перекресток кровоточил звездами

У существа, клейменного впервые за три года жизни именем Хван Хенджин, был ясный ум, циничный и тяжелый характер. Такой же мутный, как марево. Кошачье любопытство, неимоверный талант ко всему, за что бы он ни брался, как прописано в договоре с миром; умение читать людей, несмотря на мизерную эмпатию. Он прекрасно понимал причинно-следственные связи, приводящие человека к чувствам и эмоциям, вне зависимости от их контекста: будь то счастье или ненависть, безразличие или слепая одержимость. Потому-то он пытался расщепить свои действия в данный момент на что-то понятное. Пользоваться разумом за неимением возможности понять человека в виду своей природы приходилось насильственно. Хенджин физически не знал ни что такое тошнота, ни что такое головокружение или температура, даже банальный ночной кошмар, а потому понятие боли ему приходилось просто оценивать в качестве «неприятно». Как если бы его чувствительность усилилась в десять раз. Не способный оценить масштаб ощущений, он и склонности к эмпатии не имел. Не имел, в целом-то, вообще. Наверное, это печально, когда люди умирают, когда собак усыпляют, когда разбиваются любимые расписные вазы, когда отношения разрываются на ошметки и когда родители отчитывают тебя за плохую оценку в школе, в которой тебя еще и буллят. Наверное, да, это должно быть грустно. Людские эмоции ему приходится составлять. Не получилась картина маслом — это разочарование, это неприятно. Теперь давайте усилим это чувство. Что будет, если Хенджин нарисует самую идеальную в своем понимании картину, и она сгорит? Да, это будет нечто наподобие боли. Демон чувств и эмоций, очевидно, лишен не был. Суть его дилеммы заключалась в том, что их наличие ему не нравилось. Не нравилось в особенности то, что, чем дольше он находился бок о бок с человеком, тем сильнее спектр его чувствования расширялся. Он хворью гонял по квартире, заражал и выкручивал конечности. И порой Хенджину хотелось свернуть себе руки в надежде почувствовать боль. Он соболезновал и соболезнует, конечно же, чисто формально тем, кому приходилось застревать с людьми в аномалии Чернобыля на тянущиеся вечно годы. Он соболезновал формально, зная, что его уж вряд ли это коснется. Сейчас бы он соболезнования принес с куда большей эмоциональной окраской. Хенджин стоит чуть позади напряженного всем телом Феликса, омертвевшего и окаменевшего, с созерцательным спокойствием глядя на дружескую коммуну, состоявшую из шести дополнительных людей. Это на целых шесть людей больше, чем те, с которыми он контактировал настолько открыто за всю свою жизнь. Даже в клубную ночь к нему не было приковано столько внимания, сколько сейчас, но контекста чужого (разной степени) ахуя, выраженного на лицах, он особо не понимает. Джисон отмирает самым первым, выпрямляясь, и указывает рукой с бутылкой пива на Хвана с восторженным криком: — О! О! О! — щелкает пальцами второй руки, пытаясь вспомнить. — Сутенер! Молчание виснет многообещающее. Хенджин, коротко промычав, свой вопрос решает повторить: — Так мне приготовить пое… — Ты, нахуй, кто? Это первый раз, когда Минхо обращается к нему напрямую, и тогда Хенджин понимает смысл слов своего человека относительно конченности этого парня. Она заметна даже для демона. Блондин под номером два настраивается антидружелюбно с первой же секунды, но о своем появлении Хвана пожалеть не заставляет. Ему скорее весело. И то, что будет происходить дальше, ему кажется заведомо потешным. Пока Феликс готовится умереть от стресса. — Короче, — Джисон порядком воодушевляется, переключая внимание друзей на себя, но взгляд Минхо с демона не сходит, как и подозрительный прищур Сынмина с Феликса. — Я когда с пупсом был в клубе, когда мы еще с японцами закорешились и когда я ангела встретил, там был этот парень. Хенджин его зовут. В общем, мы всей такой компанией и надрались в слюни, поехали к Феликсу… — Он шлюха? — выгибает Чонин бровь. — Проститутка, — поправляет деловым тоном Хан. — Так вот… — Шлюха. — Он что здесь делает? — Феликс, будь адекватом, объясни-ка… — Погоди… Шум волной накатывает на кухню-гостиную, откладывая весь мирный просмотр фильма к чертовой матери, и Феликс прикрывает терпеливо веки, начиная гореть от гомона, бьющего по ушам. Он уже абсолютно не разбирает кто что говорит, но, самое главное, сам виновник помалкивает да поглядывает на чужую реакцию, эмоциями питаясь и пожирая их, пока Ли давит пальцами на глаза, пытаясь думать. Это не просто мозговой штурм, а целый террор, который он в срочном порядке пытается структурировать и не въебаться в грязь прямо с первого же своего слова. Феликс пытается сдержать приступ агрессии, потому что ему в первую секунду захотелось написать эпитафию и выгравировать на могильной плите демона что-то вроде: «Примерный семьянин. Трудолюбивая кухарка. Сказочный пиздабол. Ебучий клоун». Потому что одна его идея охуительней другой, и «охуительней» в этой фразе — ключевое слово. Сочное, пропитанное сарказмом, пульсирующее слово: «Охуительно». Просто супер. Молодец. Возьми с полки медальку и затолкай себе в зад. Оказывается, нет ничего трогательнее, чем унизить свою курицу появлением перед друзьями. Оказывается, агрессия тухнет за секунду, когда Феликсу нужно выкрутиться перед парнями быстрее, чем свернуть Хенджину голову. И то толку не будет. — Тихо, — говорит Ли хрипло, но голос его тухнет в шуме. Он тут же срывается, гаркнув на всю квартиру: — Тихо, блять! Срабатывает быстро. Так же быстро Феликс и осматривает каждую голову, стараясь звучать как можно спокойнее. Ли успокаивает себя мыслями, что друзья подзабудут Хенджина в любом случае. Не успокаивает только то, что они забудут его внешность и его действия, но вот сама ситуация в целом вряд ли забудется. Как Джисон, утерявший все подробности, зато помнящий, что был какой-то горячий сутенер и он приготовил пожрать. — Давайте успокоимся и начнем по порядку, — размеренно говорит Феликс, старающий скрыть нервозность в голосе. — Это Хван Хенджин, — легонько указывает на демона. Замолкает. Думай, думай, думай, думай. Придумай хоть что-то. — Мы познакомились перед походом в клуб, в который потом приехал Джисон, и… — И он спустя столько дней у тебя на хате? Минхо становится самым тяжелым испытанием. Вторым будет Чонин. Сынмин, чей взгляд приобретает куда большую осознанность и опасливость, потому что именно он тот человек, который заприметил засосы на шее, третий по счету, и от него скрыться уже ни в каком виде не получится. Самым безобидным всегда является Джисон, который не задавал лишних вопросов о шее еще утром на кухне, да и продолжал по переписке подкалывать Феликса на тему Хенджина. С ним все проще. Но Минхо… Минхо пугает знатно. Минхо дураком не был, его разум — мясорубка, и в ней-то Ли и перемолят, ибо до него доходит сразу же следующий порядок вещей: Феликс познакомился с проституткой чуть больше двух недель назад и теперь эта проститутка у него в домашней одежде, что уже страшно, ведь Ли незнакомых людей у себя дома не оставляет, а, значит, здесь что-то… Что-то, что, блять, Господи, как спастись от Минхо? — У него тяжелая жизненная ситуация, — Феликс пытается быть серьезным. — Клиенты закончились? — фыркает Чонин. Терпение. — Он мой последний. Ли вырвет трупоеду язык. Он правда вырвет. Феликс натягивает на лицо улыбку, бросив: — Он шутит, если что, я не его клиент. Я не буду вдаваться в подробности из уважения, но за неделю мы сблизились, и я пригласил его на время пожить у себя, пока не улягутся вопросы с семьей, — крайне размыто и очень правдоподобно. Феликсу бы поучиться навыкам пиздежа у своего трупоеда. Он сам свои слова слышит и понимает их конченность. Какая семья, какое сблизились? Феликс, ты даже под дулом пистолета не разрешил бы какому-то незнакомцу жить у себя спустя недельку-вторую после знакомства, алло. — А он красивый, — вдруг мирно говорит Чанбин, глядя на Хенджина. Джисон задирает голову. — Да я отвечаю, он прям… — Не продолжай даже, — морщится Со — единственный, настроенный на адекватный лад. Чанбин человеком было донельзя простым, и за это Феликс его ценил, как сокровище. Иначе говоря, самым здоровым, самым адекватным, самым мирным до поры до времени, и не видел никогда смысла разводить лишнюю драму. Трудоголик без крайностей, спортивный, следящий за собой и за окружающими его людьми, не конфликтный, но видом страх внушающий. Единственный его минус был в том, что переубедить Чанбина в чем-то было практически невозможно — для такого подвига надо было бы, как при защите докторской, приводить миллион аргументов. Скорее всего, он единственный, у кого абсолютно никакое мнение о демоне не складывается. Никакой предвзятости. Если Сынмин был просто тревожным сам по себе, но крайне понимающим, то Чанбин имел четкие принципы и границы. Кристофер был в этом плане с ним в чем-то схож, но принципы его менялись в зависимости от ситуации. «Драться нельзя» — звучит из его уст ровно до того момента, пока его собственный кулак не прилетит кому-то в рожу, и, помнится, Чонин ему сказал, что если бы Бан Чан действовал так же уверенно в отношении женщин, то его личная жизнь попала бы во все журналы мира. — Тебе сколько лет? — интересуется Чанбин, спокойно продолжая опираться на спинку дивана. — Двадцать пять, — отвечает Хван. Они все ровесники, за исключением Чонина с Сынмином. — Интересный пирсинг, — Со указывает на ключицу демона как бы между делом. — Извиняй за вопрос, но ты без шуток сутенер? — наступает момент, когда лгать реально не стоит. Когда не надо продолжать идти по сценарию. Когда просто надо придумать адекватную историю, а не продолжать тему с проституцией, но ебучий демон прет до самого победного, поведя чуть плечами, будто ему неприятно об этом говорить. — Можно и так сказать. Я не могу вернуться в дом родителей, а с жильем произошли накладки, поэтому какое-то время я перебивался отелями, — рассказывает, специально не поясняя слова про родителей, чтобы все поняли о проблематике внутри семьи. — Он пиздит, — припечатывает Чонин, недобро глядя на демона. — Я ему верю, — не соглашается Чанбин. — Феликс бывает чересчур сердобольным. — Я ему плачу за проживание, если что, — продолжает врать Хван, и Ли пытается контролировать мышцы лица. — Меньше, чем за любой съем квартиры, но помогаю уборкой, готовкой. По мелочи. — Когда познакомились? Честный ответ, — вставляет Минхо. Хенджин скашивает на него взгляд. Феликс же смотрит на друга. Вот здесь наложать нельзя. Минхо ни за что не поверит, если Хван решит соврать. Но