заключают сделки и не выполняют никакие условия в обмен на человеческие души, — любезно поясняет Хван. — Мы как грифы, трупоеды, падальщики — мы чистим души, а не обрываем их существование. Каждой душе положен свой срок. Энергия есть у всех живых существ, но она мала и незначительна, поэтому справляется сама. А человеческая энергия настолько массивна, что преобразуется в душу и становится бесконтрольной, у нее своя воля, — судя по молчанию, исходящему от койки, Феликсу опять нужен приземленный пример. — Представь, что корова резко обрела самосознание и теперь умеет открывать двери, любит смотреться на себя в зеркало, анализирует людей и учится решать алгорифмы. Теперь за этой коровой нужен глаз да глаз, потому что она слишком умная. Даже когда собаки учатся открывать двери, то замки усиливают, чтобы она не удрала куда-то. Она становится более самостоятельной и бесконтрольной… — Все, теперь дошло, — прерывает его Феликс. — И демоны зачастую питаются именно маленькими «скучными» душами, и заодно очищают мир от избытка людей. — Да, — с облегчением выдыхает Хенджин. — Ага, — соглашается Ли в ответ, дернув бровями. — А я тут каким боком? — О-о, — Хван довольно тянет. — Вот это самая интересная часть. То есть до этого была скучная? Так, легкий разогрев перед забегом. Мозги покипят, но какая-то картина в голове Феликса образовывается. Как говорится, если вы квантовый физик, не способный объяснить ребенку, чем вы занимаетесь, — вы шарлатан. Если судить по этому высказыванию, Хенджин не сказочник и не фокусник. — Помнишь мои слова о том, что душа бесконтрольна? — Ты сказал это минуту назад. — Так вот, — проигнорировав саркастичный выпад, начинает парень. — Представим, что Ад и Рай существуют… — А их нет? — Ты тупой? — тут уже взъерошивается Хенджин, повышая тон своего певчего голоса. — Я только что тебе говорил о перерождении душ, так как, по-твоему, может существовать ваш Ад и Рай, если души перерождаются, блять? Феликс даже притихает. Не потому, что его задели, а потому, что он и правда херню какую-то сморозил. Вполне логично, ладно. — Ладно, продолжай. — Ты знаешь, что такое лимб? — откатывается к неозвученному вопросу Хенджин. — Пограничье? — хмурится Феликс задумчиво. — Типа, место между жизнью и смертью, где душа застревает. Судя по сверкнувшим глазам Хвана, он от этого ответа готов биться в экстазе, словно умнее ничего в жизни не слышал. Хенджин дергает указательным пальцем, мол, да, попал прям с точностью снайпера, ни добавить, ни убавить, и, хитро улыбнувшись, кивает. — В историю можно войти, а можно и вляпаться. Вот ты вляпался. Феликс делает медленный вдох. Медленный выдох. Если бы существовали чемпионаты по дыхательной гимнастике, он взял бы золотую медаль. Он додышался бы до самой Олимпиады. — Короче, душа моя в этом лимбе, да? — со смирением говорит Ли, вот только не верит. Он сам при себе, чувствует все так же, как и раньше. Ничего его не пошатнуло, ничего его не поменяло. — Типа, автомобиль влетел в меня, а душа вылетела из меня? — Ты знаешь, что черные дыры не видно? — викторина продолжается. Хенджин мог бы с такими вопросами податься в учителя младших классов, даже собой гордится, потому что опыта в объяснении таких вещей у него до сегодняшнего дня не было. — Черные дыры просто рисуют черными, чтобы люди их воспринимали как что-то материальное, опасное, как что-то, куда может засосать. На деле же черные дыры не черные — это пространственная невидимая дыра, скачек давления, массы, всякой такой чепухи. Или как подводный водоворот. Сверху его не видно, но если заплывешь на него, то тебя потянет ко дну. — Я понимаю, да, — кивает Феликс. — Лимб похож на это? Это как дыра в пространстве? Хенджин помалкивает. Этот блондин не понял ничего про души и ангелов, зато как уловить тему разреза пространства, так он с радостью. В школе, скорее всего, он был тем самым учеником, который неправильно решал уравнения, потому что терял в них минусы, зато сложные формулы применял идеально. Отличительная тупость. — Да, — Хвану ничего не остается, кроме как согласиться. — По такой логике, если душа человека неконтролируема, то если он умирает или оказывается на грани жизни и смерти, его душа как бы вылетает? Теряется? — собирает по кускам свои догадки, исходя из информации, данной ему. — Да, — кивнув, парень поясняет: — И когда душа теряется, она преобразуется в кое-что темное, как болотная трясина. Это будет тяжело уловить, но душа создает брешь между миром человеческим и потусторонним — третье пространство. Это аномалия. Ошибка. — И как она выглядит? А вот тут уже Хенджин улыбается, обещая: — Ты увидишь. Хуево. Очень хуево. — Я не смогу тебе этого никак объяснить, пока ты с аномалией не столкнешься, — объясняет Хенджин. — Но столкнешься ты с ней в любом случае, поэтому находиться я буду рядом с тобой беспрерывно. — Чего? Феликс прикусывает ноготь и окидывает мысленным взглядом свои подсознательные леса. Ищет, под какой сосной прикопать свою гордость. Хенджин же, хоть и выглядит беспечно, звучит далеко не так. Его улыбка вмиг падает, взгляд слабеет, темнеет, и то, что он произносит, не похоже на детский лепет. Это предупреждение, горящий знак «стоп» в темноте. — Лимб не опасен сам по себе, это обычная перевалочная станция, но аномалии смертельны для человека. Не за всеми душами можно уследить, поэтому аномалии разрастаются, и проблема эта гораздо более серьезная, чем тебе сейчас кажется. Это как если бы озеро, в котором купались люди, постепенно заполнялось бы водоворотами и стало в итоге смертельным для людей, — Хенджин говорит это не из-за беспокойства за жизнь парня, а для его же понимания. Да, с этими пространственными дырами люди ничего сделать не могут, но Феликсу надо осознать опасность проблемы. — Мы не только «перерабатываем» души. Наша цель не допускать, чтобы аномалии разрастались, потому что чем их больше, тем больше людей в них попадает. А если человек попадает в аномалию, он в ней и умирает, а сама аномалия разрастается. Душа же застревает, просто растворяется. — Типа, вы вытягиваете душу из аномалий? — сощуривается Феликс. Вот теперь мозги кипят. — Да. Если человек попал в аномалию, его нужно спасти как можно скорее, иначе и душа его исчезнет, и человек жизни преждевременно лишится, и аномалия разрастется. Водоворот был маленьким, а потом стал большим, — вновь приводит очевидный пример. И замолкает. Тишина становится неловкой, засасывающей. У Феликса голова, разбитая, между прочим, перебинтованная, кипит. Зрачки его смотрят в одну точку, сквозь Хенджина, который спокойней самого Будды. Он словно кладет на всю ситуацию хуй — настолько показательно, что Ли мог бы встать на колени и взять его в рот, если бы не вся ситуация целиком и полностью. Здравствуйте, меня теперь зовут Хван Хенджин, я Ваш персональный демон (или шизофрения), Вы можете меня вообще не звать, потому что я тут, рядом, и я услышу, даже если Вы прошепчете, и даже если просто обо мне подумаете. Интересно, Хенджин слышит мысли? Потому что смотрит он так интригующе и зловеще, что Феликсу приходится поменять все сравнения местами. Он молился своему спасителю, а увидел рога и хвост. Фильмы врут. Ни рогов, ни хвоста, ни даже крыльев за Хваном не наблюдается, но красота его теперь встает на свое место — дьявольское. Он не Бог, даже не его сторонник. Бога не существует, но и Сатаны, судя по всему, тоже нет. Бедные верующие. Феликс им соболезнует, но еще больше соболезнует себе. — В общем, душа моя хер пойми где, — Ли говорит, продолжая смотреть туманно, рассекая своим взглядом все пространство. — Да, — любезный ответ. — И я в любой момент могу попасть в аномалию и умереть. — Да. — А ты должен быть рядом, чтобы успеть меня спасти. — М-м, да, — мурлычет. Феликс, наконец, находит силуэт парня зрачками, впивается в него вопросительным знаком. — И че мне с тобой делать вообще? Хенджин этого вопроса ждал с момента, как здесь сидит. Солнце давно окрасило палату распустившимися оранжевыми тюльпанами, а он все ждал и ждал, чтобы сказать: — Ко мне прилагается инструкция. Как к сбору шкафа. — Я не умею собирать шкафы даже по инструкции, — автоматически вырывается из Феликса при одной только мысли о том, что человек в нескольких метрах от него, сидящий на своем блядском стуле, проведет с ним неограниченное количество времени. Глядя на него, Феликс готов уверовать. Но пока не до конца — Хенджин же не двигается, прирос к своей обители, еще не подтверждена его способность хотя бы ходить. Полноценной картины нет, и Ли боится ее в своей голове уложить. Если Хван сползет с места, Феликс чокнется. — Я научу, — любезно предлагает существо. Конечно, научит. В какой позе? Раком или коленно-локтевой? Улыбка его доверия не внушает, но Феликс сам себе доверия не внушает. Он своим рукам не верит, голове теперь тоже. Последнее, что его спасает, — расстояние между ними. Если оно сократится, Ли станет ближе