перекресток кровоточил звездами

Феликс ожидал от лимба чего-то такого прям мистического. Не то чтобы он успел продумать, как выглядят аномалии, но все равно получается так, что ожидания разнятся с реалиями. Ли не хотел из больницы попасть в фильм ужасов с уклоном в психологический триллер. — Нервничаешь? Как назло, шарма общей картине трупоед этот не придает. Он в нее вписывается просто за счет спокойствия, хладнокровия, пока Феликс стоит, замерев с жалкими бумажками. — Осьминоги, когда у них стресс, начинают жрать сами себя, а я просто пытаюсь понять, докатился ли с концами или мне еще есть, куда расти, — шепотом скребет сквозь зубы Феликс, боясь пошевелиться. Он по-прежнему не дышит. В кислороде он не нуждается, слова звучат странно, будто Ли находится в каком-то вакууме с давлением. Даже когда он едва двигается, то не чувствует, как кожи касается воздух. — Если будешь меня слушать, выберешься живым, — мирно пропевает Хенджин высоким сипловатым голосом, не боясь быть замеченным. — Прекрасно, эти твари меня еще и ебнуть могут. Это замечание Хван оставляет без ответа. Он решает услужливо не нагнетать, потому что тогда от Феликса он вообще реакции нужной не добьется. Потом он скажет, что Ли не убили бы, чисто из интереса. Его бы скорее наживую разорвали и сожрали. Хенджин становится более серьезным, ступая вперед и осматривая вагон от начала и до конца. Существа остаются со склоненными головами. Это хорошо. — Отойди-ка в уголок, — советует Хван, кивнув на место между поручнем и дверьми напротив. Освещение в вагоне становится тусклым, как в морге в фильмах показывают, но с более теплым оттенком. Ссанья. Феликс послушно заставляет свои ноги шевельнуться и втиснуться в этот угол, вжаться в него, концентрируясь только на голосе Хенджина посреди вагона. — Опусти глаза и не смотри ни на кого. Ли бросает быстрый взгляд на стоящего в проходе меж двух дверей Хвана, опуская глаза в пол с разводами от человеческих ботинок. Хочется набрать побольше воздуха в легкие, но не получается. — Нет, не пытайся дышать, — тут же отрезает Хенджин, заметив, как парень поддается эмоциям. — Ты словишь паничку и ничего хорошего не выйдет. — Я не могу, — шепчет Феликс дрожаще. Он не может дышать. Легко раздавать советы, когда дышать с рождения не способен, но не когда ты дышал всю жизнь и резко перестал. — Можешь, — твердо припечатывает Хенджин, окидывая парня взглядом сверху вниз. — Ты задохнешься, если начнешь пробовать, поэтому не думай об этом. — Блять, пиздатый из тебя советчик, просто убиться можно, — едко выплевывает Феликс, не чувствуя выдоха на своих словах. Ни туда, ни обратно. Даже происходящее вокруг не так пугает, как это. Словно его тело теперь ему не принадлежит, он одной ногой в могиле, и фактически так и есть, потому что он явно не в реальности. Шизофреники с тяжелой стадией так себя чувствуют? Если Феликс им стал, то психически больным он прощает все безумства. Ли замечает, как фигура Хенджина приближается к нему в два коротких шага и становится рядом. Расслабленно, с руками в карманах штанов, словно ничего странного не происходит. Конечно, для него-то это обычная практика. А Феликс, сука, в ужасе. Вой вагона заместо тишины. В окнах проносится темнота без света, они едут долго — слишком долго для короткого расстояния между станциями. Этому будет конец? Как долго это будет продолжаться? Есть какие-то места сохранения, откуда сюжет начинает идти? — Как… — Феликс хочет вздохнуть по привычке, — это место появилось? Аномалия, — сглатывает, продолжая смотреть под ноги, стреляя взглядом на свои пыльные, содранные на носках ботинках. А из-под чужих брюк выглядывают лакированные выточенные ботинки на каблуке. Контраст бедняка и богатого. Но глубоко внутри богатым себя ощущает как раз Ли. Тем не менее они сейчас не равны — беспомощный здесь только Феликс. — Это место не такое опасное, потому что под поездами метро в Корее умирают крайне редко. Скорее всего, дело в этом, — очень мутно поясняет Хенджин. — На этой станции кто-то неудачно умер и душа потерялась здесь, родив пространственную дыру между лимбом и человеческим миром. И сразу после этих слов Феликс слышит шаги. Хенджин говорит ему в макушку: — Не смотри, — а сам проводит взглядом проводника метро, который быстро шагает по вагону с его начала до самого конца, проходит мимо демона и блондина, стуча обувью вдаль. Громкий стук отдается в ушах Феликса звоном. — Что это было? — по-прежнему тихо спрашивает Ли. Слова даются тяжело. Попытка сконцентрироваться на информации. — Проводник, — Хенджин вновь возвращает свое внимание на парня, оценивая с трезвой головой его состояние. Ну, вроде чуть получше. — На него не надо обращать внимания. — Ты мой гид, что ль? — пытается усмехнуться Феликс. Выходит криво. — Проводник в мир духов, — хмыкает саркастично Хван, когда поезд начинает потихоньку останавливаться, и именно поэтому предупреждает Ли заранее: — Это будет ненастоящая станция, не двигайся с места и, звезда, — делает небольшую паузу, чтобы заполучить внимание блондина к себе. — Что, — глухо отзывается. — Не смотри по сторонам. — Когда ты так говоришь, становится страшнее, — бубнит Феликс, и в ответ ему прилетает: — Тогда смотри на меня. Это еще страшнее. Хенджин берет измором, городом, не пережившим блокады. Феликс насильно заставляет себя поднять взгляд. Точнее, проскользить им. Сначала по ногам, спрятанным в брюках, по молнии с пуговицей на них, по краям, за которыми скрывается майка с блядским круглым вырезом на груди. Как раз эту часть, между краями верхней одежды и подбородком, Феликс успешно пролистывает, чтобы не слечь с эстетической болезнью, и останавливает свой взгляд на чужих глазах. О, Господи, Хенджин близко. В сантиметрах пятидесяти. Это охренеть как близко. Это ближе, чем вообще позволительно. Если Феликс доживет до конца этого дня, у него будет праздник — день ремиссии рака мозга. Или сердца. У сердца рак бывает? Разглядывать Хвана так близко опасно. Повторная авария без шансов на выживание. Но Ли держится, и в глаза страху смотрит. Лицо Хенджина непроницаемое, мускулы не двигаются, он стоит, как манекен, и только мимолетные движения зрачков выдают его «живость». Не моргает даже. Темные длинные прямые пряди спадают на лицо, перекрывают местами глаза, брови, и Феликс невольно скашивает взгляд на родинку под чужим глазом, следом тут же замечая еще одну, — с другой стороны лица. Двери с мерзким визгом открываются, и Феликс видит туманным фокусом, как позади Хенджина из темноты станции в вагон заходит мужчина с бородой. И Хван бросает: — Нет, смотри на меня. Почти поздно. Поздно, но не почти. Феликс издает невнятный скулеж, теперь уже пытаясь насильно заставить себя сконцентрироваться на лице Хенджина, но ужас уже бетонируется в теле основательно, и, пока Ли глядит в чужие зрачки, он пытается не заплакать. Он, блять, видит, как позади Хвана, чуть сбоку от него, медленно и неспешно к ним приближается мужчина, лицо которого — натянутая на коже бледная кожа. Его глаза неестественно широкие, округлой формы, гигантские зрачки почти перекрывают весь белок, а веки растянуты, почти вывернуты красными слизистыми. Он улыбается. Такие улыбки рисуют больные, пытаясь передать ими свой бред. Эти улыбки приписывают джокерам, эти улыбки растянуты аж до середины щек, являя всему миру ряд крупных белоснежных зубов. — На меня смотри, — жестче припечатывает Хенджин, сжав челюсть. Хвану тяжело улавливать эмоции Феликса. Чувства его на грани экономики, трезвого ума, он понимает Ли вербально, сканирует мимику, проводит параллели с тем, где уже такую мимику видел. Он стремится понять, какие эмоции происходящее вызывает в Ли, и приходит к выводу, что это ужас. Паника. Судя по тому, как от напряжения слезятся глаза Феликса, худшего он в своей жизни еще не видел. Ли пытается не смотреть на существо. Но то приближается к ним, становясь позади Хенджина почти вплотную. Очертания его морды теперь еще более яркие, и Феликс хочет уже опустить глаза обратно в пол, да только зрачки не слушаются. Ли случайно стреляет взглядом вбок, ровно на секунду, со страхом понимая, что лица всех пассажиров теперь направлены на него. Они разорваны широкими улыбками и выкатывающимися черными глазами. — А вот теперь смотри на него, — слова Хенджина как будто приговор в зале суда. — Блять, — шепчет хрипло Феликс, борясь с отвращением и паникой. — Быстрее, — нетерпеливо подгоняет демон парня, который в итоге резко переводит взгляд на мужчину позади Хвана, полностью концентрируя свое внимание на нем. — Молодец, звезда моя, а теперь неторопливо иди к любому свободному месту и садись. Господи, сук… — Оно справа от тебя, если что, — помогает Хенджин парню, который на негнущихся ногах идет сначала по стеночке, по закрытой двери двинувшегося с места поезда, цепляется за поручни, стараясь не обращать внимания на взгляды всех пассажиров, направленных на него. Он слышит шаги позади, искренне надеясь, что это Хенджин, пока добирается до первого попавшегося сиденья меж двух лыбящихся существ. Будь оно проклято, это сраное первое апреля. Но шаги принадлежали не черту, а тому самому мужчине, что останавливается напротив присевшего Феликса. С протянутой в искусственных пальцах конфетой. — Не бери, — указывает Хенджин, подходя к ним следом. — И не смотри на него. Ли так и сидит истуканом, сжав в руках бумаги. Пялится куда-то перед собой, моргает изредка. Ему страшно, но при этом становится безопасно, потому что Хван указывает ему каждое действие, которое стоит совершить. И Хенджин спустя минуту решает сказать: — Пока следуешь моим словам, можешь не бояться. Они только с виду пугающие, но ничего тебе не сделают. Можешь не бояться. Конечно. Ну да. Запросто. Смотри на него, смотри на меня, не смотри, смотри, двигайся, не двигайся. Феликс как по минному полю ходит, еще через минуту спрашивая: — И долго еще? — к такому привыкаешь. Вреда ему пока что и правда никто не причиняет, все просто молчат и пялятся на него пугающе. — Уже нет, — говорит Хенджин, заметив, как рука мужчины перед Феликсом двигается. Он опускает ее вместе с конфетой, а потом роботическими движениями разворачивается, прошагав в конец вагона. Ли не прослеживает за его удаляющейся спиной, слыша, как поезд начинает потихоньку тормозить. — Когда двери откроются, встань и молча выйди, не оборачивайся. — Ладно, — шепчет Феликс, ожидая. Он уже на низком старте. Отсчитывает секунды. Поезд тормозит медленно, спокойно, без оповещений. Двери медленно открываются, и Ли тут же подрывается с места, быстрым шагом направляясь к выходу в кромешную темноту, но как только он делает шаг на платформу, то перед его глазами станция становится самой обычной. Приходится побыстрее отойти в сторону, пропуская внутрь людей. Феликс оборачивается на вагон, глядя на людей внутри. Обычные, сидящие на тех же самых местах, с телефонами в руках, о чем-то болтающие. Самые настоящие люди. И Ли тут же глубоко дышит грудью с небывалым наслаждением, как наркоман, дорвавшийся до дозы. Тело окутывает воздух, взмах уносящегося на следующую станцию поезда. Двери стеклянной перегородки закрываются, перекрывая доступ к рельсам. — Ебаная срань Господня! — орет громко Феликс, игнорируя косые взгляды людей, направленные на него. Теперь он слышит стук своего сердца отчетливо. Оно бешено бьет по вискам, по груди, пульсирует и заходится в персональной рок-песне. — Да-да, — кивает Хенджин, пока Ли опирается спиной о колонну. — Меня видят, если что, можешь… — Какого черта, я чувствовал себя как в клоповнике. Ни кислорода, ничерта просто, — тараторит Феликс, скача взглядом туда-сюда, пока Хван мирно стоит напротив него, с раздражением принимая тот факт, что люди его видят. — Это потустороннее, разумеется, там нет воздуха. Мы, кстати, никуда не уезжали, мы на той же самой станции, где и были, — поясняет, пока Феликс с удивлением хмурится. — Чего?.. — Ты не дышишь, потому что все происходит за считанную секунду. Для окружающих ты просто вошел в вагон и зачем-то вышел, — продолжает объяснять демон. — А если бы я не выбрался, — Ли не хочет этого знать. Не хочет, но знать надо. — Как бы я умер в реальности? — Скорее всего, от остановки сердца. Задохнулся бы от панической атаки, — пожимает Хенджин плечами. — Но ты-то находишься в это время внутри аномалии. Там бы ты подох не самым лицеприятным способом, — отводит взгляд в сторону, представляя себе эту картину. Да уж. Неприятная. — В любом случае, там была только одна угроза — мужик, который вошел внутрь. Он и есть та самая душа, которая застряла в лимбе, — больше для себя рассуждает Хенджин. — А все остальные? — Массовка. Это были проекции душ людей, которые находились в вагоне и в реальной жизни. Они лишь запугивают, но очень мирные. В общем, ничего бы тебе не сделали, — успокаивает парня, который нихрена не успокаивается. — Было достаточно… — Феликс активно моргает, пытаясь вспомнить слово. — Спокойно. Я думал, на меня нападут, — честно говорит, на что Хенджин качает головой, отмахнувшись. — Не, души мирные, они обычно не нападают. Только в редких случаях, если душа была чересчур агрессивной, больной. Главная суть в том, чтобы соблюдать порядок действий, твоя главная цель при застревании в аномалии — не вызывать подозрений. Ты не должен паниковать, мельтешить, разговаривать без надобности, — парень сокращает пояснения до одного простого и неутешительного: — Короче, выбраться легко, если знаешь как, и невозможно, если не знаешь. А люди, попадающие в аномалию, не знают, поэтому и подыхают. Или задыхаются. Оптимистично. — Хочешь сказать, если бы я нарушил хотя бы один порядок действий, то меня бы сожрали? — сощуривается Феликс. Хенджин без малейшей задумчивости соглашается: — Ага. — Господи… — Ли проводит свободной ладонью по лицу, потянув вниз веки. — Говорили в детстве не брать конфеты у незнакомых дяденек. — Правильно говорили, — усмехается Хенджин. — И так будет каждый раз? — интересуется Феликс. — Типа, куда-то вошел и уже могу не выйти? — Да, — Хван словно вписывает в лицо парня кирпич безжалостно. — Я поэтому и нахожусь рядом с тобой, — устало вздыхает. Вздыхает он всегда специально, чтобы передать тяжесть бремени на своих плечах. — Звезда моя, ты можешь загреметь на «ту сторону» даже выходя из ванной. — А почему ты… — Феликс не понимает, как сформулировать свой вопрос, но Хенджин догадывается, что парня интересует. — Когда я нахожусь рядом, то аномалия захватывает и меня вместе с тобой, как в купол. Если я буду далеко, то могу не успеть в нее попасть, а ты в своей аномалии застрянешь на секунду и за эту же секунду подохнешь, — миленько улыбается Хенджин. Въебать бы ему хорошенько, чтоб так не лыбился своими губехами. — Обычно, когда