даже Ли понятия не имеет, как в этой ситуации лучше среагировать, решая пустить все на самотек, и вдруг демон говорит почти что абсолютную правду: — Когда его машина сбила. Я был первым, кто вызвал скорую и полицию. Я ответил на твой телефонный звонок в больнице, помнишь? Хороший ход. Очень хороший. Минхо нахмуривается, пытаясь припомнить это, и Феликс видит, как мысли одолевают парня, который вдруг задумчиво тянет: — А… — видимо, он не может понять, как вообще смог это забыть. Он точно помнит, что кто-то другой взял трубку вместо друга, но по какой-то причине достаточно быстро забыл об этом. Он забыл даже, как звучит незнакомый голос, а теперь что-то складывается в голове, слушая Хенджина. — И с каких пор сутенеры такие добрые? — Я надеялся, что, если ему помогу, он мне заплатит. — Я в курсе об этом, — кивает Феликс. Ладно, эта ситуация ему кажется более адекватной, чем если бы он вдруг сказал честно, что парень, которого вы видите, априори не человек. Гораздо легче поверить в совесть проститутки, чем в потустороннее. — Я не заплатил, а просто предложил пожить у себя, раз такая ситуация, тем более, он мне честно обо всем рассказал и помог, хоть и не безвозмездно. — Послушай, Феликс, это самая странная история, которую я слышал за всю свою жизнь, — говорит молчавший все это время Крис, и он серьезен в своих словах. — Если вы спите, то просто скажи, как есть. — Ты веришь, что я буду спать с проститукой? — выгибает Феликс бровь. Сынмин, Чонин и Бан Чан говорят уверенное: — Да. Минхо молчит, но он с ними согласен. — Бля, ну, справедливости ради, я на его месте трахался бы с Хенджином на каждом углу, — вставляет Джисон то ли в защиту друга, то ли в защиту его будущего места на кладбище, ибо Минхо явно хочет закопать их обоих. — Какая-то у тебя хреновая репутация, — косится Хван на Ли, который, не содержавшись, гаркает: — Блять, а у тебя она теперь пробила дно. — Хорошо, пойду поесть сделаю, — Хенджин вдруг теряет всякий интерес, спокойно закатывает рукава кардигана и шагает к холодильнику. Обходит Чанбина, который следит за демоном, говоря: — Если ты нас подкупаешь, то у тебя получается. — Отлично, — усмехается Хван, роясь в холодильнике. — Ладно, он мне нравится, — Чанбин сдается первым. — Ты пиво или соджу будешь? У Феликса еще где-то коньяк абрикосовый валяется. — Где? — Хенджин заинтересованно выглядывает из-за дверцы холодильника, и Со разворачивается к столешницам, залезая в угловую тумбочку и вытаскивая оттуда драгоценность Феликса. — Он у него год уже валяется. — Не давай ему коньяк, он его весь выжрет, — просит Ли, вспоминая об отношениях Хенджина с алкоголем. Последний оборачивается на блондина, изящно выгибая бровь. — То есть вы сейчас нажретесь, а мне даже одну бутылку тронуть нельзя, пока я тут над плитой горбачусь? — Ты готовишь по арендному договору, — натягивает Феликс улыбку. — Я готовлю только тебе, а не на всю ораву. — А они со мной в комплекте идут. — Вы точно по доброй воле живете вместе? — Крис оглядывается на парней, и Джисон ему вторит: — А я тем же вопросом задавался. Итак, мы смотрим фильм, — он, наконец-то, тыкает на пульт, и всем насильственно приходится переключить свое внимание в надежде, что все как-то само собой образуется. Феликс врубает подсветку на кухне, усаживается на ковер рядом с Чаном, а Чанбин остается стоять позади их всех, иногда переговариваясь о чем-то с Хенджином. Уже через полчаса напряжение чуть сходит, потому что и алкоголя в крови становится больше, и скорченных рож на фильм, и нелестных комментариев от Чонина. На кухне начинает пахнуть не только спиртом, но и жареной говядиной, кимчи, специями, в которых Хван маринует курицу, пока Феликс спорит о том, что проблему главных героев можно спокойно разрулить, а не разыгрывать драму. Сынмин оказывается с ним не согласен, и поднимается гомон. — Ты понимаешь, что когда осознаешь, что твой любимый человек на такое способен, то доверие к нему подрывается? — мнение Кима. — А ты понимаешь, что люди в отношении незнакомцев и близких людей — совершенно разные? — мнение Феликса. Чанбин потягивает пиво, крутясь около плиты рядом с Хенджином, и за прошедшее время уже свободно касается демона, щупает его предплечье, протянув: — Ты качаешься? Нормальные такие мышцы. У тебя грудная клетка широкая. Хван перемешивает говядину, кивнув. — Спасибо. — Почему ты не думал податься в модельное? У тебя данные хороши, и рост идеально подходит. — Это зависть? — усмехается Хенджин, и Со толкает его в плечо. — Э! — С моей репутацией это будет тяжело, — придумывает отмазку Хван на ходу, чувствуя себя достаточно странно от столь длительного контакта с крутящимся вокруг него парнем, но особого дискомфорта это не приносит. Просто непривычно. Странно, что ему в целом уделяют внимание и пытаются что-то разузнать. — Ладно, это действительно так, — задумчиво тянет Со, совершенно незаинтересованный в фильме. Их диалог глохнет на фоне общих голосов и реплик с телевизора. — Но ты прям такой… — пытается придумать. Открыто оценивает всего Хвана с головы до ног. — Стилевый. О, — замечает, как Хенджин уже по привычке прокатывает шарик штанги меж губ. — Прикольно, у нас Джисон хотел язык проколоть и губы. Виду Хван не подает, но бордовый блеск на секунду волной прокатывается по глазам, к счастью, показавшийся Чанбину всего лишь пьяной иллюзией, игрой света. — Феликс сделал, — мирно поясняет. — Я не понимаю, в каких вы отношениях. Вы вроде ладите, а вроде бы и нет, — пользуется возможностью переключиться на друга. — Я тоже не понимаю, — пускает смешок, вытаскивая из сковородки мясо и наливая в нее побольше масла, чтобы сделать курицу во фритюре. Из рисоварки валит пар. — Ты не обижайся на нас, мы не ожидали тебя увидеть, и вся эта ситуация очень странная. — Я понимаю, вы волнуетесь, — Хенджин пытается быть эмпатичным. — Да нет, все равно извини, мы не должны были так реагировать на тебя в любом случае. И за Минхо с Чонином заранее прошу прощения, они могут принести неудобства, — Чанбин отхлебывает вишневую бурду, взглянув на макушки парней на диване. Говорит тихо, чтобы не обратить на себя внимание. — Неудобства меня не заботят. — Это пока никто размахивать кулаками не начал, — Со усмехается. — Даже в таком случае меня это не заботит, — стоит на своем Хенджин, и говорит это искренне. Его слабо заботит реакция парней. Его больше интересует первопричина. — Чем это вызвано только? — Давай честно — сейчас все думают, что вы с Феликсом спите, — косится парень на демона. Хван криво усмехается, и пока Со не совсем понимает суть его реакции. Это либо «бред», либо «в точку». — Никто не поверит в обратное. Вы знакомы меньше месяца, ты продаешь себя, а с Феликсом живешь. Это никому не нравится. А Джисон просто Джисон, — вздыхает. — Почему ты тогда спокойнее всех? — масло начинает брызгаться, ожогами опаляя кожу, но Хенджин даже не дергается, а Чанбин внимания не обращает, стоя чуть дальше. — Я не сужу по первому впечатлению, но это не значит, что я не обеспокоен. Поэтому я прямо спрошу, — прокашливается. — Между вами что-то есть? — А как ты сам думаешь? — переворачивает вопрос Хенджин. — Что Феликс хочет тебе въебать. Хван посмеивается. Конечно, он хочет. Он хочет вернуть демона на небеса, отделаться от него, как от простуды, хочет его укусить и хочет его выебать. У Феликса хотелок полно, а у Хенджина полно терпения, интереса и азарта. — Если я сочиню тебе сказку о том, что я — сталкер, давно влюбленный в него и придумавший предлог, чтобы с Феликсом сблизиться, а сейчас пытаюсь найти работу и перестать продавать тело ради него, ты поверишь мне? — улыбка на лице Хвана гладкая. Непроглядная. Улыбка «разгадай, что за ней кроется». — Вообще-то, да, — морщится Чанбин. — Это будет реалистичней твоей истории про аварию. Джисон на секунду отрывается от фильма, наклоняется к неморгающему Минхо, шепча ему на ухо: — Ты как, поспокойней? — Нет, — с каменным лицом припечатывает. Хан коротко оборачивается на беседующих Чанбина с Хенджином, а после пытается как-то переубедить друга в том, в чем даже сам не уверен: — Я не думаю, что он прям дерьмо. Вон, готовит, не буянит, ходит, дышит… — Скоро будет ползать. — За Феликсом? — усмехается Джисон, толкнув друга плечом. Тот даже не колышется. — Со сломанными ногами. Хан поджимает губы. Ясненько. Понятненько. — Он… — начинает было брюнет, но Ли его тут же перебивает холодным шепотом: — Он трахается за деньги, живет здесь, они знакомы хуй да нихуя, и ты думаешь, что я собираюсь отнестись к этому адекватно? — Послушай, — еще сильнее понижает голос Джисон, становясь серьезным. — Мы не имеем никакого права вмешиваться в его жизнь. Я тоже беспокоюсь, но нельзя постоянно ходить вокруг Феликса на цыпочках и опасаться каждого, кто ему нравится. — Можно, — Минхо срал на чужие слова. Срал глубоко и по самые гланды. — Хенджин уже проблематичней некуда, а Феликс больной на всю голову. — Он не больной. — Любовь — это болезнь. — Это даже по МКБ давно не болезнь, — поджимает Джисон губы, но в словах Минхо правды слишком много, чтобы от нее отворачиваться. — Не в случае Ликса, — выражение лица не меняется. Меняется лишь взгляд, снося все антарктичкскими волнами, вонзая ледяные копья. — Мы все взяли на себя эту ответственность, и меня не переубедят любые действия Хенджина. Я прикончу его, а Феликсу сломаю челюсть. Заботливо. И, что самое главное, Минхо не врет. Минхо врать заведомо не умеет, нет у него такой функции в заводских настройках. Джисон предпринимает последнюю попытку: — Прекращай в штыки воспринимать каждого, с кем Феликс сближается. — Его первый парень трахнул его на кровати родителей и съебался, второй пользовался его любовью, изменив спустя полгода, а третий почему-то еще не гниет под землей, и с ним проблема не решена до сих пор, — приводит три весомых аргумента. — Решена, — Джисон качает головой. — Будет, — кивает. — Когда он сдохнет. Со стороны голос Минхо может показаться пустым, механическим. Услужливость не входит в его профессиональные качества, в резюме прописано лишь: «Знаком с тридцатью тремя способами убить человека степлером». — Рахен писал месяц назад Сынмину, ты в курсе? — мрачно интересуется, зная, конечно, что никто не в курсе. Ким — самый мирный из них всех, а потому и самая легкая жертва, но глупо было предполагать, что эта информация не дойдет до Минхо. Если от него что-то скрыть, то он узнает. Он узнает, даже если загремит за это в обезьянник на пятнадцать суток. Даже если ему сломают нос. Даже если придется морально раздавить