в потустороннему, душа его отправится… Ну да, Рая и Ада нет. Никуда, короче, не отправится. Нахуй. — И… — закат неумолимо стремится к отметке «ноль». Феликс постукивает пальцами по одеялу. — О чем поговорим? Хенджин ведет неоднозначно плечами. — Не знаю. Это у тебя вопросы, не у меня. У Феликса их тьма. Такая куча, что ее разбирать можно до конца жизни. У него с каждой секундой по новому вопросу прибавляется, но он пытается остановиться на каком-то одном. Например, почему ты выглядишь так? — Потому что я такую внешность выбрал? А, Феликс спросил это вслух. Вслух же? — Что-то не устраивает? — Хенджин скептически выгибает бровь. Умеет он так лихо ее исчервячить, что начинаешь подозревать за собой грешки, о которых и не думал до этого. В том-то и проблема, что Феликса не просто все устраивает — он такую внешность ни у одного человека на земле не видел. Конечно, он встречал поистине прекрасных людей, да на него с экрана магазинов, витрин, телевизоров на улице такие смотрят — все как на подбор модели: что мужчины, что девушки. Ли и зеркалом пользоваться умеет — он не обделен критическим мышлением, и знает, что природа его ничем не обделила, но Хенджин… Его внешность хочется разобрать. Узнать, как она крепится к скелету, на чем строится. Это лишь личное мнение Феликса, но если идеал есть, то вот он, перед ним. Может, это что-то типа бонусного пакета, премиум подписки? Ваша душа гуляет не пойми где, в качестве компенсации прилагается комплимент от шефа. — Разве что твой характер, — фыркает Ли, искренне надеясь, что демон и правда мысли не читает. Какой спектр его возможностей вообще? — У тебя он тоже не подарок, — вторит ему Хенджин. — Демоны выглядят, как люди? — продолжает развивать тему Феликс, сползая по подушке ниже. Норовя зарыться под одеяло. — Нет, мы как бесформенные тени. У каждой свой темперамент, мы же все-таки связаны с людьми. Но в человеческом мире мы принимаем людское обличие, — услужливо поясняет Хван. — Вместе с одеждой? — окидывает его Феликс взглядом с головы до ног. — Пока ты дрыхнул, я стащил ее из магазина. Или ты хотел увидеть меня голым? Спасибо, дорогой деспот, Феликс об этом даже не задумывался, но только что начал. — Я вообще тебя видеть не хотел. — Взаимно, — с кошачьим прищуром улыбается парень, давая Ли понять, что из всех возможных вариантов демон ему достался строптивый. Кому-то лимонов ящик, а кому-то от хуя хрящик. То, как он досаждает Феликсу, похоже на назойливость заигравшегося кота, который цапает хозяина за пальцы. И это существо должно его спасать? — А как душу мою назад вернуть? — меняет тему Феликс на свою сохранность. Почему-то задумывается над этим только сейчас. Это, конечно, здорово: лимбы, демоны, души, энергии, водовороты, но ему-то что делать? Простыми словами, надолго ли ты с ним, демон? — Понятия не имею. Фантастика. — Ты сейчас серьезно это? — сощуривается Феликс. Но реакция Хвана не меняется. То ли он хорошо скрывает нервозность, то ли ему просто до слез похуй — неважно. Улыбка его нечитаемая, Ли еще предстоит пройти практику по нахождению между этими улыбками отличий. — Да. Я понятия не имею, что с тобой делать. Кажется, в улыбке, которую Феликс видит сейчас, сокрыта пассивная агрессия. Вряд ли Хенджину как демону нравится такое положение дел, и он раздражен не меньше самого парня. Они сейчас оба жертвы обстоятельств. — Обычно люди просто попадают в аномалию. Но ты после аварии никуда не попал. Я не вижу ни дату твоей смерти, не чувствую твою душу. Она как будто где-то рядом летает, но я не могу за нее ухватиться… — Дату чего? — промаргивается Феликс. — Каждому человеку положена дата смерти. Он умрет в назначенный ему час — не раньше, не позже, — Хван ломает ему мозг с концами. Бесповоротно. — Судьба людей не контролируется, если ты об этом успел подумал. Ничего не предрешено, кроме даты их смерти. Человек может стать хоть космонавтом, хоть флористом, но умрет в одно и то же время, только по-разному. Это помогает нам вовремя ловить души и перенаправлять их. Пиздец. — И когда я должен был умереть? — вряд ли Феликс хочет знать на это ответ и, слава Богу, Хенджин ответа не дает, пожав плечами. — Не знаю. Я здесь только потому, что ты как раз не умер, поэтому, вероятно, сегодня ты и должен был откинуться. С первым апреля, — и с тихим, горестным вздохом добавляет: — Ты ничего странного не видел, когда тебя машина сбила? — Колокольный звон слышал, — припоминает Феликс свое пребывание на асфальте. Там, где он даже глаза не открыл. — И шепот. — Шепот? — с куда большей заинтересованностью спрашивает. — Ну, словно тысяча тихих голосов мне что-то говорят, но я не могу разобрать их. — Странно, — хмурится. — Получается, твоя душа просто вылетела. — Конечно, решила проветриться, — криво усмехается Феликс. Ситуация такая же кривая. Будто полоса, что шла ровна, а потом рука дрогнула, и весь рисунок испортился. Ли особо не трогают слова о том, что он должен был умереть вчера, потому что понимал это, когда в прямом смысле умирал. Но вот сама мысль о том, что дату смерти не избежишь, как бы ни пытался, угнетает. Если бы Хенджин мог ему сказать новую дату гибели, Феликс ее бы знать никогда не хотел. Каково жить с этим знанием? Каково бы было каждый год проживать тот день, в который ты умрешь спустя лет десять? Или уже через два года. Любой не тревожный человек стал бы таким. Меньше знаешь, крепче спишь — это о таких ситуациях. — Ты говоришь, что не должен допустить, чтобы моя душа умерла в аномалии, — повторяет Феликс. — Но и дату моей смерти теперь не знаешь. А если я умру в реальности? Ну, в человеческом мире? Например, завтра на меня кирпич упадет. — Я перекрещусь, — улыбается Хенджин довольно. — И выдохну спокойно. А он святотатствует. — Короче, если мне будет угрожать террорист, ты мне не поможешь, — поджимает Феликс губы. — Это моя нынешняя мечта — чтобы ты, звезда, умер обычной смертью. Твоя душа в таком случае вернется к тебе, а я смогу ее мирно забрать. — Скудная у тебя мечта. Хенджин впервые меняет положение тела. Он укладывает руку на колено, подпирает костяшками подбородок, уголки губ его тянутся мягко, плавно, по-кошачьи, и он шепчет заговорищески: — Благо для всех и для каждого — вещи разные. Пока что благо не ждет ни одного из них. Их коммуникация напоминает соревнование. Но Феликс в этой ситуации не понимает одного: — Что мешает тебе зарезать меня? У Хенджина ответ на это ленивый: — Я не могу вмешиваться в жизненный цикл людей. Это против правил. Феликс уверен, что уже за сутки нахождения бок о бок с ним демон этими правилами пренебрегнет. Найдет обходной путь. Закатное солнце все ниже, атмосфера в помещении тоже ниже спускается. Ли не чувствует себя напряженно, но чужие глаза, смотрящие прямо ему внутрь, все же настораживают. Феликсу тяжело до конца поверить. Не поверит, пока не прочувствует на себе, пока доказательства не будут в рядочек лежать перед ним. Даже если это кома, все в ней слишком настоящее и материальное, ничем от обычной жизни не отличающееся. Ли вздыхает тихо, запрокинув голову и вперив свой взгляд в потолок. Пиздец. Это, получается, Хенджин будет следовать за ним всюду? Вообще без передышки? Даже у теней есть свойство исчезать, когда попадаешь в темноту, а этот черт не исчезнет. Феликс ебнется. — Вопросов пока нет? — звучит издалека. — Есть, — но Ли продолжает плевать в потолок. Он уже чувствует себя вымотанным в край. Тяжело сконцентрироваться на чем-то, когда тебе пытаются доказать, что планета-то правда плоская, а не круглая. Ты противишься, фыркаешь, смеешься, но потом тебе приносят доказательства. Их пока мало, как и веры, но фундамент под ногами пошатывается. Трещит мелко-мелко. — Почему за столько лет ни один человек не доказал существование демонов? Например, если вы спасете душу из аномалии, — хмурится в недоумении Феликс, глядя в потолок. От созерцания Хенджина глаза порядком устают и ноют. — Если мы ее спасаем, она продолжает жить дальше, ничего не помня. Ладно, может, у Хвана терпение не такое уж и слабое. Даже сам Феликс заебался от такого количества вопросов, а незнакомец на них еще и отвечает. Похвальная выдержка. Дьявольская. — Ты сказал, что без твоего желания люди тебя не видят, — прокручивая их диалог в голове, цепляется за эту фразу Ли. — Я могу стать видимым для людей в любой момент, но даже если такое и произойдет, они меня забудут, как только я пропаду с их поля зрения. — Но люди же не могут забыть ситуацию. Например, если ты изобьешь кого-то, — выдвигает свой вариант Феликс. — Ситуацию не забудут — забудут мое лицо и мой образ. Так же, как забываются незнакомцы, которых ты видишь каждый день на улице. Сползает Ли вниз с концами. Умещает голову на подушке, глядит вверх, на темнеющий бежевый потолок. В палату через открытое окно валит легкая прохлада, остужая чужой пыл. Феликс глядит задумчиво. Если посмотреть на ситуацию с реальной стороны, если