души попадают в аномалию, мы сразу понимаем, что что-то не так, и пытаемся успеть в нее проникнуть, но твоя душа от тебя оторвана, я напоминаю. Я не могу ее уловить, поэтому и не смогу по ней понять, когда ты в аномалии застрянешь, — судя по лицу, Ли информация дается с трудом. — Все, что тебе нужно понять, это то, что меня терять из виду нельзя. Ради твоего же блага. Мое благо — это только не допустить разрастание аномалий, потому что если такое произойдет, души не будут умирать и перерождаться. Вот это уже хуево, — поджимает губы. — Какой же пиздец, — с обреченностью больного выдыхает Феликс. — Ты привыкнешь. — Блять, это вообще не то, к чему хочется привыкать, — шикает на него Ли, но Хенджин остается улыбаться издевательски. — Придется, — он косится в сторону. — Поезд новый приехал. — Да никогда в жизни, — тут же тараторит Феликс, но Хван уже шагает к вагону со словами: — Не паникуй, аномалии нечасто повторяются. Зайти в вагон приходится насильно для Феликса и с легким отвращением для Хенджина, который мимолетно касается других людей, усаживаясь на свободное место у поручня и закидывая ногу на ногу. Ли осторожно садится рядом, закутываясь посильнее в пальто. «Осторожно, двери закрываются. Следующая станция — Чхондам». Где-то Феликс уже это слышал. Но, к счастью, после этих слов ничего не меняется. Люди продолжают шуршать, усаживаться по местам, остаются стоять и мельтешить. Две школьницы, проходящие мимо, переговариваются, и Ли подуспокаивается. Хенджин молчит какое-то время, после чего говорит вполне серьезно: — Ты правда привыкнешь. Аномалии не будут тебя ужасать, они почти все типичные и спокойные. — Меня волнует только «почти» в этом предложении, — буркает Феликс. — Под этим я подразумеваю просто более уродливые и пугающие души, — объясняет Хенджин. — Они по-прежнему открыто никогда не нападают. — Наш разговор со стороны звучит, как бред, — подмечает парень, глядя на сидящую напротив них девушку, что косо поглядывает на Хвана. Конечно. Он же видимый. Чего еще Феликс ожидал от людей вокруг как не взглядов. И от этого неожиданно мерзко. Корежит внутри, царапает, дерет призрачно, но уже ощутимо. — Главное, что мы друг друга понимаем, — хмыкает демон. — Это уж вряд ли. Феликс вытягивает из кармана телефон, вставляя в проем наушники, потому что ехать им прилично, а отвлечься на что-то надо. Даже выглядит абсурдно — Ли только что был одной ногой на том свете в прямом смысле, а сейчас решает послушать музыку, но, по его мнению, нет проблемы, которую музыка не решит. Или не усугубит. Мерный гул туннеля то нарастающий, то сходящий на нет. Феликс засовывает в левое ухо наушник, листая свою музыку, и задумчиво смотрит на название песни. Присутствие Хенджина рядом неощутимое, неприкасаемое. Тот молчит, сложив руки на груди, пока Ли зависает над песнями, подав голос только когда поезд начинает замедляться: — Ты музыку слушать будешь? Хенджин даже не косится на него, протянув: — А ты предлагаешь? — Предлагаю. Так хоть не скучно, — поясняет парень. Это действительно правда. Как выяснилось, трупоед имеет функцию скучать, а сидеть на одном месте все это время относится к данному чувству. — Ты вообще слушал музыку? — Не особо. Только с телевизоров, на улицах там, — припоминает. — Целенаправленно — нет. Феликс молча протягивает ему второй наушник, включая последнюю добавленную песню. Чужие пальцы холодные, когда едва касаются собственных, забирая предмет. Вот и славно. Теперь это мало-мальски похоже на контакт между двумя людьми, которые делят музыку по дороге куда-то. Даже по-человечески. В наушниках играет «Bob Moses — Ordinary Friend», но уже через минуту спокойного сидения Хенджин говорит: — Мне не нравится. А мне в аномалиях торчать не нравится и че теперь? Но Феликс услужливо молчит, открывая список с музыкой. Решает пойти путем исключений, включая что-то более попсовое по типу Тейлор Свифт, но уже через двадцать секунд Хван вновь говорит: — Не нравится. Когда тебе дают послушать чужую музыку, то ты обычно затыкаешь свое хлебало и молча слушаешь, принимая то, что человек делится с тобой сокровенным, почти интимным, а не выказываешь свое «фи», но трупоеду приходится делать скидку на то, что он и не человек. Вряд ли у него есть такое понятие как «сближаться с кем-то через музыку». По сути, он ведь сам-то не знает, что ему нравится, так о чем тут говорить? Феликс заталкивает свое раздражение поглубже, включая «Release» Тимбалэнда, о которой грезил все пребывание в больнице, и тут уже Хенджин помалкивает дольше, даже до припева доживает. Терпит больше двух похвальных минут. Феликс тем временем находится в напряжении. Это становится даже азартным, интересным. Какая из песен в его списке сможет демону понравиться? Какой он жанр предпочитает? Спокойное или активное? Агрессивное или депрессивное? У него есть уклон в стилистику или он меломан? Хенджин дослушивает до конца, считая нужным сказать: — Забавная. Это как комментарий к докладу. Сухо и по делу. Норм, сойдет, неплохо, отлично, херово. Следующей идет «CelebrityDeathmatch» от Bones, но уже через двадцать секунд Хенджин припечатывает: — Нет. Ясно, рэп уходит в минус. — Дослушай до припева хотя бы, — пытается уговорить его Феликс потерпеть еще немного, но даже после минуты мнение Хенджина не меняется. — Нет. Хуйня. Сам ты хуйня, трупоед обоссаный. Но Феликс чужой вкус в музыке не осуждает — это его принцип. Тем более Хван иначе воспринимает музыку, если знает все человеческие языки, так? Это для Ли неразборчивая песня покажется забавной, а вот парню навряд ли. Тяжело слушать песню и понимать в ней практически все, когда хочешь отвлечься на звуки и мелодию. В таком темпе поездка у них и продолжается короткими песнями, которые Хенджин слушает до конца только если попадается что-то приемлемое, и после повторной неудачной попытки заманить демона Тейлор Свифт включается «DANCE! Till We die». Она разгоняется сразу с припева, и интонация высокого голоска Хенджина меняется на слегка удивленное: — О, мне нравится. Да неужели. Вот оно, попадание. Это даже иронично для Феликса, привыкшего проводить параллели между песнями и людьми, так как по этому можно составить целый психологический портрет. Теперь песня ему кажется такой же издевательской, как и сердцевидная улыбка на губах, которую хочется размазать помадой, словно та всего лишь отпечаток на лице. Ли включает «GOOD LOYAL THOTS» Odetari, в этот раз повернув голову в сторону Хенджина, который пялится на экран телефона парня. На двадцатой секунде являет всему миру широкую ухмылку. Он чуть высовывает играючи кончик языка, а после убирает его обратно, протянув: — Забавная. Забавная. Весь текст этот уебок понимает прекрасно. Забавная, блять. Конченый. Убери свой дырявый язык и больше никогда в жизни его не показывай. У Феликса одна травма на другую накладывается, психотерапевту это потом разгребать и разгребать до скончания времен, а все из-за рептилии хладнокровной, отреагировавшей только на электронную музыку в стиле гиперпопа и черт пойми чего еще. Ли резко отворачивается от него, вычеркнуть пытается увиденное, оставляя песни Odetari идти своим порядком, раз уж демону понравилось. Сердце Феликса увеличивается слишком раздражающе. Объясняться не хочется даже самому себе. Все и так яснее некуда, очевиднее — только на столе патологоанатома. В демоне, ледяном и пластиковом, прослеживаются личностные черты. Не каждый демон такой: язвительный, местами чересчур спокойный, флиртующий и обрывающий этот флирт под корень. Поломанная коммуникация. Демоны разные, как и люди на планете. Идентичных не существует. Было бы проще, будь порождения Дьявола одинаково проштампованными, как продукты на фабрике. Без эмоций, чувств, предпочтений, изъянов. Машинами. К машинам ничего не чувствуешь, но прелести человека в том, что он откопает в себе их даже относительно неодушевленных предметов. Или даже тех, кого вообще не существует. Хван Хенджин очерчивается и прорисовывается, как рисунок на бумаге. Вот виднеются глазки, вот рот, показывается головка… Господи. Феликс устало прикрывает глаза. У Хенджина даже есть предпочтения в музыке, которые сам же Ли и решил выявить, а теперь жалуется на то, что сам и породил. Женский голос озвучивает нужную им станцию, и двери открываются, выпуская их наружу. Феликс, поднимаясь с места, плавно выдергивает наушник из чужого уха, оставляя его болтаться, а сам продолжает слушать музыку, шагая в нужном направлении. И ловя взгляды, но не на себе. Сам он выглядит побито в прямом смысле, в то время как Хенджин кажется его проводником. Бешенство в город без его сопровождения не пускать. — Ты не дал дослушать, — ворчит Хван позади, поднимаясь по эскалатору. — Хорошее когда-нибудь заканчивается, — бросает ему Феликс через плечо. — Для этого оно должно начаться. И этот трупоед во всем прав. Из хорошего только солнце над головой, от которого Ли щурится, ступая на улицу. Никогда еще его путь до дома не был настолько тяжелый, как сейчас. Он добирается до ползком от асфальта, больничной койки, мира мертвых до выхода из метро, пока даже не дома. Еще ползти и ползти вечную вечность. Хочется есть. И кофе тоже хочется. Какой-нибудь приторно сладкий фраппе, на который у него нет лишних денег, потому что те слились на оплату больницы, и сейчас он в режиме экономии. — И где ты обитаешь? — интересуется Хенджин, следуя за парнем по пятам. У Феликса в наушниках Luvcat играет, хотя бы так голос демона кажется ему сносным. — В однушке. Почти. Там есть кухня-гостиная. В однушке с демоном. Когда-то он читал мангу «В однушке с ангелом». Ему не понравилось. Приятного оказалось мало, и он надеется, что чужую написанную судьбу они не повторят. Хотя бы потому, что на ангела Хенджин не смахивает даже отдаленно. Так выглядят Бог и Дьявол, а не обитатели Рая. — Откуда квартира? — напрямую спрашивает Хенджин, осматриваясь по сторонам. Они заворачивают в более тихий район, петляя меж домов и заведений. — Я ее снимаю. — Откуда деньги? Дотошный. Про деньги спрашивать неэтично, но какой смысл говорить об этичности, если им эту квартиру делить? Последний раз Феликс жил с кем-то только в общаге, поэтому, когда дорвался до собственного уголка, шипел на каждого там задержавшегося на лишний час. Он повесится от Хенджина. Это даже не друг, не брат, не любовник — никто. И Ли с этим «никто» существовать. — Спасибо родителям за залог. Я единственный ребенок в семье, так что приходится меня любить, несмотря ни на что. У них нет запасного варианта. Феликс своим родителям соболезнует. Они достаточно обеспеченные, не бедствующие, если можно так выразиться, и все их силы были спущены на поднятие с колен одного бедного отпрыска, который ударился с дизайн. Творческая профессия — страшный сон любого родителя. В их понимании это нищета, падение на экономическое дно и «рисульками себя не прокормишь», в чем пришлось христианских миссионеров скрупулезно переубеждать, хотя Феликс в успехе не убедил даже сам себя. Заказы есть и на том спасибо. Спасибо под названием Хан Джисон и Ли Минхо. Феликс их паразит. — Как работает залог? — спрашивает вдруг Хенджин, проводя рукой по листу цветка, стоящего на улице в горшке. Смахивает с него солнечный свет и крупицы пыли. — Ну, ты не можешь просто снять квартиру на месяц. Ты должен отвалить деньги за нее на несколько лет вперед. Что ты вообще знаешь? — интересуется в ответ, начиная подниматься по ступенькам в гору. Один из малоэтажных домов, в котором он живет, находится на возвышенности, как и все остальные. — О нашем мире. Ты же многое знаешь. Откуда? — Мы часто контактирует с человечеством. Но не все, — добавляет, и это в очередной раз доказывает, что личности у них всех есть. — Только те, кому это интересно. — Типа, выходите прогуляться в свободное время? — У нас мало свободного времени. Люди умирают десятками тысяч каждый день и за всеми следить, — озвучивает факт Хенджин, добавляя: — Еще и появляется в два раза больше. — Короче, вы пренебрегаете своими обязанностями, — приходит к выводу Феликс, вытаскивая из уха наушник. — На полмиллиона людей в день приходится около миллиона демонов, как ты думаешь, достаточно ли этого, чтобы с вами управиться? — саркастично поддевает парня Хван. — Если тысяча демонов пострадают херней, никто от этого не подохнет. Каждый развлекается как может. — В нашем мире, — делает пометку для себя Феликс. Интересно, он за всю свою жизнь вообще сталкивался с демонами? Хотя если и так, то не вспомнит этого. — Ваш мир — и наш мир тоже. Мы связаны, — повторяет Хенджин. — Мы — порождение человека, нам тоже бывает скучно. — Как вы вообще на свет появились? — А вы знаете, как люди появились? — вторит ему Хван. — Эволюционировали из бактерий в прямоходящих, — пускает Феликс смешок. — Вот и мы не знаем, — игнорирует его ответ Хенджин, и Ли закатывает глаза. У него это явно войдет в привычку. — И чем вы, трупоеды, занимаетесь у нас? — обобщает парень, решая пока не спрашивать конкретно про своего личного демона. — Просто изучаем то, что есть, — раздраженно проговаривает, потому что ему это кажется очевидным. То же самое, что и младенцы, познающие мир. Разницы никакой. — Должно же быть хоть какое-то разнообразие. — А ваш мир тогда как выглядит? — Никак. — Чего? — с удивлением роняет Феликс, таща себя по каменной лестнице наверх с тяжелыми вздохами, пока Хенджин спокойно идет позади. Не устает, зараза. — В смысле? Вообще никак? Должно же быть хоть что-то. — Да нет, это просто пустота. Представь, будто ты летаешь в небе, где ни облаков, ни космоса, ни земли внизу нет. И оно темно-серое, — задумчиво мычит Хенджин, посмотрев на пролетающие по ясно голубому небу перистые облака. — А вы в нем как сперматозоиды плаваете, — надрывно усмехается Феликс, останавливаясь на ступеньке, чтобы перевести дыхание. С его нынешним физическим состоянием добираться до дома еще труднее. — Вы как черные пятна по воздуху летаете туда-сюда? — Да? — Пиздец, — искренне выпаливает блондин. — Это даже представлять скучно. — Я тебе об этом и толкую, — цокает Хенджин. — И как вы в итоге развлекаетесь? — Феликс морщится, пытаясь не дышать, словно загнанная псина. Поднимается, кряхтя, дальше. Будь они с Хваном кем-то вроде корешей, он бы сел ему на горб и поехал, как на лошади. — Бухать же вы не можете? Наверняка в вашем монстро-организме все выветривается. — Можем. — А вот это вообще нелогично, — Феликс скоро скомкает бумажки в руке и начнет ими подтирать пот. Солнце начинает разгораться к полудню. Жары нет, но в плаще и кровавой майке после хождения по ступеням ему дурно. — Вся влага испаряется, выветривается при попадании в организм, но сами токсины все равно воздействуют на мозг. Мы пьянеем, но