человека. Скрыть от Ли Минхо что-то — опасно физически, и если скрывать, то до самого победного, надеясь, что тот не заподозрит неладное сам. — Что он хотел? — хмурится Джисон. — Встретиться с Сынмином и извиниться за то, что подставил его в университете на экзамене. Из-за этого друга не допустили до диплома, и ему пришлось переделывать его полностью, умоляя деканат перенести защиту на следующие полгода. Парню также пришлось оплатить дополнительные полгода обучения. Рахен — не просто бывший Феликса. Личные счеты с ним есть у всех. Конечно, Ли не виноват в том, с каким человеком начал встречаться, ибо первый год все действительно было в порядке, никакого вреда молодой человек не приносил, отделываясь лишь черными шутками и подколами. Тем более, о большинстве поступков Рахена Феликс в курсе не был. И не в курсе до сих пор. Какие-то вещи пришлось опустить командным решением, ибо Ли винил бы себя до конца времен не только в избиении Джисона, но и во всех остальных несчастьях друзей. Иногда так случается, что люди вляпываются не в любовь, а в насилие. К сожалению, Феликсу не повезло. Поэтому, конечно же, Рахен встретился бы с Сынмином, чтобы выбить из того местожительство своего бывшего. — Иногда я беспокоюсь, что однажды ты зарежешь человека, — прямо говорит Джисон, и уголки губ Минхо чуть приподнимаются. — Я предлагал задушить деда Криса подушкой. Бан Чан на это предложение отказался, решив, что тюрьма не стоит смерти ненавистного родственника, хоть он каждый день надеется, что они все ближе и ближе к танцам на его могиле. Чонин сказал, мол, я денег на его похороны тебе не дам, во дворе закопаете. Во мнении остальные сошлись. Сложность в жизни Криса только одна — старый пердун, нагадивший в жизни достаточно для того, чтобы его возненавидели все, включая друзей. Дом, принадлежащий ублюдку, по наследству достается отцу Чана и тете. В этом же доме Крис до сих пор и живет, копя деньги на съезд. Простыми словами, деда все родственники сплавили на Криса с его папой. Ненависть у Бан Чана была интересная — полотенцем старика он подтирал дерьмо их кошки. В общем, причин ненавидеть его было море, поэтому похорон деда все ждут, как явления Христа народу. Джисон переводит взгляд на сидящего на ковре Феликса рядом с Чаном, и те пьяно смеются, обсуждая поцелуй в фильме. Им надо поговорить. Переписки — это хорошо, но им стоит сесть и обсудить появление Хенджина. Сначала Хан думал, что это просто ночная интрижка, что засосы на шее утром после тусовки — плевое дело, одноразовая история, но Хван никуда не исчез, и это действительно требует пояснений. Джисон учтиво о следах на коже при друзьях не упоминал, предпочитая выяснить все первым. Спят эти двое или же до кровати не дошло — неважно. Важно лишь то, что Хенджин первый, задержавшийся почти на месяц, человек после Рахена. И он проститутка. Относительно этой информации у Хана сомнения возникают тоже, но в то же время нет и ни одной причины не верить. У Феликса лицо все в тех же звездных наклейках, и Джисон уверен, что они там по воле Хенджина. — Минхо, — шепчет Хан, на что сидящий рядом друг мычит. — Просто дай мне время и ничего не делай. Тот сразу понимает, о ком речь. Ли продолжает смотреть в телевизор, вокруг них трескание жарящейся курицы, запах пряного соуса, возмущения Чонина с Сынмином и какая-то белиберда в фильме. Минхо обычно плевать на чужие просьбы. Он сует свой нос везде, где это делать запрещено, но сейчас просто говорит: — Ладно. Время продолжает тянуться спокойнее. Тянуться тупым смехом и скользкими шутками, которые выдает Джисон, в момент поцелуя героев толкая Феликса ногой: — Пупсик, давай так же сделаем. — Мы не сможем, для этого один должен был спорить на другого, — фыркает блондин, делая глоток третьей по счету бутылки. С низкоградусного алкоголя ведет быстрее, особенно на голодный желудок. — Ну так почти, — Джисон тычет пальцем в сторону Сынмина. — Мы с ним спорили пару лет назад, что ты мне дашь. — Че? — Феликс теряет резко всякий интерес к фильму и оборачивается на парня вместе с Крисом, который тоже впервые в жизни слышит эту информацию. Чонин косится на них из своего угла. — Вы совсем ебанулись? — Ты ставил на то, что мы переспим? — повышает голос Ли, перескакивая глазами с невинно делающего вид, словно он ни к чему не причастен, Сынмина и абсолютно спокойного Джисона. Тот еще и заявляет: — Мы тогда уже целовались, грех было не поспорить! Феликс лупит Кима по ноге. — Сынмин, блять, ты только что мне доказывал, что спорить на завоевание сердца, полное дерьмо! — Так мы же не на твое разбитое сердце ставили! — взмахивает рукой Джисон в защиту друга. — Что, уже не уверен в своей позиции? — подъебывает Ким Феликса. — А утверждал, что все можно обговорить. — Обмудки, — фыркает блондин, но без злости. — Иди сюда, пупсик, — Джисон наклоняется к другу, схватив его обеими ладонями за лицо и задирая его голову вверх. Чонин начинает ворчать, Крис просто со смехом наблюдает за ними, а единственный, кто действительно следит за действиями Хана, это Минхо. Феликс малость пьян. Он морщится, но все равно позволяет Джисону чмокнуть себя в губы, задержав целомудренный поцелуй. — Все, отъебись, — Ли пытается вернуть голову в прежнее положение, но Джисон его не отпускает. — У нас тоже свой фильм. — С бюджетом ниже домашки, — фыркает Феликс, и Хан отпускает его лицо, позволив другу вернуться к просмотру низкосортного дерьма, а сам переглядывается коротко с Минхо. Думают они об одном и том же. Поведение Ли не изменилось, и он не отворачивается особо от привычных им дружеских поцелуев, что говорит об отсутствии официальных отношений между Хенджином и Феликсом. Хотя это тоже спорная история, учитывая работу Хвана. Сложно. Крайне сложно. Минхо стреляет глазами в Ликса, а потом в Джисона, мол, газани еще раз — то, что ты его просто чмокнул, это херня собачья, его надо попытаться засосать пылесосом, да хоть трахнуть на худой конец. — Ребята, мы закончили с едой! — громкий голос Чанбина сбивает весь настрой. — Ну, точнее, он закончил. Очищайте давайте стол, — просит парней, пока они с Хенджином гремят посудой, сработавшись за это время. В одной руке демона бутылка коньяка. Кристофер поднимается со своего места, решая помочь парням, и удивленно округляет глаза. — О, ты сделал пибимпаб? Чанбин раскладывает по маленьким белым тарелочкам закуски, пока Хенджин сгребает всю обжаренную в соусе курицу в глубокую миску. Посыпает кунжутом. Джисон с парнями убирают с журнального столика бутылки, оставляя их на время то на консоль, то на пол. Феликс запрокидывает голову на диван. — Пибимпаб? Он никогда его не готовил, — бубнит сам себе под нос, кажется, позабыв, что находится в окружении не только друзей. Сейчас ему расслабленно и спокойно, пахнет вкусно, и все вокруг мельтешат, усаживаясь вокруг столика, на котором потихоньку появляются блюда. У Феликса потолок вверх тормашками и светлый блеск в глазах. Он меняется в момент, когда диван за ним проседает, потому что Хенджин, как всегда, забирается на него через спинку, взглянув на Ли. Последний смотрит так, словно опять впервые демона видит. Может, это эффект забывчивости? Может, Феликс постоянно забывает демона из-за его природы и поэтому ему кажется, что он видит Хенджина впервые? Друзья крутятся вокруг стола, а уголки губ Феликса тянутся в непонятной радостной улыбке, когда усевшийся по-турецки Хван подпирает щеку костяшками. — Ты нормально? Феликс открывает для демона новую свою эмоцию: обреченное возмущение, перекликавшееся с пьяной очаровательной улыбкой, словно перед ним не трупоед, а мечта священника. — Бога ради, исчезни, а. — Бога нет, есть только я, — непринужденно декламирует Хенджин. Есть только я. И я твой Бог, другого не надо. Никаких Иисусов, Аллахов, Вишну, Одинов. Зачем они, если я прямо перед тобой? Не надо никому молиться, стелиться, взывать, вон он я — перед тобой, тебя слышу, чувствую, и исполню твои желания лучше любых воображаемых персон. Между ними комедия абсурда. Хенджин склоняется низко-низко, мурлычет гудящим поездом в ухо парню: — Ты пялишься и палишься. О, да, Феликс это понимает. И поделать ничего не может. Он выглядит по-идиотски. А Хенджин в своем одеянии из кардигана обманчиво домашний и уютный, будто ласка — тепло переползет на руку, обовьется вокруг, укутает. На деле же повезет, если от руки хоть огрызок останется. Хван шепчет чуть заигрывающе, читая по звездам, смотрит в пьяные глаза Феликса. Опьянение его сработало в другую сторону. В мирно-дикую. Хенджин отодвигается, с легкой улыбкой глядя на парня сверху вниз, который пялится на демона, как на самую дорогую игрушку в магазине. Пить при Хенджине в домашней обстановке нельзя — это расслабляет массажером. В Феликсе желание укутаться в демона становится полностью открытым, голодным до тактильности, которую удовлетворить Джисоном уже не получится, потому что в шаговой доступности от Ли тот, кто сможет закрыть каждую из всех потребностей. Феликс понимает — он может сорваться. Он пьяненький. Размазанный. Еще не так, чтобы совсем потерять голову, но на пути к тому, о чем он завтра утром пожалеет. Феликс знает, что, сорвавшись сейчас, он кайфанет так, как не кайфовал ни разу в жизни. Как исполнить цель, а потом опустошиться. — Пупс, ты живой? — Джисон усаживается рядом с другом, гремя металлическими палочками. — Ага, — с мечтательностью тянет Феликс. — Я голову поднять не могу. Физически. — Ох, бл… — Хан подставляет руку под затылок друга, возвращая черепушку в прежнее положение, и Ли с чуть потрепанными волосами и взглядом «нолик» пялится вперед с улыбкой. — Ты бухой, что ли? — Мы с ним нормально выпили, — подмечает сидящий напротив них Крис, икнув. — Ты сам есть-то будешь? — глядит на сидящего на диване Хенджина. — Я не голоден. — Где-то я это уже слышал, — крутит шестеренки Джисон, но припомнить не может. — Итак, спасибо за еду. — Она отравлена, — усмехается заторможенно Феликс, пригревшийся не столько от спирта, сколько от ощущения того, что позади него сидит Хенджин. — Нет, это вкусно просто пиздец, — бубнит Чанбин с набитым ртом, палочками укладывая кусок жареной в остром соусе курицы в плошку с пибимпабом. Феликс не идиот. Феликс может сложить два и два и получить под дых осознанием в виде легкого касания к своим волосам. Он не дергается. Забывает дышать. Чувствует, как прядь его волос позади Хенджин легонько накручивает себе на палец, но Ли представляет, как закручивается шнур на его глотке. Он чувствует победу Дьявола, а Феликс настолько быстро эту победу