поверить словам Хенджина целиком и полностью, примерить на себя происходящее, это все даже прискорбно. — Это грустно, — тянет Феликс, но ему вторит из темного угла безразличный ответ: — Для тебя. — Нет, — качает Ли головой. — Это просто грустно. — Нет, ты просто ударился в сентиментализм. Нечего грустить, я даже не принадлежу этой части мира. Это и грустно. Но испытывать жалость к демону в понимании Феликса — все равно что оглаживать сломанный стебель цветка. Он живой, очень привередливый. Растения всегда казались Ли такими — с характером. Как млекопитающие с собственным нравом, набором качеств. Если цветку что-то не нравится, то и цвести он не будет. Но стоит ли нервов испытывать к растениям сострадание, если те погибают? Людей больше гложет потраченное на выращивание время, нежели сам цветок. Феликс старается не погружаться в дебри своих эмоций сейчас, все и так слишком спутанно. Он смотрит с перспективы человеческой морали, своих устоев и понятий, что, наверное, неправильно в отношение чужеродного существа. Может, жалеть Хенджина это как жалеть медузу. Или стрекозу с отрезанными крыльями. Как пожалеть человека из-за поцарапанного колена, а в ответ получить «себя пожалей», потому что поцарапал колено и поцарапал, что из этого спектакль разводить? Присутствие Хенджина в углу ощущается стерильностью бинтов, антисептиком и пластиком. Имя зудит — чешется, жжется, не достать. Это имя — что-то вроде пластыря, леденца после приема у врача. Вот тебе в награду за страдания. Подавись именем, которое сам же Феликс ему и приписал. С людьми так не делают — их имена принимают такими, какие они есть. Люди имена могут менять. А Ли назвал его как нового питомца. Питомцы имена менять не могут. Им на имена вообще плевать. — Как появляются демоны? — выплевывает в потолок Феликс, ощутив неприятную пульсацию в голове. Если демоны являются обратной стороной человека, то последние же должны быть замешены в их рождении? Это очень странно. Структура мира меняется. Все не такое, каким казалось, но лучше не думать. Думать о паранормальном — как думать о космосе. Свихнешься. Но космос далеко, а потустороннее близко. Феликс ловит себя вдруг на мысли, что правильно делал, когда боялся теней, насмотревшись пугающих картинок в интернете. Он не понимает до сих пор, что под аномалией подразумевает Хенджин, но сам факт их существования уже доказывает наличие угрозы там, в тенях, в темных скользких проемах, заброшенных зданиях. Людей всегда стоит боятся. Они достанут даже с того света. — Мы расщепляемся. Мы, как и все в мире, имеем свой конец, — спокойно доносится из угла. — Чем старше и опытнее демон, — Хенджин вздыхает, смиряясь с тем, что от слова «демон» его вскоре будет тошнить, — тем на большие части он себя разрывает. — Как со слаймом? — у Феликса с аналогами лучше, чем с фактами. — То есть с большой насыщенной душой? — Ага, — лениво бросает Хван. — Демон расщепляется на множество частей, и каждая из них становится новым юным демоном. Как если бы женщина родила сразу шестерых или больше детей. Феликс хочет спросить «а тебе лет сколько? Насколько ты стар и опытен? Когда расщепишься, когда исчезнешь, канешь в небытие?» Но Ли почему-то молчит. Пока это не то, на что хочется знать ответ. Помолчав неопределенное количество времени, Феликс тихо спрашивает: — Это больно? Расщепляться. Хенджин чутка устало, по-прежнему лениво протягивает: — Не знаю. Никто не узнает, пока сам не расщепится, — он отводит взгляд в сторону окна, глядя на то, как в многоэтажном доме напротив лучи закатного солнца отражаются красными разводами. Плывут, как солнце плывет по стеклу. Медленно, миражом в пустыне. — Умирать больно? — вдруг спрашивает. Конечно, больно, он знает. Он видел, как умирают люди. Не души. Люди. — Больно, — подтверждает его мысли Феликс. — Это мне просто повезло. Если бы я умер, это была бы спокойная смерть. — Ты бы умер тупо, — хмыкает Хван. — Феликс умер, друзья, с первым апреля, — шутливо прыскает парень. — А почему ты говоришь на корейском? Демоны распределяются по странам? — Феликс пользуется паузами в их диалогах, чтобы потихоньку спрашивать то, что первым приходит в голову. Шаг за шагом. Задавать вопросы, не видя перед собой Хенджина, оказывается гораздо легче, ибо сам его вид вызывает в Ли короткое замыкание. Феликс может стать его личным учителем. Впишет это бонусом в длинный список особых навыков и талантов в виде археологии, альпинизма и кулинарного искусства. Отличное выйдет резюме. Хван же не человек. Он не должен уметь делать что-то человеческое. Хотя знает достаточно много. Почему? — Если ты знаешь какой-то другой язык, я могу говорить на нем, — услужливо предлагает голос из угла. Мысли в голову лезут непристойные. И правда хорошо, что Феликс его не видит. Хорошо бы все оставшееся время так, без изменений. Не видеть, а только слышать. — Логично, наверное, ты же должен понимать всех. Спиздани что-нибудь на португальском, я оценю, — кидает Ли с предвкушением. — Tudo o que você pode imaginar é real. Феликс не знает, как звучит португальский, но он уверен, что каждый носитель звучит именно подобным образом. С рождения, с вынашивания, еще до того, как младенец говорить начал. Ли слушал бы его португальский часам. Вылизанный подчистую французский, японский, аяпанский — на грани вымирания, на предсмертном вздохе. Слушать и не понимать ничерта. — И что это значит? — интересуется Феликс. — Я понял только «real». — Значит то, что значит. — Спасибо, демоненок, мне сразу стало все понятно, — фыркает Ли. — Ты кажешься забавным, но когда говоришь «демон», сразу становишься клоуном, — раздается из угла. Говорящего угла. Феликс усмехается в потолок, заигрывающе протянув: — Тебя бесит слово «демон»? — Нет. Слишком быстрый ответ. Ложь чистой воды. Вредность на уровне ребенка. Ли довольно кивает, сказав слишком показательно: — Хорошо, демон. Из говорящего угла слышится тихий вздох. Феликс улыбается сам себе. О, его прирежут. Точно прирежут. Умирать от рук Хенджина было бы наверняка больно, зато как пафосно, как красиво. Ли уже представляет, как валяется с ножом в сердце, истекает кровавыми потоками, выхрипывает «пошел нахуй» на последнем издыхании, лежа на фарфоровых крепких руках потусторонней сущности. Но в реальности демоны, должно быть, хладнокровней рептилий, и валяться Феликс будет на полу. — Ты назвал меня забавным, — повторяет парень. От скуки ему заняться нечем. Хочется поскорее домой. Надо бы предупредить кого-то о произошедшем, но Феликс до сих пор этого не делает. Разговор с Хенджином выходит увлекательным. На грани выстрела. Как будто перед Ли картина, искусство — чтобы рассмотреть ее полностью, надо отойти подальше. Приближаться не надо. — И? — из угла. — Это любопытный комплимент, — поясняет Феликс, но в ответ ему хмыкают: — Это наблюдение. Феликс старается не улыбаться, оставаясь нарочито серьезным: — Ты со мной флиртуешь? Ну же, подыграй. — Так заметно? Подыгрывает. Хорошо. — Не надо, — отмахивается Феликс, прикладывая ладонь к перебинтованному лбу на манер барышни. — Я патологически скучный и предсказуемый, ты со мной даже не разомнешься. И Хенджин портит все представление, говоря: — Я физически размяться не могу, у меня даже нормально сердце не бьется. Феликс по-идиотски моргает в тускнеющий, мрачнеющий потолок. Удивляться, наверное, нечему, но парень все равно удивляется. — Реально? Почему? Это тоже странно. У Хенджина же тело… Ну, человеческое. Он должен как-то функционировать. — Я просто оболочка. Мне не нужно есть, пить или спать. Феликс хмурится. А как время тогда убивать? — И ты не дышишь? — Нет. Пиздец. Ли не видит Хенджина, но думает о нем, визуализирует, представляет. В смысле не дышит? Как неодушевленный предмет? Если Феликс к нему подойдет поближе, то и впрямь не сможет увидеть, как вздымается грудь, не сможет почувствовать дыхание… Ничего не может. Как, вообще… — Но ты можешь делать все это? — Могу имитировать, — поясняет угол. — Могу есть, еда только не останется в желудке, а растворится через пару секунд. Сердце бьется слабо, просто для вида. Вздохнуть, чтобы почувствовать запах, я тоже могу, но в дыхании нет надобности. Так — для драматизма. Я не могу только спать. — А вкусы чувствовать? — Могу. Ладно, хоть какие-то способности открыты. Хенджин — человек наоборот. Все, что нужно людям, совершенно не нужно ему. Тяжело уместить в голове сам факт того, каково вообще быть живым, но не быть им одновременно. — И усталость не чувствуешь? — Нет. — Удобно, — находит в этом свои плюсы Феликс. Есть не надо, спать не надо, в туалет ходить тоже, усталости не чувствуешь. Это какой-то уже робот, но даже тому нужен подзаряд, питание хоть какое-то… А, точно. Души. Вот его еда. Интересно, а хуй у него рабочий? Если тело практически лишено функционала, то как кончать, например? Или демоны таким вообще не занимаются? Они же лишь мутная тень. Странно, наверное, им