слишком быстро, и также быстро трезвеем, — объясняет Хван, а у Ли разгорается спортивный интерес. — Вы время, что ли, засекали? — Около минуты на опьянение и пяти на отхода, если не продолжать пить без остановки. Я проверял. — А ты своего рода Васко де Гама. Он Индию открыл, если что, — по-доброму даже поясняет, убедив себя в том, что о таких тонкостях Хенджин не просветлен. — Ну а фильмы вы смотрите там? Книги? По паркам прогуливаетесь? С людьми общаетесь? — И общаемся, и наблюдаем, — Хенджин с садистским наслаждением следит за тем, как Феликс упрямо толкает себя в горку. Он бы хоть о помощи попросил. Хван бы не помог, разумеется, но ситуация была бы интересной. Ли упрямый. Можно уверенно заявить, что сначала идет упрямство, а вслед за ним сам парень. Если бы Хенджин мог коснуться его души, он бы узнал об этом парне все: его переживания, эмоции, наполнившие его жизнь; все чувства были бы открыты и разложены на столе, мысли бы пленкой летали в воздухе. Даже строить догадки о его личности не нужно было бы, но душа между, едва-едва и мимо. Поэтому с раздражением гадать приходится. — Кому-то нравится искусство, кому-то нравится только наблюдать за вами, все по-разному, — продолжает объяснять Хенджин. — Многие любят выпить. Курить не очень, это не приносит удовольствия. — Секс приносит удовольствие, — грамотно подмечает Феликс. У кого что болит, честно говоря. — Ты говорил, что не против потрахаться и покурить. — Я от своих слов не отказываюсь, — фыркает Хенджин. — Так курение же не доставляет удовольствия. — Мне дым нравится. Пунктик. Очередной прорисовавшийся. Феликс себе за любопытство голову отгрызет. Демонам курить не в кайф, а этому в кайф. Эстет сраный. Ли собирает его по кусочкам, спаивает его черты, которые открываются медленно и нерасторопно. Хенджин явно не любитель о себе потрепаться. — Напизди себе пачек сигарет и кури сколько влезет, — предлагает Феликс. — От избытка курения я быстро потеряю к нему интерес. А, он у нас ветреный. Быстро вспыхивает, быстро гаснет. Ясно. — Разве вы не привыкаете к людским вещам, пока контактируете с ними? — Феликс бы однозначно привык. Легко привыкнуть, когда нет ничего, а потом ты погружаешься во «все». И печально не привыкать к людям, когда хочется. Потому что вскоре они тебя забудут. — Некоторые привыкают, поэтому и возвращаются сюда, — ровно произносит Хенджин. — Ты тоже привыкаешь? Кажется, в этот раз Феликс переходит границу между «личным» и «личным». Узнать, какой твой любимый цвет, и узнать, как горько ты плакал над могилой матери в семнадцать лет. Разгон такой. Острый на язык, распаляющий до слез. И Хенджин съезжает с темы мастерски, кольнув смешком спину Феликса: — К сексу и сигаретам. Понятно. А теперь лучше скомкать и выкинуть эту информацию в мусорку, пока Феликс не озверел. Этот трупоед и курил, и трахался, и пил, и чего он еще только ни делал. Ловелас неотесанный. Ли одновременно этим людям завидует и соболезнует. Здорово перепихнуться со статуей греческого Бога, но отвратительней всего это забыть. Может, эта информация стирается по кускам. Сначала ты забываешь лицо, потом тело, потом эмоции, а через время даже и не вспомнишь, что такое было, — лишь подружки твои напоминают сладостно «а помнишь…» Нет, ты не помнишь. Будь Феликс на их месте, он бы предпочел забыть. Так хочется забыть о двухнедельной интрижке, от которой потом отходишь годами, и вспоминаешь, как о недоеденном куске пиццы пять лет назад, будучи зверски голодным. Когда влил в себя всего два стакана лимонада, а вернувшись домой, понял, что надо было выпить все десять. Забыть, чтобы не страдать. Плавали, знаем. И именно поэтому цикл Феликс выбирает неповторимый и проверенный: стебать-подкалывать-хуесосить. — Группа такая есть — Cigarettes After Sex. В следующий раз попробуй под их песни потрахаться, — советует Ли, стараясь звучать откровенно язвительно, но от чужого ответа давится своей же язвой. — На себе проверял, раз рецензию даешь? — Конечно, каждую неделю по вторникам в восемь вечера повторяю этот обряд. — Я проверю, — усмехается Хенджин многообещающе, и Феликс прикусывает себе язык. В прямом смысле. Он чувствует, как кровь заполняет рот вместе с резкой болью, и сглатывает ее в надежде поперхнуться. — Третьим тебя никто не приглашал, — язвит в ответ Ли, видя свой родной бедный дом. Дорвался. — Не беспокойся, я люблю смотреть. А дома дорвется до петли. Исполнит влажную мечту трупоеда. — Видимо, вместо секса ты за ним тоже просто наблюдал с такими пристрастиями, — бьет Феликс посильнее, но бить Хенджин, оказывается, умеет тоже. — Я разносторонний. Тысячи человеческих фетишей — прошлый век, пуританизм, забавы — против одного Хван Хенджина. Феликс поверит, если черт ему скажет, что фетиши придумал он, своими пальцами создал, потому что, глядя на них, можно уверовать. Это уже сразу несколько фетишей: на вены, на кожу, на пальцы и на все, что с пальцами придумать можно, хоть шоколад со сливками слизывать, бить током и заглатывать. Кушать подано, жрите и не блюйте. — Ты здесь живешь? — Хенджин умеет сводить темы бессовестно. Он окидывает оценивающим взглядом трехэтажную постройку на возвышенности, каких здесь сотни, только стены более обшарпанные, да и велик стоит у лестницы. — Миленько, — поджимает губы. Ничерта ему не нравится, разумеется. — На халяву и конча майонез, — фыркает Феликс, слыша, как Хван издает невнятный звук брезгливости от такого выражения. Ли набирается терпения. Подъезда в их доме нет, только бетонная лестница, ведущая на каждый из трех этажей. На каждом по одной квартире. Хенджин неторопливо шагает по ступеням, которые хрустят под ботинками из-за мелкого песка. На первом открытом пролете стоят уличные цветы в горшках и зеленая лейка. На стене обшарпанный плакат с объявлением о поиске сотрудника. Дом, оказывается, большой, но только по той причине, что он соединяется с другим, который стоит дальше, на возвышенности. Здание, где живет Феликс, белое, бетонное, а то, что дальше, — кирпичное. — Здесь есть крыша? — интересуется Хенджин, плетясь позади парня. Хотя плетется тут скорее Ли. — Размечтался. Остановившись на последнем пролете третьего этажа, Хван оглядывается на открывшийся вид. И он оказывается куда приятней всего района целиком. Хенджин осматривает город. Средь маленьких домов точечно виднеются деревья, открытые чужие крыши, на которых столики, зонтики, где-то просто куча хлама. Провода цепляются за здания паутиной, а вдали, на возвышенности, за отблесками дневного солнца выстраиваются ряды многоэтажных построек. Как мираж. Здесь хорошо бы курилось. Феликс вводит код от квартиры, с облегчением проходя внутрь помещения. Хенджин, помедлив, проходит следом, окидывая взглядом квартиру. Прихожая большая, широкая, сразу же открывающая вид на кухню-гостиную слева, а прямо напротив входа сразу же комната с распахнутой нараспашку дверью. Что с кухни, что из спальни тянется через окна дневной свет, освещая все пространство целиком. — Разуйся, — тут же бросает Феликс, когда Хенджин захлопывает входную дверь, а сам оставляет на обувнице свои ботинки, проходя внутрь. Бросает бумаги на журнальный деревянный длинный столик, а плащ стягивает с себя, закидывая на диван. За диваном уже находится кухонный гарнитур. Хван пока не понимает, куда попал. В квартире пахнет старой лакированной древесиной и ванилью. Какая-то странная смесь пряных запахов, едва уловимая, но закрадывающаяся в каждый уголок. Хенджин открывает дверь в ванную прямо рядом с прихожей. Маленькая комнатка с унитазом, душевой кабинкой и раковиной. В уголке ютится стиральная машинка, на которой стоят корзинки с баночками, стекляшками, тюбиками, феном и прочим барахлом. Хван, если захочет здесь развернуться, снесет половину приспособлений. — Тронешь что-то — кастрирую, и лишишься ты одного из своих развлечений, — тут же говорит Феликс, решая пока не переодеваться. Остается щеголять в кровавой майке, вымывая руки на кухне. Хенджин игнорирует его, бесшумно проскальзывая в распахнутую спальню. И стоит так, пялясь на маленькое пространство. Слева от двери длинная низкая полка, к которой Хван подбирается, наклоняясь. Книжки, ароматические свечи — парень откручивает крышки некоторых из них, принюхиваясь. Имбирное печенье, апельсиновый пирог, корица с ванилью. Хенджин придирчиво косится на свечу. Пахнет сладким кремом, кленовым сиропом, кардамоном и гвоздикой. В стеклянной вазе букет сухих белых роз с эустомами, выгоревших от солнца до идеально бежевого оттенка. Хенджин чувствует приближение Феликса, который встает в проеме в домашних спортивках и худи, пристально следя за движениями демона, но пока не вмешивается. Хван тихий. И выглядит достаточно… Заинтересованно, наверное. Любопытство его можно потрогать, вдохнуть в себя. Поэтому Ли не трогает чужое молчание — кошачье, словно из приюта взяли буйного малыша, который топает лапами по новому дому, обнюхивая уголки. Прикидывая, куда залезть, что исцарапать и скинуть, чтобы проверить заодно и крепость нервов родителей. Его интерес почти интимный. Как пальцы, ведущие вверх по бедру, но Хенджин проводит ими по стекающим вниз стеблям мелколистной пеперомии, пробуя ее наощупь. Оборачивается на двуспальную незаправленную кровать, на тумбочке рядом с которой стоит маленький круглый ночник, валяются очки, крем для рук с инжиром и глиняный подсвечник. Свеча в нем догорела до середины. Рабочий стол Феликса у большого окна затянут хламом. Хенджин проводит пальцами по закрытому ноутбуку, скребет ногтем наклейку с улыбающимся смайликом. Весь подоконник заполонен растениями. Фикусы стремятся ввысь, монстера тянется по стене, прицеленная к ней какими-то специальными прищепками. На принтере ваза в китайском стиле с букетом сухих колосьев, хлопком и редеющей лавандой, осыпавшейся немного. Стопки бумаг, сложенные маленькие холсты. Стол идет вдоль всей стены. Хенджин склоняется над прямоугольным аквариумом, понимая, что растения в нем все живые, и глядит на то, как солнечный свет льется через толщу озерной воды, подсвечивает камни, корягу, по которой плетется какой-то цветок, продолжая расти над водой широкими темно-зелеными листьями. Под корягой через лучи света проплывает стайка маленьких серебристых рыбок. Одна из них резко скрывается в бордовых водорослях, колыша их. На подоконнике из маленького горшка тянется очень тонкий стебель, и Хенджин выпрямляться, прослеживая за тем, куда он так остервенело плетется. Он находит его вверху, на карнизе. Стебель, словно сорняк, плетется по нему в разные стороны, выпускает маленькие листья. Он метра три, если не больше. Вместо занавесок с карниза свисают засушенные черные розы, переплетаясь с гирляндой. — Это что за чудище? — все же спрашивает Хенджин, глядя на то, как растение в своих попытках заполонить комнату вплетается даже в сухие цветы. — Это Боб, — из прохода поясняет Феликс, потому что это растение всегда вызывает массу вопросов. — Он в прямом смысле боб. Боб энтада, африканское дерево. Я решил купить и прорастить его. — Он тебя скоро выселит, — ставит Хенджин перед фактом. — Учитывая, что он так вымахал всего за полгода, это и случится, — усмехается Феликс, входя внутрь своей ведьминской конуры, когда Хван переключает свое внимание на стоящий в зарослях растений террариум. — Ее зовут Юо. Как цветок лотоса, — поясняет значение. — Вы, люди, всем тварям имена даете? — Хенджин склоняется к террариуму с живыми растениями, выглядывая змейку длиной в сантиметров сорок. С красными яркими глазами. Окрас ее в молочные, оранжевые и желтые пятна. Она мирно ползет по мху, покрывающему пенек, колышет фиолетовую траденсканцию, разросшуюся сорняком, вытягивает свой раздвоенный язык. — И что это такое? — Маисовый полоз, — поясняет Ли, пока насыпает рыбкам корм, на который они тут же налетают. — Ты нормальных животин заводить не пробовал? — У меня была кошка с пяти лет. После ее смерти я не собираюсь больше заводить «душевных» животных, — Феликс не хочет разводить из этого драму, да и в драме с демоном не посоревноваться, потому что тот бросает: — Не вижу проблемы. Ли сжимает челюсть, но виду не подает. Эмпатия у демона хромает на обе ноги. Это было очевидно. Феликс бы не сделал скидку на эти слова человеку, но Хенджину делать приходится. Вряд ли он даже осознает, что сказанное обижает. Ли подступает с другой стороны, по-прежнему с тяжестью воспринимая нахождение в своем пространстве постороннего. Друзья реагировали на его квартиру скупее — они помогали все в нее тащить и обустраивать, а мимолетно залетевшие сюда знакомые изучали все с интересом научным, удивленным. У Хенджина интерес и не тот, и не другой. Его интерес потусторонний. Он осматривает стену с полародиными фотографиями, и Феликс чувствует, как демон цепляется глазами за каждую из них. А их штук тридцать. Интерес Хвана кошачий. Нечеловеческий. Он сует свой нос везде, где сунется, выдвигает ящики, заглядывает пристально в них, перебирает парочку духов, нюхая каждый флакон придирчиво, берет в руки малюсенькую бабочку в витиеватой рамочке. Обычная крапивница. Рассматривает узоры на ее крыльях, приближая к своему лицу почти вплотную. Интерес его похож на тот же, что Феликс наблюдал, когда Хенджин ловил лучи солнца через полупрозрачные камушки его брелка. Глаза Ли горят немой просьбой: ну же, спроси еще что-нибудь. Но Хван помалкивает, поэтому Феликс решает не кормить своих тараканов в голове, которые уже построили там дом, создали семьи и собираются плодиться. Их надо абортировать на раннем сроке. Ли выходит в коридор, дергая дверцы шкафа рядом со своей спальней, и пытается прикинуть, во что вообще Хенджина одеть. Он не будет здесь тусоваться в уличной одежде. Феликс не понимает, как работает невидимость. Грязь вообще воздействует на демона? Ли вытаскивает свою безразмерную черную майку с белым силуэтом женщины с ножом в руках, переходя к части посложнее. Верх-то ладно, а с низом что делать? В целом, Хенджин может и в трусах щеголять, Феликс не против, но ради сохранности своих же остатков здравомыслия выбрать что-то надо. Спортивные серые штаны. Они на Ли подвисают, он собирался их подрезать да резинку вдеть потуже, но руки не дошли. Сама судьба ему в дверь постучалась. Феликс возвращается в спальню, бросив вещи на кровать. — На, переодевайся. Свое шмотье в шкаф запихни. — Зачем? — Хенджин даже не оборачивается на него, играя в гляделки с Юо. — Спасибо за вопрос, подумаю о нем на досуге, — в голосе Феликса сквозит раздражение. — Во вторник в восемь? — Хван скалится, стрельнув косым взглядом в парня, который молчит, только кривится сильнее, и Хенджина даже забавляет то, как его лицо превращается в чернослив. Есть в этом что-то упоительное: становиться