принимает, что ему не остается ничего, кроме как сидеть и наблюдать за тем, как друзья приступают к еде. — Серьезно? — глаза у Ли прозрачные. — Должно было быть иначе? — не понимает Крис, кивая самому себе. — Да, вкусно. Хенджин, спасибо, я теперь верю, что ты готовкой расплачиваешься, — Сынмин рядом с ним активно кивает, отправляя ложку с рисом в рот. Судя по тому, как мирно едят остальные, включая самого Минхо, им всем правда нравится. Демон не облажался. Хуево. Хенджин натягивает прядь волос Феликса чуть сильнее и давяще, позволяя блондину прочесть свои мысли. Что ты там говорил, звездочка? Обсудим, когда ты создашь кулинарное искусство? Так давай поговорим, давай обсудим, давай выполним условия сделки. Мысли Феликса не там, где надо. Не в голове, а в далекой холодной невесомости, летают где-то возле спутника и смотрят на Землю свысока. Земля, ответьте. Земля, эй, алло, прием, ку-ку. Хенджин проскальзывает прохладными пальцами чуть глубже, дотрагиваясь до кожи головы, перебирает ими волосы, чуть натягивая их, зная, что натянуть он может кое-что другое. Он видит ситуацию насквозь, и умело ею пользуется, он пользуется Феликсом открыто, а тот, как придурок, позволяет ему это делать, заторможенный настолько, что друзья считывают эмоции парня просто опьянением. Такое ведь часто случается. Сынмин хватает палочками кусок курицы, протягивая через весь стол Феликсу. Ли сглатывает. Не от голода. Голод у него совершенно другой. Хенджин незаметно отпускает его волосы, позволяя Ли потянуться вперед и съесть кусочек. Хван непричастно посмеивается, и смех его резонирует с молчанием Феликса, опасно расшатывая атмосферу. Это скользкая дорожка, зыбкие тропы. — Пупсик, ты жрать нормально собираешься вообще? Ли кивает лишь через пару секунд. А после: — Какой был вопрос? — Ешь, — Джисон смотрит в профиль поломанного друга. — Я не голоден. Феликс врет лишь немного. Вообще-то, он голоден. Голоден так, словно ему и соринки за двадцать пять лет в рот не клали. Но еда у него аппетита не вызывает. У Ли новое пристрастие — каннибализм. — Я старался, а ты даже пробовать не собираешься? — по голове бьет слабое возмущение Хенджина. И эта игривость выбивает Феликса из равновесия. Это странно. Почему никто, кроме него, не видит этого? Почему один только Ли в курсе, что между ними происходит? — Что нужно есть натужно, то нахуй есть не нужно, — медленно выплевывает звуки в слова блондин. Сейчас, среди всех своих близких друзей, впервые Феликс чувствует себя до странного чужим и скрытым, и от этой скрытности не деться. Так случается, когда начинаешь жить с другом или партнером — теперь он становится самым близким тебе человеком. Он в первую очередь узнает, когда заканчивается гель для душа, ломается шланг. Твой близкий коллега первым узнает, какой клиент тебя выбесил, какое дерьмовое тз тебе выдали, какая низкая зарплата пришла. Твой одногруппник первым узнает, что преподаватель отменил пару, какой номер для конкурса надо подготовить, какую оценку ты получил за тест, какая новая сплетня озаряет университет утром. Так случается, когда обстоятельства сближают людей. Так и случается, когда Хенджин становится единственным действительно знающим, что происходит в жизни попавшего в перекрестную аварию Феликса. И сейчас, в кругу друзей, приходится самому себе признаться в том, что ближе всех ему будет исключительно Дьявол. Это страшно. — Феликс, ебалом не щелкай-ка, — зудит Чонин, тыкнув в сторону друга палочковыми щупальцами. С набитым ртом. Когда Ян ест, он становится подобрее. — Он пьяный, — повторяет Крис, кивая несколько раз самому себе и запивая свои слова соджу. — Себя вспомни, когда ты пьяный, — икает. — Глядя на вас, я трезвею, — скалится Чонин. — Я посмотрю на тебя на Пхукете, — Сынмин делает пару глотков вишневого пива. Феликс заторможенно моргает. Причем один глаз моргает быстрее, чем второй, и Джисон смеется, указывая на него пальцем: — Вы видели? Он опять это делает. Была у Ли пьяная способность — одно его веко может опускаться быстрее второго, и Хан постоянно с этого угорает, потому что друг в этот момент похож на мем. Как хамелеон из «Рапунцель». — Мне кажется, они не доберутся до Кореи живыми, — мирно размышляет Чанбин, самый здравый и самый трезвый, потому что все это время всасывал в себя одну лишь банку, тусуясь у столешниц с Хенджином. Феликс вроде слова друзей и разбирает, но так, частично. — Я этого и опасаюсь, — кивает Крис. Сидящий во главе стола Минхо, ближе к прихожей, вставляет свое уверенное: — С ними буду я. — Да, в этом главная проблема, — Чанбин ворует у Чонина часть яичного желтка из пибимпаба. Пару месяцев назад они спланировали поездку все вместе, купили билеты на четыре дня в Тайланд, в который укатывают в конце апреля. Из-за офисного и куда более строгого графика Чанбин с Чаном присоединятся к ним только на два дня, и получается, что первые два ребята проведут… Ну, выживут как-нибудь. Самостоятельности у них никакой, и обделенные поездкой парни уверены, что в первый же день их найдут бухущими где-то в центре, в первых кустах. Это было опасно. Что пьяный Феликс с Джисоном близнецы по вляпыванию в пиздец, что пьяный Чонин с Минхо. Если первый становился просто дружелюбный, то второй вытворял вещи хлесткие, а он и в трезвом состоянии здравыми идеями не блистал. Сынмин же просто потеряется на улице. — Он будет первым, кто трахнет транса, — ставит свою ставку Джисон, вновь указав на Феликса. Последний медленно улыбается, и чувствует, как прядь его волос предупреждающим выстрелом накручивается. — Я не люблю женщин, — качает блондин головой. — Это… — Хан задумывается. — Это спорное заявление, даже не знаю, как этичней выразиться… — Это мужик, — рубит с топора Минхо, даже не глядя на друга. — Ну… — Мужик с хуем, выглядящий, как девушка, — продолжает гнуть. — Феликс, тебя такое устраивает? — Это тебя такое устраивает, — вставляет Чонин. Джисон выпячивает глаза. — Меня? Феликс начинает кивать, подтверждая слова Яна. Наконец, берет палочки, начиная криво перемешивать пибимпаб. — У тебя миловидный типаж. — Мне не нравятся девушки, — повторяет фразу друга Джисон, и Чонин с замедлением косится на парня. — А если это очень феминный парень? Джисон замолкает. Видно, как крутятся всевозможные кадры в его голове, и губки растягиваются в блаженной улыбке. — Ладно. Согласен. — Найдут с трансом в итоге Минхо, сто процентов, — усмехается Крис. Упомянутый парень даже не реагирует — ничего не отрицает и не подтверждает. Просто помалкивает, единственный всецело занятый едой. — Так ему не нравятся парни, — отрезает Джисон. Минхо поднимает на друга взгляд исподлобья в значении «попробуй сказать так еще раз, и ты узнаешь, какое на вкус собственное мясо». Многозначительность, вложенная в глаза, настолько же ясная, насколько и мутная. — Тебе нравятся парни?! — Хан впадает в шок. — Ему никто не нравится, — со знанием дела говорит Феликс. — У него самые странные предпочтения, — соглашается Сынмин. Что самое главное, сам Минхо возвращается к еде, будто этот разговор вообще его не касается. — Я сейчас ничего не понял, — Джисон чувствует себя идиотом. Феликс, отхлебывающий из чей-то бутылки соджу с грейпфрутом, нерасторопно жестикулирует руками, работая переводчиком с языка Минхо: — Ему не нравятся люди. — Это все и так знают, — фыркает Чонин. Феликс его игнорирует, как игнорируют бесящихся детей. — Но ему нравятся части людей. — То, что он психопат, все в курсе, — Джисон засовывает в рот кусок курицы, промычав от удовольствия. Ли же чувствует, как прядку его волос немного натягивают на себя, и сглатывает, пытаясь не выдавать себя. Демон — тихий вредитель, невидимка, которого никто не замечает, но никого вместе с тем он и не напрягает. Кроме Феликса. — Он… — начинает блондин несвязно. — Нет, погоди. Ему нравятся части людей, но не сами люди. Он оценивает чистоту человека, какие-то отдельные его части, типа, как руки, или глаза, или стиль… — Я в жизни не поверю, что ему хоть что-то в других людях нравится, — неверяще качает Джисон головой. — Ему нравится, — придает Феликс твердость голосу. Пальцы Хенджина скользят чуть дальше, и почему-то Ли чувствует, что присутствие друзей мешает демону схватиться крепко за его волосы и дернуть вверх, на себя. Из-за того, что Хван буквально в паре сантиметров от него, Феликс ощущает знакомый уже легкий жар. Напряжение. Давление физическое и моральное на себя. Попытки проявить сдержанность. — У него нормальное либидо. Он часто хочет ебаться. Он просто, эм, ну, очень придирчивый к выбору. Он прям газует, если хочет кого-то. — «Минхо» и «хочет кого-то» ты только что поставил в одно предложение? — выгибает Джисон брови в максимальном уровне скепсиса. — Да, — хмурится Феликс, не понимая, в чем проблема. — Для него нет пола. Какая разница, что между ног, если ему просто шея человека понравится. — Минхо, давай переспим, — ни с того ни с сего предлагает Джисон, и лишь тогда Минхо отрезает: — Мне ничего в тебе не нравится. Чанбин начинает громко ржать на всю хату. — А че ты смеешься-то?! — взмахивает палочками Джисон, с возмущением тыча ими в сторону Со. — Вы хотите сказать, что ни разу не хотели бы узнать, каково нравиться Минхо? Это же пиздец открытие, это, бля, такая честь. — Только ты это за честь и принимаешь, — осаждает его Чонин. — Вообще… — Чанбин, подуспокоившись, становится более задумчивым. Опирается руками на ковер позади, одолевшийся философскими думами. — Нам же всегда было интересно увидеть хотя бы одного человека, который бы Минхо понравился. Это действительно любопытно. Мы же все видели друг друга влюбленными, целующимися, а его — никогда. Я бы тоже хотел узнать, каково с Минхо целоваться, — машет рукой. — Я не люблю парней, но это правда очень интересно. Минхо, вот с кем бы из нас ты бы мог хотя бы поцеловаться? Ли прожевывает кусок говядины, и по кругу осматривает каждого из парней. Трезвой точкой зрения, не предвзятой, объектизируя всех присутствующих. Он мог отделить внешние данные парней от своих друзей, поэтому труда ему это не составляло. — Сынмин, — первое имя становится для всех неожиданностью. Ким с легким удивлением указывает на себя. — Почему? — У тебя как будто косоглазие, — никто своеобразный комплимент комментировать не решается. — Глаза невинные, нежные и сам ты простой. Эта простота интересная, — спокойно поясняет, а потом внезапно абсолютно для всех задерживает взгляд на Хенджине, который ловит его на себе, пересекаясь с Минхо. — С ним тоже. Из-за губ. Вроде ты милый, но внешность блядушника. И