находиться в человеческом обличии. Все равно что гусеницу поселить в людское тело и заставить ту разбираться с управлением. — Ты думаешь слишком громко, — вдруг говорит угол, прокомментировав затянувшееся в палате молчание. — Не говори, что ты слышишь мысли, — Феликс тут же напрягается. — Нет. Да даже если бы и мог, твои мысли слышать точно бы не хотел, — фыркает Хенджин. Он даже фыркает идеально. Как чихнувший кот. Или как рождение планеты. Как долларовые купюры и хор. Падение экономики. Ужас. Феликс не может обличить Хенджина в личность, в персону. Пока что они всего лишь обмениваются скупыми фактами. Вопрос-ответ. Дверь в палату открывается, показывается голова молодой медсестры, проходящей внутрь со словами: — Добрый вечер, я к Вам с осмотром. И, конечно, Хенджина она не замечает. С этим уже стоит смириться, уложить ровно, да получается только криво. Феликс тянется приподняться, замечая краем глаза, как Хван, по-прежнему подпирая кулаком подбородок, чуть сгорбившись, смотрит в окно. Даже так он выглядит, как статуэтка. Такую только в качестве декора использовать. Феликс позволяет медсестре делать свою работу, параллельно убеждая ее в том, что чувствует себя хорошо, во что та верит смутно. Феликс недавно только перенес операцию, у него замотана вся нижняя часть тела, где-то в районе живота, а он двигается вполне спокойно, лишь с малым дискомфортом. — Вы сможете встать? — интересуется девушка, придерживая парня, чтобы помочь тому подняться с койки. Получается сначала плохо, ноги заметно отекли, будто Феликс не вставал с постели по меньшей мере год. Живот немного ноет, но передвижениям не мешает. — Хотите в туалет? — Нет, — качает парень головой. — Если что, я спокойно дойду. — У Вас поразительное здоровье. — Ага, — усмехается Ли. Подарок от Дьявола. — Меня смогут выписать завтра? — Я думаю, что да, — кивает девушка. — Насильно Вас здесь держать никто не станет, — она следит за тем, как парень усаживается обратно на койку, и забирает поднос с едой. Больного даже в обычную палату нет смысла переводить, если завтра его уже здесь не будет. — Хорошей Вам ночи, — желает ему медсестра, исчезая за дверью. — Так а почему я такой живчик? — тут же спрашивает Феликс, умещаясь головой на подушку. Из угла, покрытого темнотой, настоящей, живой с сумерками, раздающийся голос теперь ощущается тревожно. — Не знаю. Может, из-за того, что ты выжил тогда, когда не должен был, твое тело восстанавливается быстро. Ты ошибка. Моя цель — ошибку устранить. Ага. Феликс эдакий негарантийный случай. А Хенджин программист, нацеленный с технической точностью всплывающее окно с «Error 404» закрыть, вырвать из лап компьютера с корнями, чтобы больше не маячило. — Я спать хочу, — озвучивает пустой факт Феликс. — Спи, звезда, кто тебе мешает вообще, — как холодно. — А ты чем заниматься будешь? — Дрочить на твое бездыханное тело, — усмехается вдруг Хенджин из облюбованного угла. Приподняться и еще раз увидеть, как растягиваются насмехательски его губы хочется, но колется. Не видит и черт с ним. — Не, я серьезно спросил, — игнорирует фривольный выпад демона Феликс. — А я серьезно ответил. — Собираешься все это время пялиться в окно? — угадывает Ли, прикрывая глаза. Лишь когда делает это, понимает, что спать и правда хочется зверски. — Засни уже, — из угла тянется тяжелый вздох. — Так что делать будешь? — Феликс противится очень усердно. Хенджин сдается, говоря: — Пока ты спишь, аномалии тебе не грозят. Прогуляюсь по городу. Феликс хотел бы на это посмотреть. Как Хван встает, наконец, со своего места, как выгибается, прощается с палатой и гуляет по ночному Сеулу вплоть до рассвета, когда улицы пусты и разъезжают мусоровозы по центру, а бедные работники в пакеты закидывают банки из-под пива после пьяных распрей. Каково это, когда никто тебя не видит? Ты просто созерцаешь жизнь. Тебе не грозит быть замеченным, арестованным, ты даже не устаешь, хоть всю страну обойди пешком. Но с другой стороны, пессимистичной, Феликса это ужасает. Получается, у Хенджина вся жизнь — бесконечный день. Нет того самого провала в сон, позволяющий набраться сил и проснуться с трезвой головой. Демоны не могут спать — люди умирают каждый день без остановок. Демоны статичны, как планеты, как Солнце. Оно горит беспрерывно. И будет гореть, пока не умрет. Феликс проснется и посмотрит с наступившим днем на всю ситуацию по-другому, а для Хенджина распада эмоций нет, наверное. Феликс поворачивается набок, в сторону двери, чуть нахмурившись от дискомфорта в районе живота. В тишине палаты он слышит шум города, разъезжающих машин по дороге, даже голоса людей отдаленно. Но не чужое дыхание. Свое — да. Чужое — нет. Время для Феликса в попытках игнорировать присутствие постороннего человека в помещении тянется долго, проходит мимо. Время тянется крестом на спине, игрушкой на веревочке. Волочится упирающейся собакой, которая останавливается у каждого дерева и тычется мордой во всякую дрянь. Время тянется туго и тревожно. Феликс хочет верить, что, проснувшись, в палате не будет никого и ничего, кроме него, телефона, паспорта и одежды. Ли потонет в своих широких синих джинсах, натянет проводные наушники, включит «Release» Тимбалэнда и забудет этот день страшным сном. Если Хенджин прав, Феликс его забудет уже утром. Сотрутся из воспоминаний его глаза, его губы, сотрется весь он. Чужое присутствие станет наваждением. Но утро становится гораздо более пугающим, чем, засыпая, представлял себе парень. Потому что просыпается он скомкано. Не любя открывать глаза, лишь прокатываясь по больничной койке, на которой спал без продыху. Студенческие годы в общежитии кого угодно заставят спать на любой поверхности, и там неважно, где ты засыпал, — на кровати или под кроватью — просыпаться будет отвратительно всегда. Феликс морщится, чувствуя, как волосы, распластавшиеся по подушке, запутываются еще сильнее со вчерашнего дня, и, раздирая веки, туманом окидывая больничные просторы, Ли застывает. Над койкой его, спрятав ладони в карманы кожаного просторного плаща, возвышается сам Дьявол. Более пафосного появления придумать сложно, но Хенджин, походу, пошел ва-банк. При свете утреннего солнца волосы его, темные, прямые, гладкие что на вид, что, Феликс уверен, наощупь. Черная одежда сидит как влитая, и это в очередной раз доказывает чужое нечеловеческое начало, потому что одежда смотрится так идеально только на пластиковых манекенах и кинозвездах. И поскольку под блестящими туфлями Хвана нет красной дорожки, Феликс подозревает, что можно постучать по его груди и услышать пустой звук, какой издает пластик при встрече с костяшками пальцев. Сердцебиения там нет. Интуиция подсказывает, что между двух зол надо выбрать то, которое не зовут Хван Хенджин. Феликс каменеет. Не моргает, не двигается, не дышит. Делает вид, словно его не существует, словно, застынув, он сможет раствориться в одеяле, исчезнуть. Если не двигаться, Хенджин его не заметит. Но Хенджин видит Ли через рентгеновское зрение, исчезнуть не получится. Он смотрит напрямую, точечно, возвышается скалой, склонив набок голову, словно разглядывает в Феликсе мышь и думает, как змеиную пасть разинуть посильнее, чтобы проглотить. — Доброе утро, звездочка. Голос его звучит вплотную. Губы, мягкие, сердцеобразные, шевелятся. Что-то там щебечут. — Господи… — выдыхает Феликс. — Не упоминай Господа всуе, — издевательски тянет Хенджин. Фелик страдальчески прикрывает глаза. Ему даже смотреть на это безобразие больно. Словно он с предыдущей встречи еще не оправился от токсикации и до сих пор мучается похмельем. А Хенджин вместо того, чтобы избавить парня от своего присутствия, приносит стопку алкоголя как лучшее лечение. Захлебнись и сдохни. — Отодвинься, — просит его Ли по-человечески, но по-человечески демон явно не понимает. — Насколько? — На пять километров от меня, — гаркает Феликс, натягивая одеяло по самую макушку, чтоб минимизировать потери нервных клеток. Теперь это голос не из угла, а голос совсем рядом, но Феликс не готов столкнуться с реалиями. Еще слишком рано, чтобы подтверждать существование Хенджина, слишком рано его видеть в шаговой доступности. Если Феликс и сдерет с себя одеяло, то только вместе с кожей. — Ты хотел гулять, — бубнит Ли. — Можешь продолжить бороздить океаны переулков, я не сдвинусь с места. Феликс надеялся, что Хенджин касаться людей не может так же, как и они его. Думать об этом было приятно, нежно, обнадеживающе. Но когда он чувствует, как чужой палец тычет его в лоб, спрятанный под слоями из бинтов и одеяла, провалиться хочется под койку. — Я нагулялся, вставай и выписывайся, — Хенджин ворчит, как ворчат домашние вредные коты. Их гладишь, а они потом принимаются вылизываться, стирая с себя мерзкие людские прикосновения. — Ты звучишь, как муж, который вернулся от любовницы пожрать дома суп. — Каюсь, я грешен, — непринужденно говорит Хван. — Ночью целовался в