источником его раздражения. Черный пиар — тоже пиар. — Переодевайся, — Феликс сдается, скрывшись с чужих глаз на кухне-гостиной. Вытаскивает из холодильника, запятнанного плакатами, картинами и фотографиями из фотобудок упаковку китайских пельменей. Это все какой-то бред. Все это. Феликс предпочтет думать, что в коме. Он проживет лет до семидесяти, умрет и проснется, ничего не помня, в палате под пищалки аппаратов. И никакого Хван Хенджина никогда не вспомнит. Феликс с внутривенным раздражением от всего происходящего бросает пельмени на сковородку, включая газ. Ходит тоже резко, нервно. Ему теперь все нервно. Нервно хлопает повторно холодильником, когда достает плавленный сыр, нервно топает ногой, ожидая, когда масло начнет брызгать ему в лицо. Нервно проверяет наличие воды в чайнике, нервно копается в специях, вытаскивая что-то там универсальное для курицы. Черт подкрадывается незаметно, бесшумной тенью, будто он летает, а не ходит. Феликс вздрагивает, когда слышит скрип, и резко оборачивается на Хенджина. Последний усаживается на диван, локти свои бесоебские укладывает на спинку, и лицом своим тоже на руках удобно так устраивается, следя за Феликсом, как за питомцем. — Че? — роняет Ли, встречаясь с парнем в зрительном контакте. Страху в глаза. Страху надо смотреть в глаза. Хенджин выпрямляется, пальцами вцепившись в спинку дивана. Откидывается назад, продолжая пялиться на Феликса. Шея его изгибается, губы открываются с нового ракурса, который Ли еще не наблюдал, и Хван сдувает прядь волос с глаз. Он стебется, что ли? Это бред. Он ведь Феликсу даже не нравится. Это другое что-то. Не любовь с первого взгляда, не зависимость с первой дозы, не весь этот околоромантический бред, а бред околосмертный, что-то ужасно глупое, неловкое — ни к месту и ни ко времени. Ни к чему вообще. Когда думаешь, что пронесло, и машина пролетела мимо, сбила кого-то, кто не ты, а в итоге оказывается, что не сбивали никого, да и машины не было. Да, Хенджин красив, как тварь ебливая. Он просто тварь ебливая. Что-то паразитирующее. Он правда паразит, присосался без спросу, так еще теперь и диван в квартире Феликса облеживает. Интегрировался в личную среду обитания. У него теперь любая среда — личная, потому что принадлежит она Ли. Феликс кровью ни под какими документами не расписывался и сделки ни с кем не заключал. Хенджин может быть хоть дважды Богом, хоть трижды Дьяволом, хоть отверткой в ребрах, хоть самим Аполлоном — Феликс по-прежнему под такой судьбой росписи не оставлял. Ли еще не понимает, что вот она — его новая реальность с каким-то рандомным незнакомцем в евродвушке. Они не просто пролетели все стадии сближения, а пропустили их все. Как будто Феликс в общежитие вернулся: вот, знакомься, твой дружелюбный сосед человек-паук, потому что руки свои пускает везде, где только можно, с первых секунд. — У тебя еда горит, — лепечет Хенджин, стрельнув глазами в сковородку, и Феликс чертыхается, обернувшись на поджаренные пельмени. — Блять, — Ли быстро уменьшает огонь, вооружается крышкой и использует ее в качестве щита от масла, когда заливает пельмени водой из чайника. Брызгает знатно, но Феликс закрывает сковородку, выдохнув. Спасибо, пельмени, что спасли от позора. От блядушного вида Хенджина в майке Феликса он был готов кончить. Хотя кончить вряд ли, но вот встало бы у него, как у школьника, точно. А как дрочить, когда рядом с тобой ходит это существо? — У тебя слух хороший? — резко спрашивает Ли, пока добавляет на сковородку немного соевого соуса, перемешивая все лопаточкой. — М? — Хуевый, видимо. — Беспокоишься о моем здоровье, звездочка? — усмешка врезается Феликсу в спину. Хенджин с дивана сваливает, осматривая консоль под телевизором. — Я прекрасно слышу. Со зрением тоже проблем нет. В отличие от тебя, — Хван поднимает в руки пластиковый горшок, наполненный корой и зелеными корнями орхидеи. Та на пике своих возможностей — распускает большие белые бутоны. Не квартира, а дендрарий. — У меня нормальное зрение, — фыркает Феликс, добавляя к пельменям щедрую ложку плавленного сыра, а туда и приправы с морковкой. — Нет, — мирно проговаривает Хенджин, двинувшись к окну с орхидеей в руках. Цветонос покачивается при ходьбе. — Ты щуришься от дискомфорта постоянно. А вот это, это уже чересчур личное. Феликсу он даже не нравится. У него диагноз — кома. С такой комой даже неизвестно, к кому обращаться за помощью. Врачи не помогут — они парня в бордель отправят, скажут, мол, найди себе там кого-нибудь похожего на своего трупоеда, потрахайся и успокойся. А потом уже лечись. То, что Хенджин успел подметить такую мелочь, по меньшей мере поражает. По большей — ужасает. — Солнце глаза слепит, — отмахивается Феликс, но все равно косо глядит на Хенджина, крутящегося теперь у подоконника. — Оставь в покое мой флорариум и верни бедную орхидею на свое место, — во второй руке Хван уже крутит стеклянную вытянутую банку для хранения, в которой растет фиттония на пару со мхом. — Тебе реально в кайф этим заниматься? — демон глядит на капли воды на стеклянных стенках баночки внутри. — Я у тебя даже развернуться нормально не смогу. — Только попробуй что-то здесь разрушить, — пригрожает Феликс, ткнув лопаточкой в сторону демона. Тот косится на парня, вздернув бровь. — Ты мне чем-то можешь угрожать? — Могу пригрозить ножом. — Попробуй, — с вызовом бросает Хенджин, усмехаясь кособоко. Так усмехаются грозящим ударить тебя еловой веточкой трехлетним детям. — Дружелюбно прошу. Не порть мне жизнь еще сильнее, она и без того по пизде пошла с твоего появления. — Она по пизде бы пошла и без моего появления, — Хван с каким-то нездоровым наслаждением осматривает яркий зеленый мох в банке. — У тебя душа отлетела. — У тебя сейчас голова отлетит. Смешно. Хенджину и впрямь кажется это потешным, юмористическим актом перед антрактом. И Хван решает его вывернуть вместе со своей шеей. Он резко поворачивает голову назад, чтобы взглянуть на Феликса, но позвонки его крутятся на все градусов так сто семьдесят, как у совы, и Ли слышит хруст ломающихся костей. — Ебучая, блять, жизнь, — он широко распахивает глаза, отвернувшись на секунду, но потом вновь в ужасе глядит на Хвана, который разворачивается всем телом к парню, вернув голову в прежнее положение без усилий. Кости хрустят, и голова встает на свое прежнее положение. — Что за… — Феликс с отвращением морщится. — Голова не отлетит, звезда, но ты можешь попытаться ее снести. Я приму это за заигрывание, — улыбается ему очаровательно демон с белоснежной орхидеей в руках. — Закрути себе в задницу свои заигрывания, что за хуйня? — Феликс прикрикивает. — У тебя переломы срастаются в два счета? — Я могу сломать что угодно и вернуть это в прежнее положение. Кости быстро срастаются, да, — спокойно поясняет Хенджин. Он как будто конструктор. Отвалилась деталька — ничего страшного, малыш, ее всегда можно присобачить обратно. Ли, не переставая кукурузить свое лицо, тараторит: — Срань Господня. Ты просто омерзителен. Фу, блять. Никогда больше так не делай. Хенджин смотрит так, будто нашел себе новую игрушку и теперь собрался тормошить ее, пока не сломает. Он показательно берет свой указательный палец, и сгибает его вбок, ломая кость. Хруст перебивает все звуки готовки, застревает в голове Феликса, который молниеносно отворачивается с плевком: — Блять, прекрати, вставь его на место обратно. — Не быть тебе врачом, — с напыщенной печалью тянет Хван, на что Феликс уже натурально кричит: — Я во врачи и не набивался, прекрати! Хенджин измывается. Он прямо-таки в ударе — смазливом и поднятым до неба. Что-то вроде хорошего настроения, если выражаться по-человечески. Он специально направляется к Феликсу, чтобы тот обратил внимание на палец. Тот сразу же шаги слышит и, бросив лопатку прямо в сковородке, отступает назад. — Пошел прочь от меня. Хенджина это не останавливает, и он продолжает идти, словно собрался впечататься в Феликса с размаху. Последний, разумеется, не против, но против он только своей смерти, а потому тут же срывается с места, оббегая диван с журнальным столиком, пока Хван следует за ним по пятам. Бедная орхидея в его руке. Хенджин начинает обходить диван вслед за Феликсом, который уже по другую от него сторону, но как только он делает шаг, как тут же отшатывается назад, едва не врезаясь в грудь Хенджина. Ли громко вскрикивает, прикладывая от испуга руку к сердцу. — Господи, оно еще и телепортируется… — шепчет судорожно Феликс, пытаясь отдышаться. Демон — ходячий скример. Аномалии так не страшны, как он. Они даже рядом не стоят с тем, с кем блондину приходится делить собственный дом. — Не советую тратить силы на побег, — Хенджин спокойно вправляет себе палец, разминая его вместе с остальными. Как саранча, перебирающая своими конечностями. — Тебе, если и сбегать, то только на другую галактику, звезда моя. Это не смешно. Ни его «звезда моя», ни он в целом. Если бы Хван был клоуном, то только тем, от которого в слезах отлетают дети. Феликс пытается отдышаться и посмотреть Хенджину в глаза, но получается это с трудом. Получается только коситься исподлобья, очерчивать издевательские глаза, губы, тело, спрятанное за гигантской майкой и спортивными штанами. На двадцать пятом году жизни Ли приходится осознать, что главная его проблема заключается в том, что своего демона он хочет. Все остальные недоразумения проблемами назвать нельзя так же, как нельзя окрестить холокост выражением личного мнения. Проблема в том, что не ударишь трупоеда — все равно что пером погладить — будет плевать, а Феликс руку сломает, еще и зашипит от того, как чужая кожа будет ощущаться под кулаком. Проблема в том, что если Хенджин скажет пройти нахуй, в идеале же на него присесть, Ли гордо плюнет ему в рожу и пойдет. На расстрел. Поэтому ему стоит гордиться хотя бы тем, что он пока в состоянии шипеть и изворачиваться, но и Хенджин до него еще не домогался, чтобы удостовериться или разочароваться в своей выдержке окончательно. — Орхидею на место, — чеканит Феликс, обходя Хвана за метр и уходя к своим бедным пельменям, которые уже полностью сварились, сготовились, стянулись в сырном молочном соусе. Феликс чувствует себя так же. Хенджин возвращается к своему исследованию, открывая на этот раз холодильник, пока блондин в тарелку накладывает еду. — Раз открыл, достань рис, он в прозрачном контейнере, — просит Ли, уже чувствуя, как желудок его сжимается. — И что-нибудь из напитков. На удивление демон просьбу выполняет. Отставляет рис на столешницу, выцепив из холодильника две стеклянные бутылки с газировками. Одна уже открыта, с персиком, а вторая закрыта. С фейхоа. Сойдет. Хенджин цепляет их за горлышко, сжимая в одной руке, и закрывает холодильник, вперив свой взгляд в фотографии из фотобудок. Феликс с каким-то парнем, Феликс с другим парнем, Феликс опять с первым парнем, потом Феликс и четверо парней, кое-как вместившиеся в кадр. Феликс с девушкой с розовыми волосами и заколками в них. Феликс везде. Он вообще повсюду. Куда ни плюнь — попадешь в него. — Это кто? — интересуется Хенджин, тыкнув пальцем в фотографию с девушкой. Она выглядит чересчур мило. На фотографиях они показывают знак «мир», прижимаются друг к другу щеками. Романтично. — Подруга еще со школы, — Феликс подогревает сваренный рис в микроволновке. — А ты думал девушка? — Бывшая, — Хенджин теряет интерес, шагая к журнальному столику, на который ставит бутылки. — Я гей, — закатывает глаза Ли. Никогда бы не подумал, что признание в своей ориентации будет настолько легким. Будто это очевидно, ибо невозможно не быть геем рядом с Хенджином. — Поздравляю, — Хван сидит по-турецки на ковре, руками опираясь назад. Смотрит на то, как Феликс ставит на стол рис с пельменями, усаживаясь напротив и протягивая руку к своей недопитой газировке с персиком. — Видимо, поэтому ты меня глазами раздеваешь. Хенджин произносит слова так, будто тем самым делает одолжение. Будто это честь — оказаться у него во рту, между его губ, на кончике его языка. Каждое слово он немного обсасывает, обласкивает и доводит до оргазма. Феликс его за манеру речи и за этот певчий голосок уже ненавидит. — Единственное, о чем мечтают мои глаза, это выставить тебя за дверь, — аппетит улетучается. Вчера есть с Хенджином в одном помещении было нормально, но сегодня он в одежде Ли, в его квартире, в его мире. В нем. Ментально. Жаль, не физически. — Послушай, звездочка, — Хван запрокидывает голову назад, а Феликс давится газировкой, когда осмеливается взглянуть на крепкую шею парня, на извилистый выбитый из нее кадык, который двигается, когда демон говорит: — Ты вляпался — мама не горюй. Мне насрать, в какую аварию ты там попал и как чуть не сдох — если бы сдох, то облегчил мне жизнь, но судьба повернулась к нам задницей, и поэтому вот, что мы имеем: тебя, бедолагу, еле-еле душа в теле, и меня, тоже бедолагу, застрявшему с тобой на n-нное количество времени, потому что твоя душа мне нужна как существу вездесущему и следящему за порядком, но эта «нужность» растяжимая, как резина, и плакать в случае твоей безвременной кончины я не собираюсь. Лишь в твоих интересах не укоротить свою жизнь, в моих же — дождаться, когда ты отбросишь коньки. У нас разные цели, но одна суть — не дать тебе подохнуть в аномалии, — Хенджин возвращает свою голову в прежнее положение не до конца, смотря на Феликса свысока, как Эверест, пока парень топчется еще даже не в начале нее, а в километрах так ста. — И вот я здесь — твой рыцарь в доспехах, но без жетона в кармане. Ты — ходячий труп, подключенный к системе жизнеобеспечения в виде меня, а душа твоя валяется черт пойми где, пока лимб уже дышит тебе в спину, готовый отправить тебя в наше темное царство при первой же возможности, и давай откровенно — нихера тебе это не понравится, только если ты не конченый мазохист, пускающий слюни на то, как твое тело заживо сжирают души в аномалии. Вероятность быть сожранным заживо в человеческом мире критически низка в сравнении с вероятностью быть обглоданным какой-нибудь искаженной душой, поэтому сбегать от меня тебе небезопасно при любом развитии событии. Даже если прикончить тебя попытаюсь я. Если ты думаешь, что один недоволен ситуацией, то спешу тебя заверить — сушить зубы на солнце от улыбки я тоже не спешу, потому что не знаю, потрачу на тебя месяц, пять, пять лет или все пятьдесят. Так что советую привыкать к моей роже, потому что она будет первым, что ты увидишь, проснувшись, и последним, что ты будешь наблюдать перед сном. Ты будешь видеть меня, пока жрешь, пока работаешь, пока гуляешь, пока тусуешься с друзьями и даже пока ебешься, тебе от меня не отделаться до конца твоей жизни — в прямом смысле. Уясни себе, что я здесь не на день