Феликс, — на этих словах он возвращается к еде, словно теряет ко всему интерес. — Веснушки, талия. Он худой в идеальную меру. — Ну пососитесь теперь, блять, — фыркает Джисон, и с заторможенностью Феликс говорит очевиднейшую для него вещь: — Мы целовались. — Чего? — Чанбин кривит губы. — Что? — у Хана переворот мозгов. Кульбит. Акробатические номера. — Ну, — Феликс вновь моргает по-разному. — В первый месяц знакомства еще. Мы пили в общаге и он такой «тебе норм с друзьями целоваться, раз ты гей?» и я такой: «Да нормально, похуй как-то», и мы поцеловались. — Охуеть, — выдает пораженно Чанбин, первым делом спрашивая: — И как? — Я тогда за его личность не шарил, но это было хорошо, да. Своеобразные ощущения, — хмурится, возвращаясь мысленно в те времена. Чувствует покалывание в области затылка. Не потому, что Хенджин его касается, а от легкой энергии, исходящей от него. — Если смотреть на это с нынешней перспективы… — вкручивает слова в язык, чтобы тот работал. — То это интересно. Ты человеку не нравишься, но он все же тебя зачем-то хочет. И делает все так, словно реально хочет тебя. Но чувств при этом не испытывает. Короче, — сглатывает вязкость. — Если Минхо знать, то от этого можно кайфануть. Если не знать, то просто секс как секс с обычным красивым незнакомцем. — Вы спали?! — Джисон, кажется, сейчас свихнется. — Я образно. — Почему самый распутный здесь ты, а шлюхой оклеветали меня? — Хенджин впервые с момента, как уселся на диван, подает голос. — Ты меня сейчас шлюхой обозвал? — сводит брови Феликс, не зная, на чем ему концентрироваться, — на накрученной пряди волос на палец или на певчем голоске. Голос этот в пьяной голове становится наваждением. Можно ли голос сожрать? Можно ли его всосать в себя, как демоны всасывают души? — Шлюха — это не оскорбление, — высказывается Хван. — Оскорбление. — Нет. Шлюхи просто спят со всеми, с кем хотят. В этом нет ничего оскорбляющего. С чего вдруг надо оскорблять человека, который просто более раскрепощен? — Тогда ты шлюха. — Тогда и ты тоже. — Я разборчив в партнерах. — А ты тогда с чего взял, что я — нет? — Так ты же проститутка, — без злого умысла вещает Крис, и тут бравый адвокат проституции под именем Хан Джисон защищает своего подопечного: — Извините меня, так спать за деньги — его работа, а спать с тем, кто нравится, это в корне иное. — А спать с кем-то просто так вообще захочется с такой-то работой? — точка зрения Чанбина имеет смысл. Он переводит взгляд на Хенджина, действительно заинтересованный в этом. Все говорят настолько уверенно, что Феликс теряется между правдой и ложью. — От восприятия зависит. Мне нормально, — легко сползает с языка. Хорошо, что Ли не видит трупоеда. Иначе бы чокнулся. — Нет, это все равно пиздец романтично, — Джисон глядит в потолок, раздумывая о чем-то своем, нездоровом. — А ты только с женщинами спишь? — Я парень, — пускает Хван смешок. — Логично. Значит, со всеми. Женщины заказывают девушек не так часто, как мужики заказывают парней. — Что за философия сейчас развелась? — Сынмин как-то теряет аппетит к еде, но они все и так съели достаточно. На столе лишь остатки закусок, почти допитый алкоголь. — Это правда жизни, — с грустинкой поджимает губы Чанбин. — Минхо, ты сигареты брал? — Феликс делает последний глоток соджу, поднимаясь потихоньку со своего места. Пошатывается. Друг незаинтересованно бросает: — В кожанке. — Курить кто-то будет? — Ли коротко осматривает присутствующих, и Чонин встает вслед за Хенджином. Понятно. Интересная компания. Феликс бредет в прихожую, роется в карманах чужой одежды на крючке, вытаскивая Bohem Libre Classic, внутри которых всегда есть зажигалка. Чонин со своими излюбленными Esse Blue. Они обуваются и выбираются за пределы квартиры. Дождь бьет по навесу. Феликс упирается копчиком в бетонное ограждение напротив лестницы, вытаскивая две толстые сигареты. Протягивает одну Хенджину, пьяно чиркая зажигалкой. Выходит криво. Демон чуть наклоняется, касается кончиком сигареты чужой и ждет, когда Ли справится с управлением. С управлением справляться в присутствии Хвана кажется априори невозможным. Феликс в этой игре пока только проигрывает. Он хмурится, проклиная колесико старой зажигалки. Получается с попытки пятой. Они затягиваются, и Хенджин отодвигается, оперевшись на бетон. Чонин же локти укладывает на ограждение, задумчиво затягиваясь. — Этот пирсинг нихера же не приживается, — Ян сигаретой указывает на приоткрывшуюся ключицу демона. — Прижился. Прижился ровно, как сам демон со своей курицей. Феликс скашивает глаза на Хенджина, в узловатых пальцах которого тает апрельская сигарета под звуки дождя. Она ему подходит. Портит весь уютный кардиганский образ. Губы его сигареты держать должны вечно — такой ведь образ у поломанной проститутки, таким же они занимаются после очередного вытраханного клиента. Пиздец. Какой же бред они сочинили. Как вообще эта идея пришла в голову Хенджина? Молчание надолго не затягивается. В желудке Феликса хоровод грейпфрутовых пива с соджу и карнавал закусок, в легких — осязаемая гарь корейского табака. На лице звезды, веки тянутся вниз давлением черных теней, а голова пустеет. — Итак, как давно ебетесь? Понятно. Чонин издалека не заходит. — А мы не ебемся, — заявление Феликса правдоподобным не выходит. Зато добавка Хенджина очень даже: — Пока. Пока и Феликс не сдох, хотя он каждую секунду дышит рядом со смертью. Блондин скашивает на демона свинцовый взгляд, в котором отблескивает жажда убийства: не то массового, не то «само..» «Пока». Хорошее слово. Его в ебало Хенджина прописать и хочется, всунуть ему в руки чемодан и захлопнуть дверь, но, обернувшись, тот уже будет стоять перед лицом Феликса. Многовековое несчастье. «Пока». Пока не ебемся, пока еще чуть-чуть живы, пока терпение еще тянется и не рвется. Это у Хвана, наверное. У Ли уже все порвано. Сегодня у него терпения никакого. Самоконтроль держится только на присутствии друзей. — Предсказывая твой вопрос, засосы я замечу и слепым, — выдыхает Чонин дым. Самому такие же замазывать приходится от девушки, ему не привыкать. Феликс держит пьяное равновесие, держится за свои принципы, держит лицо. — Драка будет? — блестящие алкоголем губы Ли преобразуются в ухмылку. — Пока нет, — на манер Хенджину отвечает Чонин. — Хули драться, если повод мал. Когда тебе психику вывихнут, тогда разберемся. Я не Минхо, я проблемы не пересекаю. — Ты создаешь последствия, — фыркает Феликс. — Ты-то что молчишь? Хван с грацией сволочи выдыхает дым через нос. — Я должен с чем-то поспорить? Укажи, с какой конкретно частью: «Вывихнутая психика» или «ебемся ли мы»? Даже эта фраза с порочных губ слетает опошленно, грязнее дождевой земли и слякоти. Его безразличие пляшет вместе с азартом. — Он тебе спойлеров накидывает, придурок, — указывает Чонин на друга сигаретой. — Намеки считывай. Да, да. Феликс считывает. Считает, сколько секунд будет лететь с третьего этажа, и разобьет ли себе голову. Он уже ее разбил морально, пора добить физически. — Я ни на что не намекал, — выражает несогласие Хенджин. — Твой еблет — один большой намек. Продолжай трахаться за деньги и съеби с радаров, — вот душа Чонина и просыпается. А ведь никто ни за какие деньги и не трахается. Хенджин — гребаный демон, Феликс в коме, вот и конец истории. Бред бредом. — Заканчивайте, я ебал сейчас ваши срачи, — врывается в уже начавшуюся перепалку блондин. Чонин стискивает челюсть вместе с агрессией, туша остатки сигареты о бетон. Вводит пароль на кодовом замке, скрываясь в теплоте квартиры. Вспыльчивый малыш. — Такие они все у тебя нервные, — усмехается Хенджин. — Повод есть. — Поведуешь? — демон затягивается никотином, оторвавшись от бетона. Шаг к Феликсу равняется с гибелью. — Не-а, — тянет блондин пьяненько, вцепившись паволокой в глаза в демона. — Как печально, — фальшивой грустью в его голосе топятся города. — Они все хотят меня убить. Мне стоит волноваться о своем здоровье? — сигарета застревает меж сердцевидных губ. Руки опускаются на бетон вокруг Феликса. Последний вдыхает легкий шоколад — запах забирается в ноздри, воюет с запахом сырости и табака, выигрывает и поуютнее ютится в легких. — Ага, — тянет с расслабленной улыбкой блондин. — А то вдруг твое бессмертие отменили, — пальцы свободной руки выхватывают из чужого рта сигарету, позволяя Хенджину выдохнуть горечью: — Проверь, звездочка, вместе ответ узнаем. Феликс раскручивает бумажный скруток, виня во всем спирт. Конечно, это он виноват. У Ли в глазах перспектива смещается, огонек сигареты жжется ярко-ярко, и, скользнув языков по губам, парень подносит ее кончик к открытой шее Хенджина. Давит нещадно. Возбуждение скручивается в трубочку, как скручивают ковер, чтобы спрятать труп. Ожог покраснением плавит кожу, и пальцы слабеют, роняя сигарету под ноги. Стряхнув кончиком мизинца остатки пепла, сплав затягивается на глазах, не оставляя и следа. — Упс, — неловко шепчет Феликс, втягивая никотин и не сводя глаз с места, где уже зажил ожог на чужой напрягшейся шее. Вгрызться в нее. Зубками «клац». — Как неожиданно, — демон цыганским фокусом ворует из чужих рук догоревшую сигарету, вдавливая ее в бетон. А надо Феликса. Всего-то надо приблизиться, оставить расстояние зубочистки между ними, позволить ощутить то статические напряжение, какое касалось Ли в гостиной. — С пьяными людьми так не обращаются, — повторяет блондин свою фразу. Пьяными людьми не пользуются. Хенджин должен отойти и сказать «протрезвей», но он по-джентельменски не смеет отказать. — «Так» — это как? Кажется, я ничего еще не делаю. — Перекрестись. — Перекрести. Боюсь, мне не положено, — склоняет голову чуток вбок, под углом рассматривая скопление созвездий. Они сияют только на одном потрепанном мелком человечке. Феликс на полном серьезе складывает два пальца, остановив их возле лба Хенджина, и начинает вести ими вниз, к животу. Этим демон и пользуется, на лету прикусывая подушечки пальцев. Ли моментально отдергивает руку. Пульсация распространяется по крови, заражает, а Хенджин как ни в чем не бывало отталкивается от бетона, шагнув к двери. — Вечер продолжается, разве нет? Нет. Он только что закончился с остатками терпения. Феликс вводит кодовый пароль, и они вкатываются внутрь шумной компании, которая убирает посуду со стола. Посуду добросовестно вымывает Крис с Сынмином, пока Джисон ржет. Феликс разувается, останавливается посреди прихожей, глядя на парней. Ощущает себя пойманным с поличным. Чонин бродит у подоконника, рассматривая флорариум, пока разговаривает с кем-то по