борделе с администратором, а на заре делил вино во рту со школьницей. Если бы не показушничество, вложенное в голос, Феликс бы ему поверил. Демон еще раз тычет его в лоб, и Ли спускается еще ниже, прячась под одеялом с головой, как в песке. Даже волосы скрываются вместе с ним. — Сколько времени? — доносится из-под укрытия. Хенджин оглядывается в сторону окна, пытаясь прикинуть по солнцу, но выходит хреново. — Не знаю, — оборачивается вновь на кокон, валяющийся на койке. — Ну так узнай. У меня телефон на тумбочке, — дает парню подсказку, слыша стук каблуков по полу. Хван явно идет не спеша, лениво, и голос его мурашками проносится по телу. Сначала он насиловал одно ухо Феликса, теперь второе. — Десять. — Так рано не выписывают. — Придумай что-нибудь, — фыркает Хенджин, пользуясь моментом чужой слепоты и принимаясь крутить в руках разбитый телефон блондина. Чехол его бордовый, с разводами и вырисованными на нем белыми цветами, напоминающими чем-то персидский ковер, а сбоку, шурша, болтается подвеска. На нитке цепочка красных бусин, звезд, ромашек вперемешку с черными. Замыкает подвеску темная пуговица. Любопытно выглядит. По-творчески. — Ты там играешься с моим телефоном? — доносится из-под одеяла. Хенджин направляет мобильный на свет, вытягивая руку, чтобы увидеть, как содержимое брелка поблескивает на свету, стеклится, местами становится прозрачным. Хван смотрит не на бусинки — он смотрит в их глубь, саму структуру. Луч солнца проходит через дешевое стекло, бросая яркий отблеск на глаз Хвана. Последний не хмурится, даже не прикрывает веко от обжигающего света, продолжая крутить телефон под разными углами. — Нет, — протягивает Хенджин задумчиво, приближая к себе телефон с болтающимся брелком. Ловец света. — Я слышу, как он брынькает, хватит пиздеть. Ответа нет. Феликс выжидает еще пару секунд перед тем, как осторожно стянуть с себя край одеяла, выглянуть наружу. Выбраться из своей персональной песочницы. Ли проебывается тут же. Сам себя загнал в ловушку. Попался на такой очевидный крючок, что теперь остается только жадно глотать жабрами воздух. Он впервые видит Хенджина в непосредственной близости, хоть и снизу вверх. Он видит, как рассеянный солнечный свет обволакивает его, обтягивает открытые участки кожи и как парень, зрачками следя за покачивающимся маятником брелком, ловит лучи. Солнечные пятнышки качаются по идеально высеченному лицу парня туда-сюда, туда-сюда, попадая то на щеки, то на губы, то задевая нос, то останавливаясь на родинке под глазом. Феликс ее не замечал. Конечно, не замечал, с расстояния-то в койку и угол. У Ли зрение минус один на каждом глазу, у него Хенджин расплывался астигматизмом раз в каждые десять секунд. Сейчас не расплывается зато ничего. Ничего за исключением мозга и сердца Феликса. Пользуясь тишиной брыньчания, незаметностью, Ли молчит и следит за тем, как двигается крепкая шея демона, когда он склоняет голову вбок, рассматривая висюльку с разных ракурсов. И замечает, как на секунду, стоит Хенджину специально поймать проходящий через бусинку солнечный луч, радужка его со зрачком приобретают смолистый черный оттенок. Эта антрацитовая темнота начинает заполнять весь белок, но потом лучик соскальзывает на складку нижнего века. И чернь втягивается обратно, являя взору темный шоколадный оттенок глаз. Кофейный с каплей молока в нем. Кожаная обивка дивана. Горящая ароматическая свеча. Огонь опаляет, воск течет. И вдруг зрачки сдвигаются с места. Весь шоколад, вся каресть, вся кофейность резко перемещается вбок. Воск стынет на глазах Феликса. Блять. Ли чувствует себя не просто рыбой, выброшенной на берег, а акулой, нанизанной на гарпун и распотрошенной на корабельной кухне. Кушать подано. Подавитесь. Хенджин смотрит так — прицельно, через снайперскую винтовку. Казалось, его слепленная из гипса маска имеет только отчужденность с привкусом раздражения. Щепотка лени, щепотка язвительности. Но язва у него там, в глазах и на губах застывает, которые, яркие и освещенные, растягиваются. Издевательство на дне его зрачков. Тело его — бетон. Вся сущность демоническая, вся дымка потустороннего, мистического — все в глазах, там, в карей смуглости. Хенджин смотрит на Феликса с ощутимой издевкой, косится сверху вниз, придавливает собой. Жаль, не телом, — но от такого Ли не оправился бы. «Здравствуйте, доктор, у меня ПТСР». «Что с Вами произошло?» «Я встретил Дьявола». Феликс уверен, что черт потрошит бедный травмированный аварией мозг парня, лезет в него, проникает. Он соврал, сказав, что не умеет читать мысли. Стопроцентно солгал. Это же один из семи грехов — ложь. Или нет? Если нет, то Феликс его туда занесет. Кругов Ада не существует, но почему Ли через них проходит? И, что самое главное, на каком из них он ебнется окончательно? — На что пялишься? — сердцевидные губы шевелятся. Это грех — демону стоять на солнце. Он должен, как вампир, расплавиться от него. Как шоколад. Шоколад. Хенджин не пахнет шоколадом. Он, честно, ничем не пахнет. От его стороны несет холодом, как из морозильной камеры, или это уже мерещится Феликсу. Каково последнему разговаривать с живым трупом? Трупы должны молчать. А этот распизделся в край. — Прикидываю, через какое время ты загоришься, — не разрывая зрительного контакта, проговаривает Феликс в одеяло. Страху надо смотреть в глаза. С ним надо бороться. — А должен? — бровь Хенджина взлетает ввысь, пробивает потолок. — Вампиры должны гореть, — сощуривается Ли. Не разрывать контакт с глазами. Бороться. Но бороться тяжело, когда парень роняет кошачьим писком: — Кто? Приехали. Вот и первые этапы в познании человеческих фантазий прорисовались. — Это кровососы, — Феликс пытается в учителя. — Умершие люди, которые питаются человеческой кровью, боятся чеснока, у них клыки, как у тигров, и на солнце они горят, — подумав, добавляет: — Обычно. — Их не существует, — Хенджин с легким недоумением сводит брови. — Знаешь, до вчерашнего дня я думал, что и демонов не существует. — Их и не существует, — Хван закатывает глаза, опуская руку с телефоном. Брыньк. Глаза у него закатываются эстетически. Эстетически, конечно, в понимании Феликса. — Это вы, люди, даете всему бредовые названия. Разве так ты себе представлял демонов? — скептически выгибает бровь, отдавая все свое внимание спрятавшемуся Ли. Тот от этого внимания чахнет. — Хорошо, можешь быть трупоедом, — предлагает Феликс. Слишком много как-то внимания Хенджина к нему. Пусть смотрит на людей вокруг, на брелок, починит ему телефон на худой конец. Переключится на что-то другое. Феликс чувствует себя так, словно у него в руках сам Иисус, — ему бы религиозные фанатики голову за такое отгрызли, сожгли на костре, но внимание остается, несмотря на изощрения, отдано Ли. Феликс никого не спасал в прошлой жизни. Он либо устроил геноцид, либо породил бубонную чуму. Он либо заслужил внимание Хенджина своими грехами, либо другого выбора не надо. Обидно, что Феликс даже похвастаться этим не может, как антиквариатом стоимостью в несколько миллиардов. Хенджина никто не видит. Никто бы и не поверил, даже если бы увидел. Увидеть Хвана — грех. — Демон так демон, — от безнадежности соглашается Хенджин, двигаясь прямо на глазах Феликса. Плавным движением руки укладывает телефон обратно на тумбочку. Ли цепляется за его пальцы. Извилистые, длинные, красивые. Такие же шпажные, как и рост. Все в пропорции один к одному. На высшем уровне. Ебучий греческий Бог. — Поздно, мне трупоед больше нравится, — ворчит Феликс в одеяло, с наслаждением глядя, как Хван морщит нос, и вдруг резко те самые пальцы хватаются за одеяло чуть ниже его края и тянут на себя. — Давай, звезда, прощеголяй до врачей, попросись выписаться. Ли резко хватается за край ткани, спасающей его от позора, и не позволяет Хенджину стянуть его с себя, причитая со скачком давления: — Да не так это работает. Что тебя вообще так тянет наружу? — не понимает, куда Хван так рвется. Тот перестает тянут одеяло, но руку не убирает. Феликс чувствует натяжение под крепкой хваткой демона. — Мне скучно здесь торчать. Прелестно. Скучно ему. — Подрочи, ты же так хотел, — щетинится Феликс, пытаясь натянуть одеяло обратно, но нос уже выглядывает, веснушки, разбросанные по лицу, поддаются солнечному свету, выглядывают кокетливо. — Может, я уже это… — Все, заткнись нахуй, — моментально обрывает его Ли, не желая дослушивать до конца. Дослушает — представит. Спасибо, сердечных приступов ему хватает. — Тебя смущает это? — Хенджин либо издевается, либо правда не понимает реакции Феликса на свои слова. Он вновь предпринимает попытку стянуть одеяло, оголить лицо блондина, да тот противится, как тварь рогатая, хватаясь за него, как за спасительную соломинку. Он, кажется, еще не понимает, что Хван сдернет это одеяло уже чисто из принципа. — Что «это»? — дурака состраивает уже Ли. И чувствует, как крючок-то все глубже в глотку впивается, застревает