и не на два. Ты проведешь со мной всю. Свою. Жизнь. Не сказать, что Феликс прослушал все, что демон ему талдычил, но смысл уловился смутно, потому что тяжело воспринимать столь длинный монолог нормально, пока сердечные губы шевелятся, а голос напоминает безутешную колыбельную для человека, распятого на столе жертвоприношений. — Повтори еще раз, я прослушал половину, — Феликс натянуто улыбается, засовывая палочками в рот китайский пельмень. — Я с тобой до конца твоей жизни, — в ответ Хенджин тоже натянуто улыбается, чуть было не дернувшись от резкого приступа раздражения. — В болезни и здравии. Пиздуй работать с такими заявлениями, свадьбу сыграем как накопим, — бубнит Ли, захлебываясь персиковой газировкой. В словах Хенджина утешительного мало. Феликс дураком себя не считал, он понимает, что «пизда» материальна как никогда. Он понимает. Демон — это не просто партнер, с которым ты встречался несколько лет и решил съехаться. Там набор полегче: попиздели, потрахались, разошлись. Посрались — расстались, склеили свое сердце и нашли кого-то другого. Ну, или пострадали подольше. Какими бы человеческие отношения ни были сложными, их с демоном ситуация сложнее чертежей ракет, химических формул атомной бомбы. Неважно, какие между ними отношения сложатся, — они не смогут разойтись. Никогда. Вся личная жизнь, включая влюбленности и дружбу, потеряла свою интимность первого апреля, клоунской шуткой, не смешной и заполненной молчанием всего зала, пока клоун стоял в свете софитов посреди сцены. Феликс не сможет ни с кем жить, даже если захочет. У них будет шведская семья: шизоидный я, мой парень и демон. Он даже не сможет пойти в бар и нажраться с горя от какой-то проделки Хенджина — тот поплетется за ним. Хван кричит, на нем табличка «сожри меня». Сожри. Сожри. Сожри меня. Ешь. Питайся. Дыши мной. У тебя нет выбора. Либо я, либо смерть. Но Феликс вовремя оборачивает ситуацию в противоположную сторону. Вся жизнь Хенджина тоже смыкается на нем. Он вынужден следовать за Ли по пятам, и, тем не менее, это все равно лучше. Демоны не заводят семьи, не заводят питомцев, не заводят друзей, не заводят работу — они заводят только влажно, скрипуче, до стонов в глотке. Они заводят мотором своих голосов. Сексом. Но ничем другим. Хенджин теряет слишком мало в сравнении с Феликсом — его существование ограничивается слежкой за душами. А у Феликса есть целая жизнь. Не тупое существование. Ему дано гораздо больше. Хенджину вообще радоваться нужно, ведь теперь он сможет узнать, каково это — жить, а не существовать. Пусть, блять, радуется трупоед. — А если я умру в девяносто? — в ходе поедания пельменей спрашивает Феликс. Не дай Бог, конечно, до такого возраста дожить. — Сыграем парные похороны. Заместо свадьбы, — усмехается безрадостно Хван. — Что, уже будешь слишком стар для демона? Мне казалось, вы лет по сто живете. — А что сразу не триста? Феликс хочет пошутить, но он подавится едой. — По ощущениям, ты рождение мамонтов застать успел. — А по вашим меркам мне недалеко от могилы, — Хенджин пытается рассчитать промежуток. — Ладно, не сказал бы. Думаю, мне около сорока. — Прости? — Ли все же давится едой. Точнее, малюсеньким кусочком морковки. — И сколько ты живешь уже? — Три года, — отвечает Хван, опережая вопросы блондина. — Представь, сколько душ я сожрал за эти три года. Там счетчик за тысячи вылетает. Средний промежуток наших жизней меньше кошачьих — от семи до двенадцати. — И что ты мне тогда затираешь про «я с тобой всю твою жизнь», если сам помрешь в мои тридцать? — Феликс хочет усмехнуться, но отчего-то улыбка встает ему костью в горле. Крючок. — Потому что я не помру в твои тридцать? — опять его бровка уползает вверх. — Расслабься и смирись. Мы не умираем привычной вашему людскому пониманию смертью, мы расщепляем себя сами. — Тогда почему демоны не решают это сделать не в десять лет, а в сорок, к примеру? — логики Ли пока не улавливает. — Как думаешь, нравится ли нам волочить свое существование, постоянно поедая, спасая и переправляя души? Не особо, — поджимает Хенджин губы. — Поэтому, уставая, мы расщепляемся на несколько новых частей, и так все время. — Круговорот скуки в природе. — За наши возможности своя плата. — И что тебе мешает оставить меня другому демону, а самому расщепиться через пару лет? Какая разница, какой у меня надзиратель. Но о новом думать противно. — Если ты меня доканаешь в край, я так и сделаю, — фыркает Хенджин, наконец, открывая свою газировку с фейхоа. — А если не расщепляться, а просто стареть, то сколько можно прожить? — Феликс делает глоток персикового напитка, слизывая сладкие капли с губ. — Много. Лет двести, — пожимает плечами, просовывая язык внутрь горлышка, чтобы попробовать воду на вкус. Принюхивается. Феликс ему этот язык отгрызет. — Был у нас один долгожитель. Протянул до ста восьмидесяти, — припоминает Хенджин, погрузившись на секунду в свои мысли. — К ста семидесяти он не мог уже принимать человеческий облик, питался очень слабо, а еще через пару лет просто слонялся из стороны в сторону. Бесполезное звено в нашей цепи, растерявшее свои силы. Как ваши старики — пользы никакой, только лишний мусор. — Этих стариков хотя бы любят родные, — все же делает замечание Феликс, но Хенджин отмахивается. — Не всех. Многие просто ждут, когда они коньки отбросят, — делает на пробу глоток, слегка сморщившись. — Мы можем спокойно дожить до беспомощного возраста, но никому это не усралось. От беспрерывной работы каждый день не спасает интерес к вашему миру, мы предпочтем смерть бесконечной усталости и скуке. — Вы же не чувствуете усталость, — подмечает Феликс. — От скуки устанет кто угодно. Не поспоришь. Живут демоны серо и умирают точно так же. Даже поденки сияют ярче — закатывают себе однодневный марафон размножения, как только вылупляются, и тут же умирают. Умирают, чтобы вновь вылупиться и сдохнуть, но зато как красив их хоровод над гладью воды — они заполоняют все пространство вихрем. А демоны даже этого не делают. Живут незаметно и исчезают, не запомнившиеся никем. Питать к Хенджину жалость нельзя. Феликс из нее не выплывет. — И че, как, нравится? — Ли быстро переворачивает тему, ткнув палочками в бутылку с газировкой, которую пьет Хенджин, периодически морщась. — Не особо, она горькая. — Она сладкая, — Феликс ставит пустую миску с рисом в тарелку с доеденными пельменями. — Это по твоим меркам. Для меня она больше кисло-горькая. Понятно, вкусовые рецепторы от человеческих у него отличаются. Феликс уже даже дополнительных вопросов не задает. Он поглядывает на то, как демон давится своим напитком, размышляя какое-то время, после чего медленно поднимается, ковыляя к холодильнику. Выискивает обрезанный наполовину суховатый лимон, возвращаясь к столу и бросая бедный фрукт на стол. Тот прокатывается до демона, который плавным движением пальца останавливает его, с подозрением уточнив: — Это что за подачки? — За то, что на продукты для тебя тратиться не нужно хотя бы, — Феликс забирает посуду, относя ее к раковине. — Не будешь вредить — куплю тебе шот с лаймом и лимоном. От передоза сахара помрешь. — Вкусно, — причмокивает губами Хенджин, выдавливая остатки сока лимона в горлышко бутылки. Много капель протекает мимо, пачкает ему ладонь, которой он и берет газировку, размешивая внутри нее сок. Пробует. Теперь горечь уменьшилась. Более сладко. Прекрасно. Телефон, мирно лежащий на столе, начинает биться в истерике от звонка, вибрируя и нервируя. Феликс тут же выключает кран с водой, под пристальным взглядом Хенджина с бутылкой во рту несясь к мобильному. Черт. Точно. — Да, — поднимает трубку мокрыми руками. Хван внимательно следит, как брелок покачивается, ударяясь об чехол. «Во сколько выписываешься?» — тут же прилетает от Минхо, на что Феликс отвечает прямо, понимая, что вырулить ситуацию не выйдет: — Меня уже выписали. Я только до дома добрался. «Ты больной? Жди, приедем». И бросает трубку. — Мне быть невидимым? — уточняет Хенджин. Слух у него, походу, настолько хороший. Дерьмово. Очень дерьмово. Крайне. — А у тебя был другой вариант? — саркастично уточняет Феликс, бросая разбитый телефон обратно. И Хенджин улыбается, мечтательно воркуя: — Ну… — Нет, — прерывает его Феликс. Он даже слышать ничего не хочет. Хенджин как в криво-косо пошитом ситкоме. Смотреть на него тошно, не смотреть — тошнее. — Просто будь на своем месте, — просит Ли. Ему еще не хватало издевательских проделок Хвана, пока в доме друзья. — И какое у меня место? — На панели, — цедит Феликс. Он бы на ней такие деньги зарубал, столько бы греб, что в обхват рук не помещалось бы, такое только в архивы и музеи ставить, платить, чтобы просто смотреть, не говоря уже о чем-то большем. Из-за него бы экономика рухнула — все деньги бы на демона ушли. А у Феликса таких денег нет. Он смотрит бесплатно, будто он прорвавшийся через плотину декабрист. Нашел обходные пути. Но это обходные пути нашли его. Хенджин его явно не понял и слава Богу. Феликс молча возвращается к медленному тщательному мытью посуды, пока Хван поглощает свое фейхоа. Все это время демон молча за ним наблюдает, как за зверушкой, с легким интересом. Ли мельтешит туда-сюда. Что-то делает в телефоне, тыкает в него, ходит с лейкой по кухне, поливая цветы, многие из которых стоят на полках, а один гигантский фикус с лопухами вместо листьев рядом с подоконником. Набирает в лейку воду из-под крана, исчезая в своей спальне, чтобы обойти там все цветочные владения. Фея природы. И ведь нравится ему все это. — Ты так и не ответил, зачем тебе все это, — лепет Хенджин с мягкого ковра, поворачивая голову на Ли. — Растения, рыбы. — Это хобби. — Это отсутствие личной жизни. Хенджину сложно это понять. Квартира напоминает барахолку — здесь найдутся вещи на любой вкус и цвет. Халупа травницы. Феликс окружил себя цветами, сухими и мертвыми, дышит… Он зажигает благовонии на подоконнике кухни с каким-то шоколадным ароматом. — А это зачем? — Хенджин косится на начавшую гореть палочку. Бутылка из-под газировки пуста. — Изгоняет злых духов. Это все странно. Феликс ведь реально носится вокруг всего этого, заботится. Все наполнено его жизнью. Судя по фотографиям, раскиданным по дому, на улицу он все же выбирается. Хенджин пытается прикинуть, сколько в человеческих рамках нужно времени и сил на все это. Змея, рыбы, цветы. — Звезда, ты работаешь вообще? — не понимает Хван. Люди, которых он встречал, были этой работой заебаны. В официозных костюмах и с сумками из офисов, стопками бумаг, кругами под глазами и «давай без прелюдий, золотой, мне домой ребенка кормить надо», что заставляло Хенджина подускориться. Но люди при всем этом находят время, чтобы заполонять, как муравьи, кафе и рестораны, мотаться по паркам, выгуливать в пять утра собак, нервно дергая поводками. Их жизнь стремительна. — Графическим дизайнером. Я работаю удаленно и провожу дома все свое время, — объясняет Феликс. — Тусуюсь иногда, выбираюсь куда-то с друзьями. — «Куда-то» это в шахматные клубы? Шах и мат. Трехэтажный, блять, мат. — Ага, по клеточкам выбираем, что на этот раз сожрать: экстази или мефедрон, — фыркает Феликс, и в этот момент в дверь раздается звонок. Приехали. Докатились. — Ты невидимый, — напоминает Ли, направляясь в сторону двери. — Понял? Невидимый. Но, честно, он пока не понимает, что страшнее для него — невидимый Хенджин или видимый. При первом варианте Феликс стопроцентно сгорит от стыда, от которого так настырно бегает, а при втором вопросы будут плодиться быстрее кроликов. Ли открывает входную дверь, и тут же закрывает глаза от прорвавшегося: — Бро, ты вообще нормально? Джисон. Нет, бро, я нихера не нормально, но если я тебе об этом расскажу, то ты сначала попытаешься отвести меня к бабке на шаманские практики, потом обратишься к экзорцисту и только в последнюю очередь, что уже неплохо, сдашь в психушку. Феликс предсказывает свою судьбу, он сам своего рода гадалка. — Живой, как видишь, — бубнит Ли, обнимая друга в ответ, потому что тот уже прикладывается к нему руками. Минхо, стоящий позади, дергает Хана за шкирку кофты, оттаскивая назад. — Он больной, не трожь. Что с тобой стряслось? Подробно, желательно, — Ли с лицом непроницаемого недовольства и негодования проходит внутрь, захлопнув за собой дверь. — Мое лицо пожевали, — причитает Джисон, обхватив своими теплыми руками щеки Феликса и покрутив в разные стороны, чтобы оценить масштаб потертости. Пока видит только пластыри и ссадину на ухе. — Мое лицо принадлежит мне, — фыркает Ли, вырываясь из хватки парня. — А мне им еще любоваться. Феликс закатывает глаза. Пока про Хенджина не поступает никаких вопросов. Ни о том, что за хуй сидит на ковре, ни о том, чей голос Минхо слышал по телефону. Забыл? Минхо резко поднимает майку Ли, и напирается на заклеенный пластырем шов на животе, после чего поднимает свой цепкий взгляд исподлобья на друга, мол, маэстро, объяснишь? — Проехался по асфальту, — Феликс не соврал. Просто недоговорил. — Пиздец, че, — хмыкает Минхо, опустив майку. — Бравый долбоеб. — Бравый воин, — вклинивается Джисон, обхватив Феликса за плечи и потянувшись губами к его щеке. — Иди сюда, мой пупсик. — Блять, — Ли отстраняется от друга, ладонью отпихивая его лицо от своего. — Ты как собака. — Оближу тебя полностью, — Хан настойчиво продолжает тянуться к другу, пока Минхо проходит молча внутрь квартиры вместе с пакетом. — Господи, да отвянь ты, — Феликс оказывает смелое сопротивление, пока Джисон не перехватывает его руку, приложившись губами куда-то между щекой и уголком губ, после чего как ни в чем не бывало шагает за Минхо. Последний спрашивает из вежливости: — Ты что-то из медикаментов купил? — Нет, — Феликс плетется за Джисоном, потирая поцелованный участок кожи и горя. Горя и сгорая, потому что Хенджин со своего злополучного ковра пялится на него, и Ли быстро разрывает с ним короткий зрительный контакт. Он даже знать не хочет, что в чужой башке сейчас происходит. Феликсу с ним потом наедине еще оставаться. Может, попросить Минхо у него заночевать? И это по-прежнему не спасет блондина от позора. — Молодец, — сухо причитает Минхо, но никто не обижается. Он в целом скупой на эмоции. Вытаскивает из пакета какие-то мази, таблетки, походу, от инфекции и сразу же распаковывает их. — Эту пей один раз в день. Вот эту — два, — он как знал, что Феликса зашивали, как чувствовал. Он по-свойски наливает из графина воду и возвращается в будничной теме: — Тебе заказчица еще ничего не писала касаемо правок? Она нас игнорит уже сутки. — Не, ничего, — Феликс запивает таблетки водой. Джисон роется в холодильнике, иссушая запас напитков, которыми Ли питается, как кислородом. Достает березовый сок. — Ты вот это вот не трожь, — спешит