телефону, улыбаясь, — явно с девушкой. — Пупсик, Хенджин, дуйте сюда, — Джисон поднимает новую банку пива. Феликс усаживается в ногах друга с Минхо и Чанбином на ковре, позволив пальцам Хана проникнуть мягко в волосы, трепля их, а Хенджин садится по другую сторону стола тоже на пол. Фильм, который они никак не могут досмотреть уже битый час, потихоньку кончается. Сконцентрироваться у Феликса не получается. В глазах все неразборчиво. Он молчаливо потягивает грейпфрутовое соджу, пока ребята позади него смеются, что-то обсуждая, и Ли даже слышит голос Хенджина, но свой так и не подает. Он запоминает разве что Чанбина, который просит его поспать и протрезветь перед тем, как они с Крисом уходят первые, чтобы хорошенько отоспаться в свой выходной. — Дед взорвал микроволновку, — вот, что говорит Чан, читая сообщения от отца уже на выходе из квартиры. — Так давай бомбочку подкинем, ему брюхо взорвем, — любезно предлагает Минхо с дивана. — Спасибо, но нет. Я постараюсь удушить его подушкой, — цедит парень и улыбается друзьям добродушно, помахав рукой. — Пока-пока, — дверь за парнями захлопывается. Число жертв уменьшается. Почти. Чонин жертва на выход самая очевидная, его дома, как в штык, ждет девушка. — Может, клубничку ей по дороге купишь? — со смешком докапывается до него Джисон, наблюдая за собирающимся парнем. — Мне еще за Тай отдуваться, — скалится Ян, сразу всовывая в зубы сигарету. — Плохиш, — цокает Хан, похлопывая другу по плечу. — Ладно, давай, мы тоже скоро пойдем. — Феликс сдох? — Феликс бухой, — кивает Джисон. — Ты тоже, — Чонин открывает дверь перед тем, как исчезнуть, указывая пальцем в сторону кухонного гарнитура. — Минхо жжет сахар, — и сбегает, слыша за собой только оры Хана, который рвется к плите, останавливая парня, у которого от сковородки идет дым. Сынмин, сидящий на диване, выглядит пьяным и травмированным. — Ладно… — невнятно бубнит, глядя в одну точку. — Вечер мирно, — Хенджин с Феликсом по разные стороны симметрично глядят на него. Последний задает вопрос в никуда: — Он в хлам? — Ага, — незаинтересованно тянет блондин. В глазах Кима и просвета нет. — Один ты самый трезвый. — Это моя профессия. Сынмин шевелит с трудом языком: — Ты разве не сутенер? — Не, он демон, — Феликс качает головой, озвучивая самую правдивую правду на свете, которую, конечно же, Ким считывает бредом. — Прикольно. У тебя крылья есть? — в никуда вопрос. Хенджин упирается локтем в диван, подпирает щеку кулачком, улыбаясь заинтригованно и снисходительно. Сынмин косится на него в ожидании ответа, а Феликс таранит глазами Хвана, наблюдая, как от радужки ползет обсидиановая чернота, постепенно заполняя весь белок. С улыбкой на губах и дырами вместо глаз Хенджин кажется пугающим. Частью того, кем он на самом деле является. Частью потустороннего, аномального, затерянного в снегах. Как сказания о духах в снежных горах — то ли силуэт был миражом, то ли страшной реальностью. Сынмин хмурится, проронив: — Мама родная… Джисон! Хенджин моргает с затяжкой. Открывая веки, они принимают прежний вид, сгоняя дымку. — Сынмин, погоди, мы пытаемся оттереть сковородку, — ворчит Хан, гремя посудой и водой в раковине. — Хенджин демон, — заявляет Ким, и Феликс пускает пьяный смешок, глядя на то, как Хван дежурно улыбается, забавляясь ситуации. — У него глаза черные. — Я закажу тебе такси, не волнуйся, — отмахивается Джисон, осознав уровень опьянения друга. — Втроем поедем. Теперь Сынмин кажется травмированным в квадрате. И с выражения его лица Ли начинает неконтролируемо смеяться, задыхаясь. — Ты че? — роняет Ким, не врубаясь абсолютно в причину трясущихся плечей и выступивших слез в уголках глаз, которые оставляют маленькие неровности на черных тенях. Феликс отмахивается, запивая смех остатками соджу. Чуть ли не давится. — Сынмин, блевать будешь? — Джисон подходит к спинке дивана с телефоном в руках, с которого заказывает такси. — Нет. Феликс пускает смешок. — У него глаза черные, — заявляет ровно Ким, и Минхо рядом с прищуром глядит на сытую морду Хенджина, понимающе кивнув. — Ага, один глаз черный, другой розовый. — Правда? — Сынмин оборачивается на поджимающего губы Хвана, который сдерживает смех. — Конечно, — Минхо обходит диван, перешагивает через согнувшегося в приступе ржача Феликса, как через мертвую тушу, и хватается обеими руками за ладони Кима, заставляя того подняться. — Его надо упаковать. — В одежду, надеюсь, — Джисон хватает свою верхнюю одежду с пола в коридоре. — По частям удобнее. Феликс пытается соскрести себя с ковра. Он, шатаясь, держит свое равновесие, но, чтобы не грохнуться, ухватиться за подлокотник дивана все же приходится. Бредет наощупь в прихожую, и Джисон, оглядев друга придирчиво, бросает: — Ты щас заплачешь. А он хочет. Правда хочет. Но пока получается только плакать от смеха. Феликс продолжает пьяным солнцем улыбаться, ожидая, когда парни соберут Сынмина. Выражение его лица остается контуженным. — Так такой ржачный, это просто пиздец, — вырывается из Ли вместе со смешком. — Это просто ты бухущий, — справедливо замечает Джисон, удостоверяясь в наличии всех необходимых вещей. Минхо держит Сынмина за шкирку, открывая дверь, а Хан, хлопнув по карманам ладонями, выпаливает: — Ну, спасибо за уют и еду… — Это не мне. — Хенджин, спасибо за еду, было охуительно, — отсалютовав стоящему чуть позади Феликса Хвану, он хватает друга за щеки. — Проспись, пьянь, — и громко чмокает его в губы на прощание, пока за спиной гремит Минхо, таща за собой Сынмина на гудящую дождем улицу. Джисон приближается на секунду к уху Феликса, обжигая его шепотом: — Поебитесь уже. И сваливает. Хлопает дверью громко так, показательно, оставляя квартиру пустой, тихой, разбавляемой бьющимися каплями за окнами и дверью. Разворачиваться Феликс боится не сильнее, чем хочет. Ли спотыкается о собственные шаги, застывшие на полу расслоением пространства и времени, когда приближается к стене рядом с кухней, впирается в нее лбом. В голове тяжесть перекатывается стальным шаром из одного виска в другой, гудит. Зрение тоже перекатывается, переваливается из-под век: темнота — стена, стена — темнота. Хенджин бесшумно становится позади него, полюбовно накручивая прядь высветленных волос себе на палец. Терпение… Оно шаткое. От опьянения слюна неприятно скапливается во рту остатками горечи грейпфрута, веки тяжелые, и Феликс головой понимает, что разворачиваться ему никак нельзя. У него уже давление, у него уже пульс под двести, он пробил в себе что-то выше потолка. — Зачем… — Ли сглатывает, прикрыв веки. Заламывает пальцы. — Зачем вышел? — к друзьям — имеет в виду. Убрал невидимость — имеет в виду. — Захотелось, — сладостью тянет Хенджин, медленно зарываясь всеми пальцами в чужие мягкие волосы, за которыми Феликс так тщательно ухаживает, опасаясь остаться без них из-за окрашивания. Ли не двигается. Привыкает к тому, к чему привыкнуть нельзя. От такого не привычка развивается, а сразу зависимость. После такого идут прямиком в клуб анонимных алкоголиков и говорят: «Оставьте аплодисменты себе, я сорвался и зашел этим похвастаться». Феликс своего демона открытым пьянством хочет. Феликс не в себе, он под намешанным градусом, он в той самой кондиции «да делай ты со мной что хочешь» — главное, чтоб сделал. Травмы, проблемы, утро, трезвость — какая разница, кого это ебет? Феликс судорожно выдыхает в штукатурную стенку, когда Хенджин губами просто прикасается к горящей ушной раковине, спрятанной за волосами. Хван мог прижать парня к стене своим телом — нетерпеливым, покалывающим, издевающимся, и это сдернуло бы все рычаги. — Ты еще чувствительней, когда пьян, — посмеивается демон, вытаптывая тропинку мурашек на позвоночнике. Он еще и податливей, когда пьян. Когда пьян, он многогранный. Он везде и сразу, Хенджин этого просто не знает и не понимает. Он понятия не имеет, что такое тактильный голод, что такое обнимать одеяло с подушками не ради удобства, а ради фантомного тепла; не знает, что такое трахаться с другом не ради удовольствия, а ради тела к телу, заботы, горячих касаний, смазанных поцелуев, и не знает, каково с открытым настежь окном греться друг о друга под одеялом. Бесконечные поиски физического и эмоционального тепла, попытка сожрать другого человека, неудовлетворенность от невозможности его в себя вшить хирургическим путем. Заменить мозг новым, состав которого «думай только обо мне, живи мной, касайся меня, позволь мне тебя распотрошить». О, Хенджин не знает. А Феликс знает. Феликс знает, что хочет Хенджина сожрать, и знает, что отъедет головой, потому что ему в прямом смысле это можно сделать. Хван после своих слов сжимает, наконец, волосы, насильно задирая голову блондина назад, и дыхание того срывается, становится шумным, глубоким, обнаженным. Демон мягко, несмотря на грубость действий, оставляет поцелуй чуть ниже черного чокера, второй рукой нагло забираясь под худи. Феликс вздрагивает от холода. Если сгорать, то только так — пеплом между пальцами. Рассыпаться под касаниями, этими его невесомыми, протяжными, да кто демона такому научил, кто ему сказал, что это легально, что за такое… Он вообще знает, что за такое делают? — Развернись, — шепчет Хван, зарываясь носом в волосы, дышит ими. Зачем дышать без необходимости? Зачем, демон? — Чтобы что? — хрипит Феликс. Спрашивает из поверхностного интереса. И усмехается своим мыслям, которые предсказывают будущее. — Отсосать тебе? — М-м, хорошо звучит, — котом горланит Хенджин, проскользнув кончиком языка по заштукатуренной шее парня, вбивая возбуждение гвоздями. Это крышка гроба. — Пожалуй, я отвечу «да». Конечно, хорошо звучит. Конечно, да. Конечно, блять. Но не потому, что ты, трупоед, этого ждешь, а потому что такова отдача Феликса — он первый получит кайф, а не ты, идиот. — Ок, — коротко причмокивает блондин губами, разворачиваясь лицом к Хенджину, которому приходится выпустить его волосы из хватки. На него хочется смотреть. Смотреть бесконечно, запоминать каждую черту, каждый блеснувший взгляд, перекрестить его и окатить святой водой. Хван помутневше глядит на губы Феликса, а тот глядит в его глаза, ватными предательскими пальцами, от которых пользы совершенно никакой, вытаскивая пуговицы кардигана из петелек. Хенджин усмехается попыткам парня быть хоть чуточку непринужденным. Ли его усмешкой давится. — Можешь остановиться, если боишься, — Хван кошачьими царапываниями охлаждает кожу под худи, цепляет пальцем линию штанов, пока Феликс срывает с его плеч мягкую шерсть, оголяя широкие плечи. Черная майка на лямках облегает