там. — Дрочка, — обыденно поясняет Хван. — Грешно такие слова произносить, батюшка, — измывается Феликс как только может, переключая все свое внимание на борьбу с одеялом. — Грехов не существует, — припечатывает Хенджин, применив чуть больше силы в этот раз, стискивает клочок ткани в кулак основательно, готовясь к рывку, и совершает его в ту же секунду, с силой сдергивая одеяло и вырывая его из хлипких пальцев Феликса. Талантище. Мощь. Такими руками да фокусы бы показывать. Такими руками… — Бл… — Ли даже сматериться не успевает нормально. Последний шанс на спасение испаряется, и Феликс чувствует себя в больничной одежде попросту голым, хотя та закрывает все что можно и нельзя. У него из ванной будто полотенце стащили и теперь приходится шлепать по квартире мокрым. А в квартире девять гостей — все, как один, пялятся на него, спускаясь театрально взглядом вниз. Немая сцена, закадровый смех. Хенджин так и стоит с приподнятой рукой с одеялом, будто с ножом, и пялится на Феликса, как на диковинку в зоопарке. Изучает новый выведенный вид, представленный народу: человек обыкновенный, с глазами карими, кожей бледно-смуглой, с веснушками, наложенными на лицо поталью. Приклеили. Теперь сверкают звездными россыпями. И он отчего-то шебаршит, реакция непонятная, словно Ли боится предстать свету в обычной больничной одежке, но обратно за одеялом не тянется, смиренно лежа внизу подушки. Складывает ладони друг на друга и в потолок пялится — хоронить прямо так, именно в этой позе, не меняя ни на сантиметр. Сдвинете — восстану и задушу к херам. Хенджин, вообще-то, правда не понимает, чего парень так взъелся. У Хенджина бывает туго с чтением чужих эмоций. И, нахмурившись, он молча наблюдает за тем, как те сменяют Феликса друг за другом хороводом. Хван считает это пародией на смерть. Усмехается кособоко, уточняет: — Ты репетируешь похороны? — А ты уже готов меня закопать? — не двигаясь, выкидывает Феликс. — Это в мои обязанности смотрителя не входит. — Я уже забыл, что ты смотритель кладбища — следишь, чтобы трупы не разбежались, — Феликс с каменным лицом смотрит в потолок. Потолок и впрямь охуенный — собеседник приятней демона. И безобидней. Если не решит обвалиться на Ли прямо сейчас. — Вставай, — это Хенджин сейчас просит или приказывает? — Нет, — тут же категорически выпаливает Феликс, качнув головой. Он с этой койкой сжился. Она ему роднее матери. — Вставай. — Не хочу. Спасибо, что Хенджину хватает терпения не топнуть ногой. Но вот взгляд его многообещающий — Ли боковым зрением видит. Так, на полшишечки. — Я могу сломать тумбочку и ножку у твоей койки, а обвинят во всем тебя и заставят раскошелиться, — вот теперь это реально угроза. Смертельный номер без страховки. Феликс думал, что на худой конец демоническое отродье пригрозит тем, что насильно поднимет Ли, но тот оказывается куда более практичным. — Ты пытками не занимался случайно? — Феликс косится на него с подозрением, встречая чужую натянутую улыбку, которая обещает: — Нет, но с радостью получу свой первый опыт с тобой. А звучит-то как сексуально, просто пиздец. Не тот ты опыт собрался получать, трупоед, совершенно не тот. Перед тобой целый шведский стол из планеты Земля на ладони, а ты жуешь свою буханку хлеба, причмокивая. Гомункул ебучий. — Я тоже буду рад стать твоим первым, — как только Феликс улыбается саркастично в ответ, как только фраза вылетает изо рта, внутренне Ли кривится и пытается отдышаться, но маску хладнокровия держит на лице уверенно, без трещин. Феликс, ну ты и херню только что сказал. «Сейчас я изучаю английский язык, а после планирую изучить твой». «Ты, конечно, не автомобиль, но вдвоем мы неплохо покатаемся». «Ты случайно не сделан из теллура и меди? Просто при виде тебя я TeCu». Осталось напрыгнуть, завалить и изнасиловать, что, разумеется, вызовет замыкание в рациональном мозгу объекта, сделав сопротивление невозможным. Это в идеальной перспективе. В худшей Феликс от стыда сам проткнет себя ножом и ни о чем не пожалеет, потому что лучше так, что доживать с этим позором до преклонных лет. — Видится мне, ты не о пытках. Хенджин, блядский ты трупоедный мешок говна, кто вообще тянул тебя за язык? Феликс пытается держать улыбку геройски, но уголок губ дергается нервно, выдавая крах с головой. Если начал, надо доводить дело до конца. Флиртовать с Хваном тоже своего рода хождение по границе жизни и смерти — не знаешь, когда провалишься в пучины прямоты его вопросов. Будто мечта Хенджина не убить Феликса, а заставить того вскрыться от стыда. — Нет, я как раз о них. А ты по-прежнему можешь подрочить, если невмоготу, — гнет свою линию Ли напролом. Журьбой. — Кому? Тебе? — Хенджин тоже не промах. — А тебе уже недостаточно дрочить на меня и хочется дрочить мне? — Если я переключусь на тебя, ты не выдержишь. Улыбки их настолько токсичные, что ими можно травить океаны. Как сбросить атомную бомбу. — Ты не телевизор, чтобы переключаться, — пытается скосить с темы Феликс. — А ты не фундамент, чтобы меня выдерживать, — не отступает Хван. «Я еще не начинал» — проносится в голове блондина повтором. Хенджин начинает с прелюдий, зато разгоняется сразу с пятидесяти километров в час до трехсот. Визгом колес и пятнами на асфальте. А заканчивает смачно — врезается в Феликса взрывом. Там уже насмерть наверняка, даже костей не останется. Но Ли в этом убедиться еще предстоит. — Вставай, — и вот мы возвращаемся к началу. Феликс, кряхтя, принимает сидячее положение, и лишь тогда Хван отпускает одеяло, сделав шаг в сторону. Пиздец. Он и правда двигается. По-настоящему. Ли тоже это замечает боком, одним глазком, предпочитая вообще не смотреть в сторону Хенджина, пока спускает ноги, втискивая их в больничные тапочки. Черт бы его побрал. Черт черта. Клин клином вышибают. Феликс шаркает в сторону выхода, пока Хван прослеживает за ним совиным поворотом головы. — Ты сейчас голову себе свернешь, — фыркает Ли, обходя парня за полтора метра как минимум и получая в спину: — Не волнуйся, переломы мне не грозят. Прискорбно. Феликс выбирается в коридор, оценивая политическую обстановку: прохладно, слишком светло и кто-то ходит туда-сюда в загробном молчании, включая медперсонал, который ему выловить и надо. Парню сказали, что его ноги должны быть сломаны, но ходят как надо — без перебоев и потери равновесия, только слабость в них Ли все равно заметно ощущает, как и давление у живота. Отделался малыми потерями, но грядущие большие потери плетутся за ним следом хвостом на расстоянии уже метра. Сократил дистанцию. — Прошу прощения, — Феликс цепляется за первую попавшуюся медсестру средних лет, которая идет по коридору спокойным шагом, видимо, никуда не торопясь. — Слушаю Вас, — она отрывается от пролистывания папки, вскинув взгляд на пациента. — Я хочу выписаться, — сходу начинает Ли. Чувствует, как с ним почти равняется Хенджин, и, спасибо Господу, Феликс не может его видеть. Так, косо. Ощущает рядом собой не человеческую фигуру выше него сантиметров там на десять с хуем, а давление. Знаете, словно вокруг Хвана невидимый барьер, который отталкивает. Не с ярым сопротивлением, но чувствуется все равно. Хорошо, что тот хотя бы Ли не касается — его бы шиндорахнуло током. — Из какой Вы палаты? — первым делом спрашивает женщина. Феликс обернулся бы, взглянул и сказал, да только обернуться придется прямиком на Хенджина. А тот не прозрачный. Точнее, для Ли не прозрачный. На помощь приходит не Бог, а Дьявол. Нашептывает, чуть склонившись к Феликсу: — Четыреста двадцатая. — Четыреста двадцатой, — повторяет парень. — Я после аварии. — А, слышала, — отмахивается женщина. — И на каком основании выписываться собрались? — ее жесткий скептический взгляд врезается в парня. Знаете, тот самый врачебный. Когда к тебе приезжает скорая, которая вместо поглаживания по головке припечатает суровым «терпите, если помереть не хотите, это не санаторий». — Вам лежать еще несколько дней как минимум, а если откроется кровотечение? Прибежите опять в больницу с потерянными органами? Начинается. — Нет, не прибегу, я хорошо себя чувствую, — Феликс может быть настырным. Особенно, когда рядом с ним стоит лукавый. Женщина, Вы не понимаете, у меня на плече черт сидит, Вы не знаете, каково это. Вы сочтете меня шизиком. Я сам-то не уверен, точно ли не стал им. Это воля не моя, а его. Мне угрожают деньгами, это весомый аргумент. — Ну, как знаете, я-то что должна сделать? — усмехается медсестра. — Идите пишите отказ от госпитализации на имя заведующего. Блять. Феликс мысленно набирается терпения, пытаясь оставаться вежливым, но сбоку от него звучит раздраженное: — Она конченая, что ль? Все медики в той или иной степени конченые. Это их профессия. Но ответить Ли ничего сейчас трупоеду своему не может, а потому пытается вновь собраться с мыслями и выдавить из себя улыбку. — А можно будет позвать моего лечащего врача? — То есть Вы решили выписаться, даже не