гаркнуть Феликс, как только сглатывает таблетки. — Я выбирал между березой и лавандой. Выбор очевиден. Лавандовые газировки пьют только извращенцы, — Хан вытаскивает сок, хлопая дверцей холодильника и открывая стеклянную небольшую баночку. — Ты, блять, и есть извращенец, — морщится Феликс. — С тобой, пупсик, им не быть невозможно. Это пиздец. Ли прикрывает веки, набираясь кислорода и терпения. Он бы проигнорировал. Нет, он не то что проигнорировал — он бы подыграл прям вплотную, пока они с Джисоном в порыве шутки в десна долбиться не начнут. А Минхо бы заварил себе чаю. Потому что это они. Они все взрослые самостоятельные разумные индивидуумы ровно до тех пор, пока не появляются в поле зрения друга друга, и если Ли еще хранит в себе благоразумие, то Феликс с Джисоном превращаются в химический реактор. Минхо терпит их блядушник, перевороты с ног на голову еще со времен общежития, из которого они не выросли до сих пор, как и из заплаток на одежде, булавках в волосах, сожженной лапши на общей кухне. Минхо конченый. Если Джисон с Феликсом построят шалаш из подушек и одеял, Минхо предложит его подпалить, и неуместно чиркнет спичкой. Из общаги за такое их чуть не выгнали. Бедному Чанбину, их соседому, досталось за пособничество, которое он вообще проспал. Поэтому, разумеется, Феликс бы Джисону подыграл. Он бы лизнул ему щеку и плюнул в рот. Но в квартире четыре человека, а не три. Хотя четвертый за человека не считается — так, за рептилию. Феликс хочет скорчиться от своих чувств. Он словно изменяет тому, с кем даже в отношениях не состоит. Там вообще никаких отношений нет. Демон и его курица. Грудь погрызывает, полязгивает, копошится что-то в ней безутешно. Клин клином вышибают, говорят, а страху в глаза смотрят. Феликс не смотрит. — Ты это, выздоравливай, мы с ребятами собраться планировали, — оповещает Джисон, прихлопывая половину маленькой стекляшки в один присест. Это любимый сок Феликса. — Мне Чанбин все уши прожужжал, и я с ним согласен. Он присел даже на Чана. Бан Чан был старостой группы, в которой Чанбин учился на экономическом факультете. По несчастливой случайности так вышло, что соседями Со оказались три мушкетера, которым добраться до старосты совершенно другого направления не стоило ничего. Первым, кстати, до него стал докапываться Минхо и чуть не влетел с Чаном в драку из-за рамена. Останавливал их Сынмин и Чонин — двое бедолаг курсом младше, пока ржущий конным маршем Джисон на пару с Феликсом снимали на камеру то, как Минхо зарядили по носу. Если трупоед подумал, что попал в зверинец, глядя на рыбок с Юо, то он еще не понял, что настоящий зверинец создается в общаге. Они повязаны проволокой, ведущей от одного к другому. Феликс, Минхо и Джисон организовали собственную контору, ко всеобщему удивлению, с инициативы Хана, получившему опыт работы быстрее них. Попарно они разрабатывают дизайны всего, включая сайты, периодически натыкаясь на жирных рыбешек, готовых отвалить три с половиной миллиона за рисунок дерева и брендирование. Великий предводитель Чанбин, попавший под их сети, крутится в одной сфере с Бан Чаном по сей день, а Чонин и Сынмин стали просто жертвами обстоятельств общажно-универской жизни, когда старшие зовут тебя бухать, и отказ на предложение нажраться в слюни не принимается. Их достает каждый из старшей группы дикарей. Примите наши соболезнования. Феликс уже видит, как во сне его преследует кошмар: семеро парней против одного несчастного невидимки, который поставит крест на мозгах блондина, и позволит ему быстрее подохнуть в аномалии, нежели продолжит созерцать этот ужас. — Вот выздоровеет и обсудим, — последнее слово за Минхо. И припечатывает жестче: — Самоубийца ебаный. Это он так беспокоится. На животном. — Мне, кстати, надо компенсацию выбить из водилы, — между делом оповещает Феликс. Он без друзей как без родителей, но последние из другого города и так мало чем ему помогают. Они все решают вместе. Они делят одну клетку на троих. Одноклеточные. — Выбьем, — обещает Минхо. — И компенсацию тоже, — улыбается наиболее дружелюбно Джисон, выбрасывая пустую бутылку в мусорное ведро. — Главное компенсация, — Феликс теперь с трезвой головой может заявить, что лишними деньги все же не будут, хотя и трахаться с судом, до которого все может довести, не хочет. Потрахаться он зверски хочет только с… — А ты меркантильный, звездочка, — смешок Хенджина впервые за это время выходит лживым. Словно он не язвит, а просто оценивает старания друзей. — Морально компенсирую твое появление в моей жизни, — шепчет Феликс себе под нос, зная, что черт все услышит. — Это больничные листы? — Джисон плюхается на диван, подбирает со стола немного скомканные бумаги, вчитываясь в содержание. Вчитываясь. Блять. — Мы сделаем тебя миллионером, — тут же восклицает Хан. — Только сразу после того, как ты ответишь на вопрос. Что за хуйня? — он разворачивает лист в сторону Феликса, который стоит напротив. Вот и треугольник с четвертым концом: он с юга, Минхо с востока, Джисон с запада, а Хенджин с того света. Хван сидит по-прежнему мирно, разглядывая покрашенные в черный ногти Хана, отдающему листы Минхо, и вот это уже страшно. — Все не так пугающе, как могло бы быть… — начинает Феликс. — Ты, блять, чуть не сдох со внутренним кровотечением! — орет Джисон. — Ты какого черта из больницы вылез?! Про черта хорошо было сказано. — Так, стоять, — Феликс поднимает руки, стопоря друга. — Я нормально. Живу, функционирую, двигаюсь, как видишь, так что отодвинь свою панику на задний план, окей? — У него мозги, в отличие от твоих, работают, — с интересом проговаривает Хенджин, чуть было не присвистнув. — В госавтоинспекцию надо. И в участок. Пиздец водиле, — трезво рассуждает Минхо, вчитываясь в медицинское заключение, сканируя заодно и сумму, которую отдал Феликс больнице. — Я перешел на красный… — Вещи повредил? — бегло осматривает стол, кухню. — Телефон. Это хорошо. Одежда еще наверняка, — кивает сам себе. Записывает в список компенсации. — Мы за физический и моральный вред срубим столько, что деньги ты еще с нами делить будешь. В ином случае греметь водиле в суде. Давай, переодевайся. Где шмотки, в которых ты под машину полетел? — В шкафу. — Надевай. И тут на кухне раздается смех, который слышит только Феликс, забывший принять таблетки от галлюцинаций. Смех этот трескающийся, звонкий, уже преследующий растерзанное сознание Ли. Смех. Он коррозия — дрожащая мурашечная ржавчина ползет по телу, разрушая ткани, в крошево превращая кости. Феликс разлагается за секунду, потому что Хенджин открыто смеется и лепит блондину, словно пощечину: — Пиздец тебе. Да, спасибо, трупоед, удружил. Теперь Феликс не только твое лицо будет прокручивать перед сном, но и твой соловьиный смех, что в разы выше его обычного голоса, интонации, и Ли чувствует укол ревности прямо по сердцу. Неприятно только то, что Хенджин смеется не из-за него. А просто над ним. Каково это — быть причиной его смеха? Смеха. Дофаминового всплеска, болью в животе, глазами, скрывающимися за складками от улыбки. Минхо, ты даже не понял, на какие мучения Феликса обрек. Хенджин встает со своего ковра, потягивая позвоночник, и сбегает в спальню, пока Ли уже достает из стиральной машинки в ванной грязные джинсы с майкой, наспех переодеваясь. Осматривает себя в зеркале. Кошмар. Это просто кошмар. Феликс возвращается в гостиную с домашней одеждой в руках и стоит так под расстрелом двух пар глаз. Краем видит, как в проеме его комнаты встает Хенджин, уже напяливший на себя майку с брюками и принявший прежний грандиозный вид. Хван смеется деньгами. Но с Феликсом не смеется вообще. Ладно, трех пар глаз. Последние принадлежат рептилии. — Ты не просто впечатался в машину, — констатирует факт Минхо, просканировав друга глазами-стрелами. — В лобовую сбили, — сдается Феликс, приняв свое поражение. — Как ты выжил? — Минхо всегда так спрашивает — напрямую, трезво, убийством. И этот раз исключением не является. Он действительно не понимает, как друг пережил такое и отделался парочкой порезов с двумя швами. — Чудом, — цокает Ли под гробовое молчание Джисона, смотрящего на него с дивана. — Все, давайте без этого, — просит устало. — Я знаю, какой это пиздец, я знаю, что мог умереть, я в курсе, я буду осторожней, мне жаль, что я заставил вас волноваться. — Нам стоит позвонить Крису? — впервые прилетает от Хана вопрос, адресованный Минхо. — Да, звони, он угрожает лучше, чем мы, — отвечает тот. Ли уже знает, каково наткнуться на злость Чана. — Кому, блять? — врывается Феликс. — Если ебало не заткнешь, то тебе, — припечатывает Минхо, на что Ли молчит, шагая к дивану, чтобы стянуть с него кожаное пальто, в которое он опять закутывается. — Это у тебя вообще откуда? — следит за тем, как Феликс натягивает одежду, пока Джисон дозванивается до Криса. — Да, бро, ты на работе? Нет, это срочно, я тебе адрес участка скину, гони туда. Да, Чанбина бери. Без вопросов, Ликса машина сбила. — В секонде купил, — отмахивается Феликс от вопроса про плащ, и слышит, как Хенджин, опираясь о косяк, фыркает: — Ты в курсе, что этот плащ стоит дороже… — Да мне насрать, — срывается Ли, перебивая Хенджина. — На что? — не понимает Минхо. Дурдом. Феликс вздыхает протяжно, вздыхает монахом-отшельником, мучеником, на чьи плечи свалились грехи всего человечества, будто ему предстоит отсидеть за всех преступников мира. — Ничего, поехали уже, — Ли трет лицо руками, давя на глаза в надежде, что он правда в коме. Но он не уверен, что комы выглядят так. Да никто не знает, что там взаправду — в этой коме сраной. Минхо засовывает телефон друга в карман его же плаща (не его так-то), бумаги медицинские крепко держит при себе, и выталкивает Феликса из квартиры, пока Джисон, продолжая объясняться по телефону, направляется вслед за ними. Хенджин уже оказывается на лестничной клетке, опираясь на бетонное ограждение. Телепортатор долбаный. — Со сколькими я еще сегодня познакомлюсь? — задумчиво прилетает от Хвана в спину блондина, замыкающего цепочку их друзей. Предводитель армии — громкоговорящий в трубку Джисон. — Ты еще ни с кем не знакомился, — шепчет Феликс. — Могу устроить. — Только попробуй, — пригрожает громче, чем надо, Ли, и от Минхо спереди ему прилетает: — Ты сам с собой разговариваешь? Может, тебе в психушку пора, а не в больницу? — А че сразу не в морг? — раздраженно бросает ему Феликс, ступая на асфальтированную тропинку. Они шагают вниз, и хорошо, что хоть надо спускаться. А на обратном пути подниматься… Может, Феликсу все же попросить Хенджина его понести? Ну, помрет разок от сердечного приступа, ничего страшного. Смерть хотя бы блаженная, ближе к чужому каменному сердцу, к пустоте там, под ребрами. Мимикрия под человека. — Пупсик, дай мне свой телефончик, надо узнать, куда нам ехать, тебе ж наверняка присылали сообщения, чтоб в участок явился, — просит Джисон, поравнявшись с Феликсом. Тот протягивает ему разблокированный мобильный. А Хенджина сфотографировать можно? Видео там снять. Домашнее желательно, но сейчас не об этом. Не в невидимом его состоянии, разумеется. Феликс придержит этот вопрос на будущее, а пока ему остается смиренно двигаться за друзьями, вдруг услышав позади себя треск. Он оборачивается, глядя на то, как Хван невинно смотрит на разбитый уличный горшок с цветком, проходя мимо него. Вредитель ебаный. Феликс закатывает глаза, кутаясь в плащ. — Крис сказал, что они будут ждать нас там. Ну, или мы их, — поясняет Джисон по дороге. — Я ему кратко поведал о трагедии, немного приукрасил, чтобы они смогли из офиса своего свалить. — В такие моменты я рад, что мы ни на кого не работаем, — подмечает буднично Минхо. — Блонда пока самая адекватная из вас троих, — делает вывод Хенджин, подразумевая как раз таки Минхо. Тот тоже блондин. Красились они с Феликсом в одно и то же время. Ли смотрит в спину своего друга, которая хороша в этой его коричневый замшевой косухе с молниями, раскиданными по ней. В обычной майке, черных джинсах и ботинках Минхо звезда парада. Выглядит повседневно, слегка потрепанно, холодно и стильно. Берет своим лицом — оно ему дает пропуск в личную жизнь, а со всеми его умениями в любую сферу этой жизни. Еще бы он не нравился. Джисон на его фоне отлетает в сторону чего-то более неформального, андеграундного в своей гигантской застегнутой черной кофте от адидас со стразами и расписанными цветами сакуры рукавами. В тяжелых ботинка и широких брючных шортах по колени. Контраст знатный. Казалось, все они люди творческие, но в разные сторонам. Минхо вырезает по дереву пирографом, а Джисон вырезает на стенах заброшек баллончиками искусство Парижской Богоматери. Однажды его посадят, и все деньги, вырученные с аварии, уйдут на залог. Феликс между ними двумя что-то среднее: по большому счету носит свободную многослойную одежду, цепляет на уши цацки, приделывает на одежду разноцветные заплатки, расписывает красками — проявляет себя на желанный максимум. Короче, с духом Хана у них больше общего. — Он самый конченый, — шепотом подмечает Феликс, отставая от друзей на несколько шагов, чтобы Минхо его в край не счел отъехавшим головой. — Он ссал в коробку в подъезде и прыгал из окна общаги в кусты, решив проверить теорию о том, что они смягчат падение. Не верь ему — он толкнет из самолета, зная, что у тебя нет парашюта. Его дед задавил бабушку на тракторе, когда та спалила его за изменой, а еще дед сварил из вороны суп, у него ебанутость наследственная. — А поведет машину кто? — вовремя спрашивает Хенджин, сощурившись в спину Минхо. Казался самым здравомыслящим. Люди… — Джисон. После того, как Минхо въехал в овраг, и Чонин очнулся с топором в стекле в десяти сантиметрах от своего лица, его больше не пускают за руль в нашем присутствии. Но машина его, — справедливости ради шепчет, отставая еще на один шаг, ближе к демону, с которым равняется, но дистанцию сохраняет из благих для себя намерений. — Кто такой Чонин? О, вот она, старая добрая коммуникация. Хенджин задает вопросы не просто о цветах да змеях, а о людях. Интегрируется потихонечку, помаленечку. Феликса не волнует, спрашивает ли Хван из искреннего интереса или же ради понимания происходящего. При любом раскладе его все устраивает. Пусть спрашивает. Пусть делает. Пусть будет и пусть исчезнет. Пусть спросит что-то о самом Феликсе еще, что-то едкое, что-то темное, что-то, что залезет внутрь, измельчит тело. — Он жил с нами в общежитии, учился на психолога, а в итоге стал татуировщиком. Первую татуху набил на Джисоне, это был хер на пальце. Потом перекрыл. — Четырехконечной звездой, я заметил, — хмыкает Хван. — Что ты там бормочешь? — Минхо все же оборачивается на Феликса, когда те приближаются к припаркованной в подворотнях домов