грудную клетку, фигурно очерчивает вытянутую талию, выставляет напоказ высеченные скульптурно ключицы, под которыми блестят шарики прокола. — Конечно, — кивает Ли сам себе, хрипя. Он сейчас упадет в колени. Он упадет и не поднимется. Он опозорится. Он чувствует себя блядью. Конечно, он может остановиться. Кардиган спадает на пол, и Феликс грубо приподнимает низ чужой майки, неконтролируемо царапая напрягшийся пах демона и сглатывая булыжник в глотке. Земля ему облаками, небо ему землей. Конечно. Остановиться. Ага. Это как стоп-кран дернуть в поезде, который только-только разогнался. Тормозные колодки сжечь. Есть же у поездов колодки, правда? Наверняка есть что-то такое, и думать надо об этом, да. Если долго-долго думать о рельсах вместо хуя во рту, то можно почувствовать, как возбуждение встает шпалой. Феликс дрожащей рукой проводит по спрятанному в штанах чужому члену, делая для себя пометку «нет, руки ему не понадобятся». Их лучше отрезать. Они делу не помогут. От Хенджина исходит… Это не жар. Это не теплота. Это нечто, напоминающее электрический ток между двумя людьми, коснувшимися друг друга случайно, но безболезненнее и мягче. Феликс чувствует своей кожей слабое покалывание, совершенно пропуская тот момент, когда Хенджин большим пальцем оттягивает нижнюю губу Ли, очерчивает ее, пока тот пялится открыто вниз, на вставший член. Собственный хотя бы худи прячет, а Хвана не прячет ничего. Если бы возбуждение могло ощущаться аурой, то именно такая окутывает Хенджина, когда Феликс прикусывает подушечку его пальца, на пробу коснувшись его языком. Откусит. Лучше не суй куда не надо — он откусит. Феликс взглядом исподлобья видит, как внимательно демон следит за своими же действиями, за аккуратными губами, пропускающими большой палец глубже. Казалось, в этот момент Хенджин больше ни на чем другом и не сосредоточен. Губы его чуть приоткрываются, оставляя маленькую щелочку, в которую хочется залезть языком, согреть губы своими горячими. Хван позволяет себе стоять и гореть своим чертовым покалыванием, передающимся возбужденному Феликсу. Похоть и алкоголь совместимы. Они лучшие соулмейты, дуэта грандиозней мир еще не придумал. Хенджин вытаскивает плавно палец, коснувшись указательным и средним губ, но на сей раз чужой инициативы не дожидается, чересчур медленно скользя ими глубже, надавливает на язык, и уже от этого Ли может бесстыдно кончить. Так бывает, когда каждое действие на износ, когда сердце отказывает, но держится на последнем клочке воли, на последнем обещании: отдохнешь после, ты только постучи еще немного, ты только побейся о ребра, ты только разгони это тягучее и топленое возбуждение, истрать на него всего себя. Извилистые пальцы доходят до самого конца, костяшки упираются в губы, и Феликс насильно расслабляет глотку, потому что они у Хенджина нихера не короткие. Терпение в ногах лопается. Что там демон предложил? Остановиться? Остановилась разве что работа организма, и теперь Ли, как мертвый, дергается в предсмертных конвульсиях, сползая вниз, пальцами одновременно стягивает с Хенджина штаны с бельем. Падать перед ним на колени — самое унизительное, что Феликс делал. Даже слив собственной порнухи не был настолько стыдным, как это, и если бы не алкоголь, то Ли сгорел бы от стыда, перенервничал и разрыдался к херам. Это настолько же унизительно, насколько и правильно. «Не сотвори себе кумира» — гласит вторая из десяти Заповедей. Да не возвысь ничего бренного над духовным, да не сделай кого-либо вместилищем божественного, дабы не впасть в пустоту и рабство. Библейским контекстом сказано: «Нет Бога, кроме Меня». Мам, пап, все по-своему хорошо, можете гордиться — молиться я умею. Не тому, правда, кому вы бы хотели. Феликс касается обжигающим поцелуем дернувшегося от напряжения паха, руками хватается за линию приспущенных до бедер штанов, сдавливает их, позволяя пальцам Хенджина мягко зарыться в свои волосы. Это напряжение вокруг демона не было пьяным наваждением — прохладная кожа парня действительно покалывает немного, будто воздух вокруг него вибрирует, и Хван открывает для блондина свою возможность издавать приглушенные звуки, когда тот обхватывает губами голову члена. Феликс зубы прячет, но контролировать их в пьяном состоянии трудно, поэтому он позволяет себе подрасслабиться, когда вспоминает, что боль демон не испытывает. От рук действительно толка нет. Ли забывает об их существовании — они и на чужих бедрах прекрасно сидят. Феликс облизывает головку, быстро толкается языком в уретру, а после скользит ртом выше, дальше, медленно. Блондин ебанутый. Так уж сложилось. Сосет он, но чувство, будто сосут ему, хотя ему остается только терпеть возбуждение в штанах, двигаться на нем, расслаблять глотку, которая настрадается просто смертельно. Скулы сведет стопроцентно. Слюна скапливается слишком сильно, Ли пытается ее сглотнуть, пока еще возможность есть, и насаживается глубже, сантиметр за сантиметром, выбивая из Хенджина короткий высокий стон. Феликс вздрагивает, умоляя «сожми волосы покрепче, сожми, что тебе мешает, давай, сожми». Феликс любит секс за сам секс. Прозвучит странно, но правдиво. Секс — не картинка с порно, не бешеный экстаз, профильтрованный и склеенный редакторами. Нет никаких свечей, раскиданных вокруг кроватей роз, запаха духов и эстетичных поз. Никакие красивые эпитеты между двумя голыми телами не втиснуть, потому что кожа к коже, потому что потно, грязно и первобытно. Потому что звуки секса — не мелодичные песенки. Звуки секса — это пыхтение и шлепки бедер о ягодицы. Хлюпанье, шумное дыхание, и пахнет секс не каким-то мускусом, не любовью, а пахнет потной шеей, пахнет смазкой, а потом — спермой. Ощущается он грязными простынями, липкостью, ощущается грязью, и если кто-то скажет, что все это вовсе не сексуально, то он секс не любит. Феликс в эту грязь опускается с головой, и ему плевать, что красиво, а что — нет. Он ценит секс за то, что его в таком состоянии ни один бывший парень не видел, ведь сосать Хенджину не равняется с какими-то «другими». Ему хочется отдать гораздо больше, его хочется смять и смяться в этом бешенстве самому. У демона, очевидно, свои предпочтения. Может, для него все выглядит по-другому, и он даже не воспринимает это всерьез, а это самое пугающее. Ловить атмосферу — вот, что важно. Но Хенджин трезв, он жестко сдавливает волосы, толкнувшись вперед, дальше, заставляя Феликса приблизиться к паху сильнее, и держит чужую голову специально, не позволяя ни отстраниться, ни двинуться вперед. Слюна скапливается во рту, дышит Ли шумно, через нос, тяжело, и Хван с косой улыбкой смотрит на него сверху вниз. Массирует кожу его головы. Молодец, хороший мальчик, лучший из всех, — молча повторяет, наваливается вперед сильнее, и Феликс с готовностью подставляет ему всего себя: можешь везде быть, хоть внутри, хоть снаружи, всего бери, если хочется, я ведь только этого и ждал. Глаза слезятся от давления, глотка ощутимо сдавливается. Конечно, тени ползут под давлением влаги. Конечно. Слюна скользко скатывается по нижней губе, касается подбородка, капая куда-то вниз, и Хенджин шумно сглатывает, согнутой в локте рукой упираясь в стену. Хватка в волосах слабеет, и Феликс медленно отстраняется, размазывает слюну по всему стволу, упирается затылком в стену ровно на головке, которую размеренно начинает посасывать. — Блять, — выдыхает Хенджин, дернувшись. Прикусывает губу. Тело жжется, колется, выкручивается сильнее, и демон подозревает, что напряжение вокруг него чувствует и Феликс, который нервно сглатывает с членом во рту, ощутив чужую вибрацию сильнее. Да, прекрасно чувствует. Глаза его слезятся, тени в дальних уголках глаз превращаются в пятна, и нет ничего более потрясающего, чем блондин с расклеенными по всему лицу звездами и черным чокером на шее. Попытка спрятать засосы. Печально, что на Хенджине таких не оставить. Печально не Феликсу — самому Хвану печально. Печально для Феликса лишь то, что у демона понятие грязи отсутствует, и он ее разведет сильнее. — Предел, — хрипит из себя Хенджин, облизывая подсохшие губы. — У тебя предел есть? — шепчет свой вопрос, столкнувшись взглядом с чужим, изломанным — там туман, там нет рассудка. Сука. Феликс чуть ведет в сторону головой, качнув, мол, нет, и Хван прикрывает в терпении веки, сжато простонав, когда Ли обводит языком головку, широко проходясь по уретре языком. Хенджин насильно отодвигает пах назад, оставив член впритык к чужим губам, и повторяет вновь: — Я спрашиваю, какой твой предел, звезда, потому что я собираюсь выебать твою глотку. И Феликс хоть в чем-то не изменяет себя, горячо выдохнув и мазнув языком по головке: — Поздравляю. Все сопротивление в нем теперь — тяга. Обратная индукция — оптимальная последовательность действий. Хенджин усмехается совершенно невесело. И сжимает светлые волосы на этот раз болезненно, прижимается плотнее, входит в чужое влажное горло до предела — одного на двоих. Пальцами перебирает взмокшие пряди, тянет, гладит, движется медленно. Феликс грязный и весь неровный, весь — вздохами, толчками вывернутый наизнанку, швом наружу — ребристым, неаккуратным. Хенджин плавными тазовыми движениями входит внутрь не до самого конца, но чуть больше середины, а Феликс просто идиот, способный лишь задумываться о том, как хорошо бы демон двигал бедрами, вбиваясь в его задницу. В глотке тугая мягкая боль, на которой сходятся мысли, обтекают плотным туманом. Хенджин движется сначала на пробу, настраиваясь, потом входит во вкус, входит в запах, входит в каждое чувство, входит в него и остается, наверное, навсегда. Потому что если Феликс однажды его забудет и исчезнет, то Хенджин не забудет ни завтрашним утром, ни далеким будущим. Блондин со звездами на лице останется внутри горячим, пульсирующим. Хван позволяет себе, склонив голову, через спадающие темные пряди смотреть, как Феликс неловко моргает, пытаясь согнать слезы с глаз, как губы его, покрасневшие, опухшие, блестят от слюны. Демон нервно усмехается самому себе. Ебучее блядство. И это Феликс обозвал его шлюхой? Смешная шутка, но, ей-Богу, сейчас нихера не смешно. Все ощущения раскатываются толчками по телу, когда Хенджин, найдя самый удобный для скольжения угол, ускоряется, позволяя хлюпанью служить музыкальной паузой. Феликс пытается не давиться, терпеть спазм в мышцах, потому что удовлетворять Хвана — задача совершенно не быстрая. Приноровиться к члену — тоже. И блондин знает, что если он возьмет инициативу в свои руки, уделит должное внимание головке, то все закончится быстрее, но