проконсультировавшись с ним? — Я пытаюсь просто выбраться отсюда, — токсичность все же мыльно проскальзывает в словах Феликса. Он хочет свалить куда подальше, у него дома рыбки, у него дома целый питомник, ему оставлять его в одиночестве нельзя. Погулял по городу и хватит. Догулялся до операционного стола и демона ручного. Еще и душу просрал по дороге. — Ой, знаете ли… И начинается. Без конца и края. Стоило дернуть и весь негатив работы, личной жизни выливается прямо на Ли, который, слушая медсестру, раздражение испытывает только к Хенджину. Потому что тому не прилетает, хотя торопил с выпиской именно он. Феликсу и здесь нормально, ему только питомцев жалко, а друзей тревожить не хочется, иначе в палате станет на несколько человек больше. Он знает Джисона с Минхо — они в сахарно-диабетном дуэте устроят хор. Лучше колокола с ангелами, но только не это. Так что, скрипнув зубами, терпеть приходится до тех пор, пока медсестра не плюет на парня, пообещав позвать врача, и пока Феликс не улыбнется ей натужно. Заходя обратно в палату, Ли пытается подобрать слова щадящие: — Она… Нервозная женщина. — Она ебнутая психичка, ты ее видел вообще? — тут же взъедается Хенджин с искренним возмущением, которое Феликс не видит, торопясь занять свое место у корыта. Ему пора на койку, а Хвану в угол. — Надо относиться с пониманием. Я пытаюсь и тебе советую. Хенджин же его мнение имел в щели. — Мне надо только потрахаться и покурить, раз я здесь застрял. Впервые за все это время Феликс с ним согласен, но не упускает и возможности подъебнуть: — Соболезную твоим партнерам, терпение у тебя дерьмовое. — Я все еще терплю тебя, — прилетает ему в спину. Вместо койки Феликс бредет к открытому на проветривание окну, откуда свежий воздух касается оголенных участков кожи. — Это ненадолго, — обещает ему Ли, разглядывая снующих туда-сюда людей внизу. Солнце бегает по тротуару. А человечки маленькие, как муравьи. Маленькие и жалкие в сравнении с тем, что существует за пределами их сознания. — Надеюсь, ты решил суициднуться. — Ты это каждому, кого трахаешь, говоришь? — Сегодня я особенно романтичный, — Феликс слышит в чужом высоком гладком голосе улыбку. Гладком и шершавом одновременно. — И с уклоном в кинки на унижение. Спешу тебя огорчить, у меня таких нет, — прилетает от Ли в ответ. — Придется приобрести. Ага, конечно. Наверное, потому что Хенджин унижает его одним своим видом. Если бы его видели окружающие, Феликсу находиться рядом с ним уже было бы стыдно. Он представляет себя в рутинной обыденности, похожим на эльфа внутри своей конуры. Только эльфы с длинными ушами и очаровательной курносой внешностью, а на Феликсе ветровки, штаны да капюшон. Эльфы такое не носят. — Спасибо, откажусь, деньги на дополнительную премиум подписку тратить не собираюсь, — любезно оповещает парня Ли, и получает моментальное: — Что такое премиум подписка? Господи, ну и пиздец. Хенджин, ты можешь не так очевидно спрашивать такое прямо в разгар домашней драмы? Это как начало видео на порносайте, которое ты обрываешь шуткой про маму. Совершенно тупо и безвкусно. Вот об этом Феликс и говорил. Такие вещи люди чувствуют, они накаляют напряжение между друг другом, оставляют недосказанность пулей свистеть, а Хенджин этого чувствовования лишен напрочь. Это как заржать во время секса, вспомнив шутку про говно. Уже и член упал, и ничего не надо, и катитесь вы все к ебеням. Феликс раздраженно ведет плечом. — Загугли. — У меня нет телефона. — Укради. Никто даже не спохватится, ты же делаешь вещи невидимыми вместе с собой, — предполагает Феликс, основываясь на том, что одежда на Хенджине такая же незаметная, как и ее обладатель. Как удобно, когда тебя не видят. Ничего не докажешь. — Только когда их касаюсь, — объясняет Хенджин. Голос его звучит то с одной стороны палаты, то с другой. Ходит кругами, видимо, тоже от скуки. — Если я положу вещь, она станет видимой и осязаемой. — С чем это связано вообще? — Феликс разглядывает девушку, катящую коляску и ведущую под руку второго маленького ребенка с желтым воздушным шариком в руках. — С аурой, которую я поддерживаю вокруг себя беспрерывно. Если я ее уберу, то стану видимым. А. Так вот, что за напряжение вокруг Хвана. Оно реально, и Феликсу не показалось, что вокруг демона легкое давление, отталкивающее от него внешний мир. Но при этом оно ведь не запрещает ему касаться предметов? Он же одеяло с Ли как-то сдернул. Феликс вздыхает смиренно, оторвавшись от созерцания мира, и разворачивается, обходя койку стороной. Благо Хенджин в это время оказывается у своего угла, меряя шагами помещение. Феликс вводит на телефоне пароль и кидает Хвану, уверенный, что тот поймает. Даже будучи повернутым к блондину боком, демон замечает движение с ястребиной скоростью, схватывая мобильный одной рукой. Брелок качается из сторону в сторону. Удивительно, как он выжил в аварии. — Интернет тебе в помощь, — говорит Феликс, усаживаясь на койку. Хенджин тем временем помалкивает какое-то время, говоря: — Тебе писали, что тебя лишат придатков, если ты не ответишь в ближайшие десять минут. — Это Минхо, игнорируй, — отмахивается ладонью Феликс. — Он звонит. — Ладно, дай телефон, — просит тут же парень, покосившись на черта. А тот подозрительно тих. Понимаете ли, когда дети орут на весь дом и бесятся — это хорошо ровно до того момента, пока они не замолкают. Здесь ситуация точно такая же. — Слушаю. Господи, Боже, блять, нахуй, сука. Феликс тут же подрывается с места, проигнорировав резко стрельнувшую боль в животе от такого порыва, быстро преодолевает расстояние до Хенджина и выхватывает из его цепких пальцев мобильный. Из пальцев, которых Ли, к сожалению, касается слишком сильно, за секунду ощутив их прохладу, пластиковость, о которой думал без конца, и при этом их реальность. Они мягкие, а еще стреляют током. Феликса прошибает в момент, но он тут же отворачивается от Хенджина, пролепетав в трубку: — Да, чего хотел? «Это был кто?» — сходу начинает Минхо. Режет прямо. Режет ножом. Не поверишь, брат, Дьявол. — Никто, — говорит Феликс обманчиво расслабленным тоном, шагая к койке. — Так че хотел? «Ты не отвечал двое суток. В смысле, чего я хотел? Мы должны были встретиться сегодня», — раздраженно ворчит парень в трубку, решая отложить первый вопрос на потом. — Не-не, сегодня не выйдет, я немного не могу, — тараторит Феликс, осматривая светло-бежевые стены больничной палаты. Минхо когда-то пообещал, что поверит, если друг начнет затирать ему про мистику. Но, сдается Феликсу, никто ему вообще не поверит. Он сам себе не верит. Он в коме — лучше думать так. «И почему ты не можешь?» — Я в больнице, выпишусь завтра, — врет блондин без грамма совести. Не потому, что хочет, а потому, что ему самому надо чуть больше времени на восстановление, на привычку. Ему надо походить по улице, по дому, и осознать, что трупоед за ним следует по пятам. Что он от Феликса не отделается. Прилип жвачкой. «Какого черта ты забыл там?» — гаркает Минхо в трубку. Черта как раз и забыл. — Я, короче… — и что сказать вообще? Ответит правду, и хор приедет к нему прямо сюда, а Феликс уже сказал, что выписывается завтра. Тогда хор приедет к нему завтра. Положение безвыходное. — В машину вписался. Типа, вбок. И локоть повредил. Меня пока осматривают, анализы берут, а завтра я домой. Не соврал, а приукрасил. Приуменьшил, если быть точнее. «Ну ты и придурок, — вздыхает Минхо. — Мы заберем тебя завтра», — он ставит перед фактом, а не спрашивает. Феликсу ничего не остается, кроме как кивнуть и согласиться: — Да-да, все, давай, мне пора. Я напишу тебе. И сбрасывает трубку первым, пока на него не налетело тысяча вопросов. Ли выдыхает облегченно, прокручивая вариант с тем, как завтра его обматерят со всех сторон, когда Феликс состроит извиняющееся лицо и пролепечет «извините, ребят, меня выписали раньше, чем я думал». Был занят свиданием со смертью. — Вот скажи, ты совсем идиот? — шикает на Хенджина Феликс, все же повернувшись к нему лицом для драматичности. Хван смотрит на него расслабленно, ладони сунув в карманы плаща. — Он все равно меня забудет… Дверь палаты вдруг резко открывается. Ли сразу же поворачивает голову в сторону, взглянув на врача, что проходит внутрь, поздоровавшись: — Доброе утро, господин Ли, смотрю, Вам уже гораздо лучше, — окидывает парня взглядом сверху вниз. — Пройдите к кровати, я Вас осмотрю, — указывает ладонью на койку, и Феликс молча бредет к ней, присаживаясь. Хирург проводит базовый осмотр, снимает бинты с головы парня, оценивает масштаб бедствия. И хмурится, когда замечает, что разбитый висок больного с наложенными на него швами уже не такой покрасневший. Не воспаленный. Словно швам уже дней семь, а не сутки. Примерно то же самое он видит и на животе парня, не заметив каких-то очевидных проблем. У Феликса шов у виска, на животе, повреждены колени, разбит локоть, которым он вообще не должен был двигать, но двигает