машине. Ее колесо заехало на бордюр. Ли может вести себя, как обычно. Он может взять и наигранно громко застонать вместо ответа, он уже так делал. Особенно с Джисоном в унисон, но демон прикола не выкупит, поэтому приходится пробубнить: — Ничего, устал, говорю, — Феликс приближается к машине, открывая дверь заднего сидения, и видит, что Хенджин уже сидит на другом краю, закинув ногу на ногу. Шустрый. Еще и ухмыляется влево, косо. — Надеюсь, что твой Джисон криворукий, и мы разобьемся, — мечтательно пропевает Хенджин, когда Феликс буквально вжимается в уголок своего сидения, хотя мог спокойно усесться, даже развалиться, как подобает. Увеличивает расстояние по максимуму. — Я не кусаюсь, если ты не заметил, — проговаривает Хван, косясь на Ли, который сейчас ничего ему абсолютно ответить не может. Хенджин, будь добр, прочти мысли и исчезни. Поэтому Феликс показывает ему незаметно средний палец, отворачиваясь к окну. В салоне тошнотворно воняет апельсином. Джисон с Минхо фоном о чем-то переговариваются, заводя машину, а с машиной и сердце Ли, потому что Хван сдвигается ближе к нему, на середину салона, и Феликс каменеет. Он не дышит. Действует по принципу — не двигается, значит, не заметен. — Ты же не боишься меня? — интересуется Хенджин, усаживаясь ровно, расслабленно, едва ощутимо касаясь своим плечом чужого, спрятанного за плащом, но блондин ощущает это чертово движение, будто провели перышком. Маленькое, нежное, пускает мурашки. — Блять, да где эта песня? — Джисон листает свою музыку на телефоне, подключенном к магнитоле. — Мы вообще поедем сегодня или как? — Минхо шикает на друга. Хенджин скашивает голову на Феликса, пытаясь, видимо уловить чужие эмоции, но тот остается булыжником. Смотрит в окно. Зрачки его бьются в него, как жуки, залетевшие в квартиру и пытающиеся выбраться. Бьются, бьются, бьются, пока крылья не отсохнут. — Мы никуда не поедем, пока я песню не найду, — твердо чеканит Джисон. Феликсу уже без разницы, поедут они куда-то или нет. Феликс все. Феликс закончился. Он хочет лишь заорать, когда сам Дьявол мирно устраивает свою ладонь у него на коленке, но до крика его низкому голосу так же далеко, как Хенджину до человека. Здорово. Хван до него дотронулся, а Феликс тронулся умом. Все по плану, все в предсказуемых очертаниях. Все нихуя не в очертаниях. Границы смываются разбитой о скалу волной. Хенджин делает это слишком непосредственно, слишком нагло, он просто постукивает пальцами по коленке Ли под джинсами, выбивая свой ритм. Раз-два-раз-два-три, раз, блять, два, нахуй, Господи, помилуй, где я так согрешил, какую муху прихлопнул, чтобы мне все это досталось? Хван давит одной ладонью, а ощущается так, словно на колено ему уронили рояль. — О, нашел, — делится своим достижением Хан. Его достижение — херня полная в сравнении с достижением Феликса — не скулить. Не скулить. Не пищать. Средний палец Хенджина играючи легко проводит по коленке Ли, выводит круг, поднимаясь чуть выше. Если бы Феликс посмотрел на него, то удостоверился в том, что черт усмехается, настроенный понять для себя с концами, что там, в человеческой черепной коробке вообще творится. Ли лишь пытается выжить. Не спалиться с потрохами, что хочет он своего демона до отвала хотелки, потому что если спалится, не жить ему. Из Феликса польется канализация, его искупают в луже дерьма в виде позора. С таким дальше жить невозможно. Ли хочет дернуть край плаща, но тогда придется столкнуться с рукой Хенджина. Хван полностью укладывает ладонь на колене, обхватывает пальцами уверенно и ничерта не уграючи. Да, окно пиздатое. С разводами от застывших капель воды после дождя. Еще лучше бы на окне смотрелась кровь от пробитой пулей башки Фели… Хенджин движется рукой по бедру. Джисон врубает через телефон песню «Evangelic Girl is a Gun», и впадает в экстаз с самых первых секунд, давя на педаль газа со взрывным: — Феликс, пупсик, однажды я трахну тебя в тачке под это дерьмо. Хан, ублюдочное ты чмо, заткни свое хлебало. — Потрахаетесь в моей машине — кастрирую. Тут же, — сразу же оповещает Минхо, и Ли пытается выдавить из себя хриплое: — Никто не собирается… — стискивает зубы, когда мычание рвется наружу, потому что Хенджин резко сжимает его бедро с такой силой, что Феликс непроизвольно дергает рукой. Тут же ставит ее со второй попытки на ручку двери, подпирая подбородок и закрывая пальцами себе рот. Блять. Блять. Блятьблятьблятьблять… Позорнее во всей этой ситуации будет только если у Феликса встанет. Он уже на половине пути. — В этом и весь кайф, — улыбается Джисон широко, ярко, солнечно, получая от Минхо: — Собачий, — вновь добавляет: — Я пойду на вас с дробовиком. — Убегать от тебя еще сексуальней, чем слышать это, — выкручивает руль влево, и плечо Хенджина прижимается к Феликсу электрошокером. Нет, он не переживет этот день. — Ты принизил только что Ликса? — ловит его Минхо. — Мой пупсик впереди планеты всей, — Джисон же умеет мастерски выкручиваться из чужих цепких рук. Феликсу тоже не помешало бы выкрутиться, но его парализовало. Демона надо сдать в химчистку, чтобы его отдраили изнутри и снаружи, всю грязь вымыли, которую он произносит своим языком и делает руками. Что первые, что вторые в остальном Ли берет на себя — он их отгрызет. Съест. Хенджина хочется сожрать. Бешенство превращает Феликса в животное от мысли, что Хвану не страшны повреждения — он этот язык отрегенерирует за пару минут, у него не убудет. Феликс, конечно не житель Гаитии, но опыт получить тоже может. Трупоед, будь другом, язык высунь. У тебя будет лучший поцелуй за все три года жалкой жизни. — Эй, малыш, ты там живой вообще? — Джисон коротко оборачивается на друга, а после возвращает внимание на дорогу. Хан, не разговаривай с ним. Только не сейчас. — Угу, — бормочет Ли себе в пальцы, и резко закидывает ногу на ногу, но вместо того, чтобы убрать руку, Хенджин оставляет ее прижатой и усмехается прямо под ухом. Лучше бы Феликс сдох первого апреля. — Да че ты там бубнишь? — повышает тон Джисон, перекрикивая песню. То, что играет сейчас, блондин уже не разбирает совершенно. — Пошел нахуй! — Феликс взрывается не фейерверком, а атомной бомбой, разрезая ором всю машину, и Хан обещает: — На твой пойду непременно. — Так вы все же трахаетесь? — лепечет заинтересованно, с каким-то недоумением Хенджин, будто никакой руки на бедре парня нет и это вообще не его проделки, а потому Феликс вновь гаркает: — Заткнись нахер. Он адресовал это демону, но удачно получилось влепить это обоим парням. Контекст один и тот же. Хенджин перебирает способы, которыми можно было бы над своей курицей издеваться, и попадание сейчас было совершено стопроцентное. Не надо было с ним шутить. Про ориентацию говорить тоже. Ничего не надо было — рот себе зашить металлическими скопами и никогда не открывать, но Хван бы тогда нашел другой способ — общаться телом. Это у него в крови, он же демон. Сколько там грехов? Семь? Демон пробьет их все по очереди. Начал он с похоти. Феликс набирается духу, зная, что если кто-то из друзей посмотрит в зеркало заднего вида, он будет выглядеть страннее некуда, но он все равно обжигается — перехватывает оголенное, как провод, тонкое запястье Хенджина, отбрасывая его руку в сторону и накрывая себя плащом. Закутывается в кокон. Хван не сопротивляется, все же решая отстать на время от Феликса, мол, живи, пока шанс даю. Ли раздражается, а не успокаивается. Колено и бедро жгутся, тяжесть на них, к которой он успел привыкнуть, выводит из равновесия. Словно там ей и место. Она не должна была исчезать, уходить, должна была быть влита в Феликса, хоть и тепла физического не приносит. Это хуже секса, хуже первого поцелуя, хуже первого девственного держания за ручки, хуже прогулки под зонтом, когда плечом к плечу. Это хуже всего, что можно испытать за свою жизнь. Феликс чувствует себя не просто девственником, он чувствует себя тринадцатилетним мальчиком, которому хочется трахаться-трахаться-трахаться, и ничего, кроме этого, в башке нет. Ли казалось, что Джисон, его лучший друг, единственный гей, помимо Феликса, в их компании, трахался просто охуительно. Так, по дружбе, без влезания в чужие личные жизни, по тактильному голоду, которым оба страдали, будучи сидящими с разбитыми в очередной раз сердцами. Они сошлись не только семидесятью восемью хромосомами, но и желанием забыться, потрахаться, да пообжиматься со всех сторон, ибо любви нет, а тело по ней страдает. Джисон ебется хорошо — как от души отрывает. Ебет всеми позами, с чувством, с толком, с расстановкой, лапает со всех сторон, целует грязно, развязно, по-уличному, по своему животному, измазывает в черных тенях, нанесенных на глаза, хватает за волосы, отрывается по полной, по-рокерски и по-байкерски. Джисон со своим сексом пакует свои манатки и выставляется за порог в сравнении с одним касанием демона. Прости, дружок, если мы в следующий раз поебемся, вместо твоего лица я буду представлять другое; помолчи, я знаю, что ты вообще не против, главное не разговаривай и постарайся не стонать — децибелы твоего голоса спугнут все воображение, потому что с демоническими они не сравнятся — те на нечеловеческом уровне. Когда Феликсу хочется, ему хочется одержимо. Нездорово. Безнадежно. Хочется до победного, до посмертного, до выработки причины жить. Эмоционально зависимый наркоман, которому послали в двадцать пять лет такую дозу, с которой он не слезет больше никогда. Под грибами мозг плывет. С Хенджином то же самое. Он слеплен по образу и подобию Божества — он идеал от верха до низа, каждая его часть, крупица — идеал в понимании Феликса, то, на что можно смотреть всю жизнь и каждый раз — как в первый. Все влюбленности, бывшие, интрижки рядом с ним смываются. Позорище жалкое в сравнении с чертом. Феликса замкнуло и не размыкает. — Keiner frat mehr «Who’s that?» Berliner Schlampe, ich bin too bad, — орет Джисон на весь салон на ломаном немецком свою излюбленную песню и сбоку слышится: — Ну и дерьмовый выбор песни. Конечно, демон знает немецкий. Удачи ему в музыкальных вкусах Хана, придется познать все его границы. Оставшийся путь, к счастью, проходит без происшествий. Феликс с концами утыкается в окно, пока Джисон голосит текста один за другим, словно он в караоке, и в какой-то момент Минхо начинает ему подпевать на тех куплетах, которые любит. Ко вкусам Хана вырабатывается привычка. Торг, принятие, смирение. Но под «происшествиями» Ли подразумевал руки Хенджина. Те остаются на своих местах. К счастью или к сожалению. — Феликс еще не разобрался, но склоняется ко второму. Машина подъезжает к участку, где на тротуаре топчется Чан и Чанбин. Оба на оскверненном гламуре — в белых рубашках, брюках, но если Крис еще ровный, не трепаный, то у Со края выбиваются из штанов, а галстук, который он постоянно носит из этикета, в расслабленном положении. Неряха. Чанбин покуривает в стороне, замечая подъезжающую машину, и оба парня спешно направляются к ней, пока Феликс сползает по сиденью вниз, настраиваясь. Просто настраиваясь. Сейчас начнется. Джисон оплачивает парковку, после чего они с Минхо выкатываются из машины, коротко здороваясь с друзьями. — Ну, давай. Блистай, — вставляет Хенджин, и Ли, наконец, открыто ему гаркает: — Просто затниксь уже, — хватается на дверцу, начиная выбираться из машины, и в этот момент в глазах его темнеет. Феликс хотел бы, чтобы он просто потерял сознание. Но он знает, как оно теряется, знает эту тошноту, колокольный звон в ушах, знает, как цветасто рябит перед глазами наркотическим эффектом, как резкость выкручивается и разрастается белый шум, открывая во взгляде дорогу в сам Ад, на ту сторону. Он знает. И происходящее не напоминает ничего подобного, это то, через что он уже проходил, — страшнее, хуже. То, на что ему пообещали «ты привыкнешь». Феликс с миллисекундным потемнением ступает на асфальт, и понимает, что дышать больше не может, температуру тело перестает чувствовать, потому что она становится ровной, с примесью холодка. Облака над головой не двигаются. Замирают. Шум города на знаке «стоп». Ли поднимает взгляд и дергается, понимая, что у машины стоят четверо людей, проекции душ, в одинаковой одежде — рубашке и штанах, а лиц их нет. На месте глаз вмятины, вместо рта выемка, словно на череп просто натянули кожу без волос, без ушей, без отличительных черт. Они не двигаются. Феликс осторожно делает шаг, желая вздохнуть по привычке, но, конечно, он не может. — Вопрос остается открытым, — абсолютно спокойно тянет Хван, выбираясь из машины и вставая рядом с одной из людских пародий. Осматривает ее, как игрушку на витрине. Но без интереса. — Я уже забыл, какой. Ты постоянно несешь чушь, — пытаясь успокоиться, цедит Феликс. Дышать. Дышать не может. Господи. Он может привыкнуть к чему угодно, но к этому привыкнуть тяжелее всего. — Ты спишь с Джисоном? — Хенджин косится на Ли неясно, мутно, твердо, с желанием ответа и при этом без его желания. Ли хмурится, не понимая, какого черта демон решил спросить это сейчас. Конечно, аномалия ведь такой потрясный повод, когда между жизнью и смертью, когда это — их личное рандеву, где им никто, кроме зубастых тварей, не мешает. Романтика по-дьявольски, по-смертельному. — А тебя это почему волнует? — раздраженно дергает плечом Ли, стараясь не смотреть на натянутую на лица кожу, как у иссушенных трупов. Тела людей не двигаются. — Готовлюсь к вечеру вторника и думаю, чем прикрыть уши, пока вы будете разносить кровать. — Специально для тебя разнесем гостиную, — шипит Феликс, пытаясь вздохнуть. Зря. — Это предложение присоединиться? — выгибает с фальшивой театральностью бровь Хенджин, полностью развернувшись к Ли. Вот они — два в ряд — демон и искареженная душа чуть ли не плечом к плечу. — Уверен, Джисон был бы не против, потом сам у него спросишь, — усмехается нервно блондин, сглатывая слюну. Сыро. Душно. Замкнуто. Какие же отвратительные ощущения. — Вы встречаетесь? — не догоняет Хван, и тут уже Ли срывается: — Да ни за что на свете. Блять, мы не в отношениях. Мы правда друзья, — на нервах быстро выпаливает: — Ему все равно, с кем сплю я, и мне глубоко плевать, с кем спит он. Феликс не врет и не приукрашивает. Он сейчас, как на электростуле, — лишь бы этот пиздец уже закончился, хотя он даже не успел начаться. Но это правда так. Он никогда не рассматривал друга даже близко в качестве парня. Обстоятельства сложились так, что они одинаково разделяют любовь и секс. Они друг для друга — субъективно уродливые дружбаны, но объективно — красивые сексуальные люди, им такие понятия помогают в половой жизни, если они не состоят ни с кем в отношениях. — И все в курсе, — Хенджин подразумевает оставшихся членов обезьянника. — Да. Всем плевать, — чеканит Феликс. Друзья на это глаза закрывают, как закрывают глаза девочки на толстые животы и кривые зубы папиков миллионными купюрами. То, что пьяные Джисон и Феликс сосутся в сторонке, в уголке, на стуле, на диване, в туалете, а потом в обнимку плачут над своей жизнью — уже традиция. Обычный фоновый шум, который есть, но никто ему значения не придает. — Блять, как отсюда-то выбраться? — сразу переходит к более насущной проблеме Феликс, пытаясь не дышать. Он осматривает пустующую улицу с замершими машинами на дороге, с искаженными лицами прохожих. Хенджин тоже изучает пространство, прикидывая картинку в голове, но в итоге говорит: — Ждать. Пока отправная точка не появится. Под этой точкой он подразумевает что-то, с чего аномалия начинается. Эта брешь в пространстве создана из-за какой-то бедной заляпанной в грязи души у участка, и они должны дождаться ее появления. А пока они просто стоят на месте, и Хенджин напоминает раздраженно: — Да не пытайся ты дышать. — Какого хера это было в машине? — выпаливает Феликс где-то между стрессом и интересом. Сбоку от них раздается собачий лай. Ли крупно передергивает, и две пары глаз переключатся друг с друга на существо… Господи, сука. Это не собака, это волкодав, чупакабра, волк. Страх каждого ребенка, щеголяющего ночью по деревне. Ночная легенда, призванная запугивать: «Он тебя съест, не оставив костей, душу твою сохранив для гостей». Черная крупная туша с торчащими обрывистыми клочками шерсти, ее пасть разрезана, она словно улыбается, скалится своими кривыми желтыми зубами. Вместо разреза глаз — две сверкающие белые точки. Пугает сильнее то, что ее морда перевернута вверх тормашками. Пасть сверху, глаза снизу. — Очаровательная тварина, — глядя на существо, говорит Хенджин, очевидно, с сарказмом. — Милее не придумаешь, — с точно таким же непроницаемым лицом роняет Феликс. Они оба глядят на то, как ли псина, то ли волк рычит на них, но ближе не подходит. Гавкает один раз, скалиться не переставая, роняя на асфальт слюни. — Животные тоже застревают в аномалии? — не понимает Ли, откуда эта херня взялась. — Только вместе с хозяином. Спасется хозяин — спасется животное, если нет — обоим крышка, — объясняет Хенджин. — Странное явление. Редкое, короче. Псина разворачивается, отбегая рысью назад, но через несколько метро останавливается, начиная вновь режуще гавкать и рычать, словно повторяет ритуал. — Эта тварь хочет, чтобы мы за ней пошли? — хмурится в недоумении Феликс, глядя, как собака ждет реакции на свои действия, и Хенджин усмехается, сделав к ней первый шаг. — Видишь, ты уже привыкаешь. Ли хочется взъерошиться, встать на дыбы, но ловит себя на мысли, что в чужих словах есть правда. Когда жизнь переворачивается, как морда этой псины, адаптироваться приходится насильно, искать взаимосвязь, некую логику. Отставлять в сторону страх, его не отпускающий, потому что Феликсу кажется, что все прохожие, включая искаженные души друзей, двинутся за ним. Хенджин говорил «не ссы, они мирные», но это не обнадеживает. Ли чувствует своей спиной взгляды, когда двигается в сторону собаки, и опасения подтверждаются: — Не обращай ни на кого внимания, не смотри на них и не оборачивайся, — говорит Хван, останавливаясь в нескольких шагах от псина, которая отбегает от них двоих дальше, стопорясь у поворота направо. — Откуда ты вообще знаешь, что нужно делать? — пытаясь не дышать, спрашивает Феликс, пока они идут вслед за псиной по ее слюнявым разводам на асфальте. — Я не знаю. Ли замирает, вперив взгляд в Хвана, остающегося спокойным. — Какого… — Ты не останавливайся, пошли, — подгоняет его демон, расслаблено двигаясь вперед со спрятанными в карманы брюк руками. — Все аномалии закономерны, я же говорил. Меняется только оболочка, а контекст — нет. Когда протусуешься хотя бы в пятой по счету аномалии, начнешь понимать ее систему, а когда их перевалит за сотню и когда они начнут повторяться, так так более, — они продолжают относительно мирную прогулку, пока Феликс старается не смотреть по сторонам на застывших на одном месте копированных прохожих, которые следят за Ли, крутят свои кожаные головы, следят. Это напоминает хоррор игры, где существо, жаждущее тебя убить, идет только тогда, когда ты на него не смотришь. Тут примерно то же самое. — То есть ты интуитивно сейчас понимаешь, что делать? — понимает Феликс. — Ты не сталкивался с этой аномалией. — Да они все на одну рожу, — фыркает Хван. — С этой я не сталкивался, но были похожие, все одно и то же. Я тебе поэтому и говорю — не бойся, никто тебе вред, покуда я здесь, не причинит. Эти аномалии — херня. — А что в твоем понимании вообще не херня тогда? — они доходят до угла, дожидаясь, когда псина отбежит от них вправо, остановится около круглосуточного магазина на узкой улочке и начнет лаять да рычать. — Есть одна аномалия, — начинает Хенджин, продолжая шаг. Феликс в какой-то момент замечает, что они идут нога в ногу. Прекрасный солнечный день. Милая уютная прогулка по пограничью. Что может быть лучше? Дурдом. Просто дурдом. Осталось только поводок на псину нацепить и даже сойдут за семейную пару. — Она тебе не грозит. В нее редко попадают, она в Чернобыле. — Это из-за трагедии на АЭС? — догадывается Ли. — Ага. В местах, потерпевших подобного рода потери, могут образоваться более неприятные и затяжные аномалии. Вот там как раз самая ужасная, я соболезную тем, кому приходится вытаскивать оттуда людей, которым какого-то хера хочется по Чернобылю прогуляться ради драйва, — с раздражением говорит. — Но такое происходит крайне редко. Люди в целом там редкость, а уж тем более те, кому посчастливится в аномалию попасть. Такое раз в десятилетие происходит обычно. — И что там? — Феликс даже втягивается в рассказ. Тварина продолжает гавкать и лаять, отбегая на несколько метров вперед. Сколько им за ней идти-то? Ли слышит шаги за собой, которые своими звуками чешут ему неприятно спину. Хочется посмотреть назад, убедиться, что души и правда следуют за ним. — Не оборачивайся, — вовремя напоминает Хенджин, обернувшись назад заместо парня. — Да, они идут, как черепахи, внимания не обращай, — и возвращается к прежней теме: — Там аномалия, суть которой в том, что ты должен найти в Чернобыле душу, которая отправит тебя в начало твоей жизни. — Когда только родился, что ли? — Да. Будешь младенцем с сознанием взрослого. — Звучит не так плохо, — с какой-то точки зрения говорит Феликс, с более оптимистичной, так как не раз задумывался о том, что бы делал, случись с ним такое. Оказывается, случиться и впрямь могло. Хенджин его оптимизм совершенно не поддерживает. — Ага, пососать сиську, попрыгать на скакалке и подтянуть упущенные знания в школе, конечно, прикольно, но суть в том, что ты должен в прямом смысле прожить свою жизнь заново, день за днем, и не изменить ее. Все твои действия должны привести к тому, чего ты достиг к возрасту, в котором в аномалию попал. Если отклонишься от пути — подохнешь. Ты переживешь все события заново, самые худшие сценарии, будешь насильно повторять все заново. Ты вынужден будешь пережить заново даже изнасилование, переломанные ноги, пытки — все плохое и хорошее, — Хван говорит это без особых эмоций, как простой факт. — Из-за контакта с душой человека, попавшего в аномалию, мы можем узнать его прошлое. Наша задача проследить за тем, чтобы человек сделал все так, как положено, и не умер в этой аномалии, даже если он предпочтет смерть проживанию своей жизни по новой и даже если нам придется провести в этой аномалии лет пятьдесят. Вот теперь, если задуматься, это отвратительно. Хотел бы Феликс прожить свою жизнь заново? Не то чтобы в его жизни были столь невыносимые страдания, но просто сам факт того, что ты просто-напросто повторяешь весь сценарий, омерзителен. Это как пересматривать четырехчасовой нудный фильм. Кому-то это нравится, а кто-то ненавидит пересматривать что-то, и нервно дергает ногой в ожидании конца. Ко вторым относится Ли. Он не хотел бы заново переживать даже последнюю неделю, не говоря уже о двадцати пяти годах. Какие-то вещи хочется забыть и больше никогда не вспоминать, не говоря уже о том, чтобы повторять. Феликс приходит к выводу простому: аномалия и правда страшная. Что для самого демона, что для человека. — Вам, трупоедам, после этой аномалии убиться не хочется? — лично блондин хотел бы. — Объективно мы это легче переносим, чем люди. Всяко лучше однообразной жизни. В этой аномалии мы как раз становимся участниками чужой жизни, проводим ее вместе с человеком. Вот это приятно, — но радости в голосе Хенджина почему-то не чувствуется. — Фактически вы живете, — утверждает Феликс, держа при себе скупую интонацию Хвана, словно он что-то не договаривает. — Но если проводить постоянно время с человеком из этой аномалии, то наверняка к нему привяжешься. Это было не в бровь, а в глаз. Не в мышцу, а в сердце. Навылет. Сквозной дырой. — Поэтому демоны после этой аномалии расщепляются, — припечатывает Хван безрадостно, мелочно. От его слов можно обанкротиться. — Если привязываются, вынуждены молчать, смотреть и видеть, как человек растет, взрослеет, стареет, а, если выбирается из аномалии, забывает абсолютно все. Некоторые прикипают к человеку как к брату или сестре по мере его роста, или как к родному другу, как к возлюбленному, ведь сознание человека взрослое, это не педофилия в ваших понятиях. — Демон будет страдать в любом случае, — выносит умозаключение Феликс, задумываясь над тем, что Хенджин тут же озвучивает: — Умрет ли человек в аномалии, выживет ли — неважно. Оба варианты мучительны. Лучше расщепиться, чем чувствовать такую боль. Говоря человеческим языком, демон кончает жизнь самоубийством, не вынося смерти или потери памяти дорогого человека, не способный вернуться к своему предназначению, не способный жить дальше после этого, впавший в депрессию, в ужас и в пучину раздирающей боли. Страшно и то, что демоны явно чувствуют сильнее людей — для них контакт с миром живых — первое впечатление, первый глоток воздуха, первая жизнь. Как из тюрьмы выбраться на свободу и целовать траву под ногами. Как дать истощенной собаке еду впервые за неделю. Как забрать избитого кота, приучить его к ласке, вдохнуть в него любовь. А потом все это отобрать, растоптать, сжечь в огне. Это не просто амнезия человека. Когда у человека амнезия, ты остаешься рядом, пытаешься вернуть ему память, а если не получается, можешь с ним заново построить какие-то отношения. В случае демонов они не имеют на это право. Родной их ненастоящему, фальшивому, но чувствующему сердцу человек забывает тебя без права на восстановление. Феликс не лишен эмпатии. Напротив, он был достаточно эмпатичным человеком, если позволял себе погрузиться в чувства человека, в частности близкого, своего. Сторонние люди его не так сильно трогали, как родные. Их боль — его боль. Их проблемы — его проблемы. И, хоть Хенджин не относился ни к одним из них, он вообще к человеку не относился, он нечто чужеродное и дрожащее в сердце Феликса, что-то тянущее внизу живота тупым возбуждением, Ли все равно чувствует, как грудь его неприятно сдавливает от мысли, через что в такой аномалии можно пройти. Страшнее становится, когда Феликс понимает, что Хвану с ним возиться долго. Достаточно долго для того, чтобы нахождение с ним могло привязать, натянуть на глотку удавку. Что Хенджин сделает, когда Феликса не станет? Что почувствует? — А вот и наша остановочка, — буднично лепечет Хван, замерев. Ли насильно выплывает из своих мыслей, начавших его угнетать. Смотрит на собаку, остановившуюся рядом с человеком. Пародией на него. Высокий вытянутый силуэт метра два ростом, с черными, покрытыми гнилью руками и ногами, эта херня расставляет в сторону свои культяпки, будто приглашает с ним обняться. Лица нет. Лишь такая же темная голова со сверкающими идеально круглыми глазами и налитыми кровью зрачками. Из глаз его, не переставая, льются слезы. — Просто обойди его за метр, не касайся. Следуем за твариной, — говорит Хенджин, первым шагнув вперед. — На него тоже не оборачивайся. Феликс насильно сдвигает себя с места, они приближаются к вытянутому силуэту, и Ли обходит стороной существо, замечая, что собака убегает дальше, на десять метров вперед, замирая и присаживаясь на пятую точку. И не лает. Не рычит. Ждет. Хенджин роняет смешок: — Хороший песик. Думаю, его можно погладить, — задумчиво произносит, когда они с Феликсом останавливаются в шаге от этой твари, которая пялится на них перевернутой вверх тормашками мордой, сверкающими пугающими глазницами. И роняет на асфальт слюну, скалясь зубастой гнилой пастью. — Мерзость, — корчится Феликс, и Хван издевательски кивает на тварь. — Давай-давай, звезда, она ждет. — Ты этой хуйне уже пол приписал? — Блять, да быстрее уже, я напомню, что за тобой слендермен этот идет, а еще толпа душ, и, поверь… На Феликса слова о двухметровой сущности действуют лучше всего. Он тут же, забыв о брезгливости, укладывает ладонь сверху на челюсть собаки, почувствовав ее твердость, и вываливается из машины. Его тут же ловят крепкие накаченные руки Чанбина, пока Феликс загнанно дышит, задыхается, в глазах пляшут звезды, и он, как рыба на суше, глотает свежий воздух до надрыва. — Ликс, какого хрена, у тебя что, паничка? — гласит Со, пытаясь помочь другу приподняться, и тот хватается за предплечья парня, как за свою единственную опору. Смотрит на асфальт под ногами, а пальцами впивается в чужую кожу до боли. Тараторит сбито: — Нет, нормально, нормально. Я нормально. — Эй, пупсик, ты в сознание-то приходи, мы денег хотим, — Джисон придерживает друга за талию под плащом. — Тебя всегда только деньги заботят? — фыркает Крис, следя за тем, как Феликс пытается отдышаться, как после пробежки. — Какого… — шепчет тихо Ли, не понимая, почему чувствует себя настолько странно, и на помощь приходит Хенджин. — Это потому что граница между живым и потусторонним здесь слишком размыта, поэтому и колошматит, — поясняет любезно, уже стоя на улице. — Здоровье моего драгоценного мне важнее, но бабло лишним тоже не будет. Из всего надо извлекать выгоду, — поясняет Джисон, прекрасная зная, что друг его, тот, что раненый зверь, позиции примерно той же самой. — С какого тебе вообще деньги должны перепасть? — не врубается Чанбин, удостоверяясь, что блондин уже прочно стоит на своих ногах. — А мы, считай, его агенты, — вклинивается Минхо. Разговор друзей Феликса сейчас заботит мало. К сожалению, мысли его с аномалии переключаются на нечто абсолютно незначительное, но важное для его частей организма. Выборочных частей, разумеется. Феликс стреляет быстрым взглядом в Хенджина, встречающего чужой взгляд с многозначительной ухмылкой. Вопрос о произошедшем в машине остался открытым.