очень даже свободно… И все это, очевидно, слишком странно. — При движении дискомфорта не ощущаете? — интересуется врач, попросив парня пошевелить левой рукой. Тот качает головой. — Нет. — Вы хотите выписаться, да? — уточняет врач. Ли кивает. — Хорошо, мы подготовим документы. Соблюдайте дома постельный режим первые недели, никаких тяжелых нагрузок, уход за швами — это пропишется в рекомендациях… В рекомендациях, которые никто обычно не соблюдает, но Феликс молча позволяет формальностям быть, слушая и слушая, пока врач не скажет: — Переодевайтесь и подходите к стойке регистрации на первом этаже, — говорит мужчина. Феликс благодарит его, после чего тот покидает палату. Наконец-то. — Отвернись, — бросает Ли Хенджину, зыркнув на него. Тот скептически выгибает брови, мол, ты серьезно? — Отвернись, а, любезно тебя прошу, — повторяет парень, и Хван с закатанными глазами отворачивается к стене. — Давай шустрее. Шустро получается, потому что Феликс не собирается щеголять полуголым, пока находится в одном замкнутом помещении с этим чертом. Позор на позоре. Ли натягивает на себя длинную оверсайзную майку с длинными рукавами и вместо принта кровавыми подтеками. Грязная, в асфальтовой пыли. В такой на улицу даже не выйдешь, чтобы не словить сердечный приступ. Его остановят на пути копы. Широкие голубые джинсы шарма не прибавляют, но те хотя бы просто порваны местами и испачканы. Колени протерты почти до дыр. Ничего страшного, Феликс придет домой и придаст им новый вид, а вот майке не жить. Расчесаться нечем. Даже зеркала нет. Ли открывает на телефоне камеру, пытаясь через разбитое стекло рассмотреть себя. Ему не поможет ничего. На голове такой ужас, на который без слез не взглянешь. Упал с сеновала, тормозил чем попало. Вместо бинта у виска теперь большой пластырь, небольшая ссадина у брови. Хотя бы сережки в ушах пережили аварию, но Феликс замечает, что часть правого уха содрана, а одного колечка в мочке недостает, как и дырки для прокола тоже нет. Зажила вместе с раной? Ладно, проколет заново, главное, что хеликс не пострадал — повторное заживление хряща парень бы не выдержал. — Эй, трупоед, можешь оборачиваться, — Феликс засовывает телефон с паспортом и маленьким кошельком в карман джинсов. Наушники протягивает через ворот майки, оставляя их болтаться. Хван поворачивается к парню лицом, окинув того таким взглядом… Таким многозначительным. Что-то между осуждением и отвращением. Поджав свои сердцевидные губы, Хенджин выдает: — М-да. — Спасибо, мог и промолчать, — выпаливает Феликс, раздраженно дернувшись. — Я почти промолчал, — он задумчиво посматривает на парня, оценивая окровавленную майку. Ходить так по улице, очевидно, не самое здравомыслящее решение, поэтому Хенджин решает предложить: — Надень мой плащ. Что-что? Феликс молчит, перерабатывая услышанное. В глаза своему страху смотрит бесперебойно. Не существует ситуаций непоправимых, не существует табличек «Выхода нет», которые нельзя снять и пробить стену кувалдой. Выход есть, но он парню вообще не нравится. Давай, Феликс, резвее, примерь на себя чужую одежку, не зря же Хенджин ее спиздил откуда-то там. — Ладно, — соглашается Ли вынужденно, потому что лучше так, чем потом объяснять полицейским, что с ним произошло. Он, наверное, заявление накатать на водителя еще должен, хотя бы денежную компенсацию вытрясет, но подумает об этом как-нибудь попозже. Пока его мысли заняты не этим, а тем, как Хенджин стягивает с себя кожаный плащ, в котором Феликс потонет, захлебнется. Майка, заправленная в брюки, оказывается с короткими рукавами, являя взору длинные аккуратные руки, кожу, обвивающую кости. Смуглую, которая должна пахнуть шоколадом, но не пахнет. Ли наблюдает за движениями демона гипнотическим взглядом, пока тот не кидает плащ прямо парню. Феликс вовремя успевает словить одежду. Хенджин засовывает ладони в карманы брюк, шагнув к выходу. — Погнали, куда там надо. Ли натягивает на себя чужую одежду с опасением. Ждет разряда тока, но ничего не происходит. Плащ пахнет кожей и пластиком, наощупь эластичный и гладкий. Холодный. Будто Феликс надел его прямо из магазина, сорвав с вешалки. Нет даже намека на присутствие другого человека, нет и тепла. Хенджин и впрямь хладнокровный. Рептилия. Ему хочется приписать хоть какой-то запах, Феликс твердо намерен этим заняться. Чем-то, но этот черт пахнуть обязан, если человеком не пахнет. Они выбираются, наконец, из горе-палаты «420», спускаясь по лестнице на первый этаж в поиске стойки регистрации. Ли закутывается в плащ без пояса, придерживает его рукой, скрывая окровавленную майку, пока разбирается с документами и подписывает бумаги, внося оплату. Спасибо страховке, он хотя бы не умрет в нищите от цифр на терминале, но вытрясти денег из водителя хочется все сильнее. Плащ слишком длинный — почти достает до пола, поэтому Феликс уже прикидывает, как будет оттирать его дома. Хенджин все это время вьется рядом, в метре-двух от парня, осматривая широкое помещение с персоналом и больными. — Господи, наконец-то, — Феликс с облегчением вдыхает свежий воздух, как только стеклянные двери больницы раздвигают перед ним свои двери. — Будешь разговаривать со мной на улице — упекут тебя уже в психушку. Оттуда так просто уже не выпишешься, — напоминает Хенджин, останавливаясь у ступенек рядом с парнем, который и правда забыл об этом. Ему показалось, что как только они покинут стены больницы, все по волшебству нормализуется, но нет. Разочарования поджидают на каждом шагу. — Почему ты не можешь просто стать видимым? — не понимает Феликс, сощуриваясь от яркого утреннего света и стараясь говорить тихо. — Не хочу, — усмехается Хван и первым начинает спускаться по лестнице. Феликс фыркает и морщится. Майка на демоне не облегающая, а вполне свободная, поэтому мешает рассмотреть его телосложение, но плечи у черта крепкие. И спина широкая. Талию разглядеть не может, только ноги-шпалы. Статуя. Он мог бы добиться взрывного успеха в модельной карьере, на него явно что ни нацепи — шедевром будет, сядет, как на родном, но он стал бесформенной сущностью, пожирающей скудные души. Потрачено. Проебано в пустоту. Феликсу жалко до омерзения, что такой человек пропадает в никуда. Существо. Неважно. Просто Хенджин пропадает. — И куда идти? — интересуется Хван, когда Ли равняется с ним, залезая в телефон, чтобы посмотреть по картам, как добраться до дома. Выстраивает маршрут и, пока людей вокруг нет, бросает короткое: — За мной. Никогда бы Феликс не подумал, что асфальт под потрепанными старыми ботинками будет звучать так вкусно. Он пробыл в больнице не так много, а по ощущениям, прошла вечность. Ли сжимает в руках выданные ему листы. Солнце светит ярко. На небе даже облаков нет. Хорошо, что сейчас апрель, — самая комфортная температура, градусов так шестнадцать. Люди шастают по городу, бегут по своим делам, а Феликс с демоном, хоть и не под ручку, шагает спокойно в направлении метро. Прогулка с Хенджинам выдается относительно тихая, мирная, тот не выказывает особого интереса относительно окружающего мира, да и Феликс на него не смотрит. Может, Хван разглядывает все с интересом. Может, с холодом. Неизвестно. Ли спускается в подземный переход, поправляя пальто, чтобы не раскрылось, прикладывает карточку из кошелька к турникету, проходя на светлую освещенную станцию. Добираться до дома минут тридцать. Шум поездов окутывает со всех сторон, гул людей смешивается в неразрывный гомон. Феликса ненароком толкают, так как идет он медленно из-за слабости в ногах и небольшого давления в животе. Засунет сейчас наушники в уши и уснет, если сесть в вагоне сможет. Поезд в нужную ему сторону останавливается, Ли проходит внутрь, радуясь, что места свободные есть и народу не так много. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Чхондам». Феликс осматривает начавшийся двигаться вагон и замирает. Это чувство охватывает его целиком. Будто весь воздух выбивают из легких одним разом, и Ли понимает, что не может вздохнуть. Но страшнее становится от того, что он не ощущает надобности в этом. Паника накатывает стремительно, поэтому Феликс стынет на одном месте. Словно он замер между вдохом и выдохом, посередине, а в повторном наборе кислорода пропадает необходимость. Зрачки находят пассажиров. И все, как один, смотрят вниз, склонив головы. Без движений. На табло следующей остановки нет. За окнами проносится темнота, в вагоне нет голосов, одежда не шуршит, телефоны ни у кого не издают звуков — лишь бегущий по рельсам поезд. Феликс боится даже двинуться с места. Этот страх липкий, будто по телу пробегаются насекомые. Становится липко, душно и сыро. Воздуха нет, а дышать Ли и не может. Пассажиры, что стоящие, что сидящие, склонив головы, смотрят вниз, не моргая. Глаза их широко раскрыты, норовя выкатиться. И рядом с Феликсом раздается лишь один голос, принадлежащий демону: — Поздравляю с первой аномалией, звездочка.