Хенджин тянет резиной время, намереваясь не столько достигнуть оргазма, сколько измазать блондина в жаре, в поте, в духоте, в асфиксии. Феликс громко мычит, носом касаясь паха Хвана, который специально замирает на несколько секунд. Слюна мажет его кожу, оставляя тянущиеся полосы, когда он медленно отодвигается, чтобы Ли смог двинуться. Тот даже не использует возможность, чтобы вздохнуть нормально. Он скользко сжимает во рту головку члена, прошипев от жжения, когда Хенджин опять не контролирует силу, принося боль сжатием волос. Стоны демона горловые, чуть сиплые, и Феликс ускоряется, всего-то замерев в одном движении, языком ритмично касаясь головки. Хвану стоит редкостного терпения не вбиться ему резко в глотку. Подозревает — больно будет до рвоты. Хенджин лишь терпит в ожидании, отрывается от стены, прикусывает тыльную сторону ладони, глядя сверху на беспорядок. И стон его выходит громким, немного скулящим, проходящим вибрацией по позвоночнику Феликса. Неоконченным, утонувшим в ярком-ярком мареве. Хван чуть дергается, кончая, сперма касается языка Ли, и тот специально давит на уретру. Наверное, это уже слишком грязно для него. Он страдал в сексе многим, но чтобы настолько похотливо растянутым оргазмом — никогда. Сперма смешивается со слюной, и вкуса она никакого не имеет — ни горькая, ни сладкая, никакая, из-за чего и неприятных ощущений не возникает. Феликс выпускает головку изо рта, пачкает губы, несколько капель скатываются на пол, и парень машинально облизывается, дыша судорожно, наконец, дыша полноценно. А глотка жжется. Правда жжется — першит, давит, побаливает. Перед глазами не стоит ничего — в них темень и возбуждение, которое уже слишком болезненное даже для прикосновения. Будь у Феликса побольше сил, он бы едко спросил что-то вроде «ну что, доволен своими успехами в готовке?» Но он лишь прикрывает веки, старясь отдышаться. Руки опускаются, колени, вообще-то, болят. Он, вообще-то, подзаебался, да и член еще горит. Он, вообще-то, человек, он устает, он не монстр, как это чудо эволюции, которое присаживается на корточки перед парнем, большим пальцем стирая остатки спермы с губ. Господи, какой же пиздец. Пиздец пиздецом. Феликс еще будет этот момент мусолить в голове, в сердце, с особым наслаждением катать по языку. — Похвального поцелуя не будет? — Ли ужасается хрипоте своего голоса. Там от него одни остатки, а от обладателя одни останки — можно уже закапывать. Феликс даже не просит ему подрочить на худой конец — поцелуй хотя бы, ты, трупоед чертов. — Попозже, звездочка, — Хенджин скользит языком по губам, чересчур мягко подхватывая безвольные ладони Феликса. Тянет на себя, заставляя того подняться на ноги, и блондин тут же кривится от боли в коленях. Кости дают трещины везде. — Выпьем? — заманчиво улыбается Хван, будто предлагает парню танец на балу. Какое, нахуй, выпьем? Феликс сейчас сдохнет. — Чувствую себя стариком, — могильно выхрипывает Ли, которого тащат к дивану. Ледяные ладони против горячих. Хочется раздеться. Пьяно. Передвигаться со стояком еще и неудобно. Скоп дискомфорта и неудовлетворенности превращает его в ворчливый сморщенный изюм. Хенджин, кажется, смеется, усаживая парня на диван. — Где мои лучшие годы жизни, где расцвет моих сил, мне всего двадцать пять, а не пятьдесят пять… — мироточит капризностью. — Звезда, — слышится со стороны столешниц. — Сделаю тебе неприятный сюрприз, — Хван усаживается на диван. — Но не думаю, что у твоих сил хоть когда-то был расцвет. — Пшел нахуй, — скребет Феликс невнятно. Протянутый заботливо стакан с водой из чужих рук все же принимает, замечая, что кардиган остался валяться где-то в прихожей. Ну и насрать на него. Пусть валяется. Хенджин закидывает руку на спинку дивана, делая большой глоток из бутылки с абрикосовым коньяком и при этом глядя, как Ли жадно пьет воду. Весь покрасневший. Чокер на шее перекрутился, тени стекли уже почти до щек. Плохая у них водостойкость, конечно. Феликс мажет тыльной стороной ладони по подбородку, стирая остатки слюней, и действия его слишком резкие. Хван отрывается от бутылки, уже собираясь уточнить, плохо ли блондину, но тот вдруг делает непонятный немой жест рукой, выдавая: — У тебя член такой… — Хенджин замирает в ожидании продолжения. Ли пьяно выводит узор в воздухе. — Короче, нормальный… — А-га, — тянет Хван, не догоняя. — Ровный, типа. Прям без психических отклонений, — демон поджимает под себя губы, сдерживая усмешку. — Не мешает, — хочется спросить «чему?» но брюнет пресекает желание. — И длина хорошая. Не так, чтоб пробитие было. Хенджин не выдерживает, давясь глотком коньяка, а Феликс этого даже не замечая, болтая о чем-то своем, видимо, насущном. — И толщина чуть больше средней. Удобно, прям идеально. — Так я идеал для тебя? — Хван сегодня научился смеяться глазами. — Какая у тебя длина? — резко переводит на демона взгляд. Последний даже не делает задумчивый вид. — Эм, без понятия? — Хуево. Давай померяяем? — Такого слова не существует. — Нехер меня поправлять, я тебе не трусы. Феликс даже не понял, какое из всех его сказанных слов оказалось неправильным. Он скашивает взгляд на плечи Хенджина, думая, что такие плечи у людей не существуют. Весь он не существует. Это бред. Как Хван может быть живым? Сидит глушит его коньяк, губы спиртные облизывает. Двухпартийный раздражитель. И живых, и мертвых заебал. Хенджин встряхивает головой, волосы его нескладным каскадом падают на лицо, и он улыбается, можно сказать, по-доброму игриво — не так, чтобы сожрать, а так, чтобы просто скушать. Кажется Феликсу, что демон чуть-чуть пьянеет. Это хорошо. — Чисто теоретически… — Ли отставляет стакан на стол. — Можно и практически. — Я еще не начал даже. — Я уже закончил. Это понятно. Это ясно. Это Феликс на себе прочувствовал — горло саднит, а сам он низко хрипит. Хенджин продолжает хлебать коньяк, руки его напряженные, с витиеватыми венами, которые хочется облизать и прокусить. Вот же они, Ли может представить, как они прокатываются меж его зубов. — Ты регенерируешь, — сглатывает Феликс. Видимо, опьянение действует на Хвана в активную сторону — он выглядит так, будто играется с шариком кошачьей мяты. — Как аксолотль, — это уже факт, который Феликс не знает, но упустит. — К чему вопрос? Ли пьяный. Хорошо. Хенджин тоже пьяный. И при этом чересчур сосредоточенный на словах блондина. Хочется сжаться в клубок. Что он так смотрит-то? Как-то любовно, мягко, размазано. Оргазм в голову ударил? Вряд ли. За такой отсос хлопают по щечке и говорят «молодчинка, вот тебе конфетка, я пошел», а Феликсу даже воду притащили. — Если чисто теоретически… — начинает Ли, и его с большим нетерпением перебивают: — Я сказал, что можно практически, — Хенджин зачесывает челку назад. — Быстрее, пока я не протрезвел. А, так это одноразовая акция. Феликс касается дна бутылки, поднося ее к губам демона, мол, не трезвей, бро, тебе рано. Хван не сопротивляется, вливая в себя тридцатиградусное пойло, пока блондин копошится на диване, пальцами разминая концы худи. — Так вот. Если от тебя откусить… — Ты хочешь меня сожрать? — Блять, ты заебал перебивать, — цедит Феликс. — Надеюсь, не член. Им бы он предпочел только давиться. Опыт понравился, он с радостью получит новый, но речь идет совершенно о другом. Хенджин должен быть благодарен, что недовольный от отсутствия разрядки Ли еще способен на вежливость. — Откусить немного… — Что именно? — Хенджин настойчиво требует конкретики, подтверждение своим мыслям, и Феликс показывает кончик языка на секунду. Смотри, демонстрирую. Хван усмехается слишком ярко, запивает свои растянутые губы спиртом. — У тебя какие-то зверские наклонности. Что, никогда не ел сырое мясо? — Ел. Полно таких блюд. Ты — желанное. Феликс смотрит на него со всей своей серьезностью, которую Хенджин недооценивает, но с этим предложением что-то во взгляде его меняется. Один кадр становится новым, изучающим. Попыткой понять, чем, черт возьми, блондин руководствуется, откуда такая жажда? Если бы он спросил прямо, Феликс бы ответил «иди чай себе завари, похлебай, я тебе не училка, чтобы на вопросы твои отвечать». Но Ли Феликс всего-то разбивается о свою влюбленность, как человек с нераскрывшимся парашютом об асфальт. Он мог бы при возможности пить вместо воды кровь Хенджина, а если бы тело того можно было синтезировать в пыль, он бы разровнял дорожки на столе банковской картой и сторчался бы к двадцати шести. Итогом его судьбы стал бы притон, потому что наркота бы закончилась, а доза нужна. Феликса бы не выпустили, он бы там и умер, упав в свою зависимость, как в прохладную постель. Вот настолько он двинутый. Он опасен для потенциальных партнеров, его надо изолировать. Если крутануть мысли Феликса на несколько спойлеров вперед, то он уже думал, как назвать их детей, сколько бабла накопить на дом мечты, сдать, наконец, на ненавистные права, чтобы ездить в транспортные поездки, в какой стране сыграть пышную свадьбу и кого сделать шафером — Джисона, разумеется, Джисона, чтобы Хенджин ворчал и фыркал, плевался в друга. Он даже знает, какой будет свадебный букет. Он знает, что это все разобьет его до вскрытых вен. Жаль, ванны нет, набирать воду негде, но при надобности Феликс и в раковине вскроется. Однажды он после всех зарытых границ посадит Хенджина перед собой, улыбнется и скажет: «Дружок трупоед, послушай, я конченый, я одержимый, лучше нарушь свои правила и избавься от меня, пока не поздно». И демон, осознав проблему, поцелует его и скажет, что никогда не покинет Феликса. Наверное, поэтому Ли оттягивать разговор будет вечно, ведь уверен — Хенджин позволит ему сдохнуть. Демон по-блядски высовывает язык, сверкая штангой, и блондина передергивает. Блять, вот оно — чудо света перед ним. — Бери, пока дают, — Хенджин делает последний большой глоток, громко ставя бутылку на стол. — Я не собираюсь отгрызать тебе язык, — почти шепчет Феликс. Вообще-то, собирается. — Мы оба знаем, что мне не будет больно, — твердо заявляет Хенджин, отдавая все свое внимание человеку напротив. Мы оба знаем, что кончим, — вот, что он хотел сказать. Ли на это жизнь кладет. — Давай, смелее, — демон подстегивает, приоткрыв помазанные абрикосом губы с обсыхающим спиртом. Показывает кончик языка игриво. Вот и ловушка. У Феликса хромосом семьдесят восемь, он дурак. Его поймать в мышеловку раз плюнуть, поэтому он подползает к ожидающему его демону, проворчав: — Не смотри так. Хенджин продолжает упрямо смотреть. Ли не понимает, что ему делать. Вот она, цель его агрессии, одержимости, прямо на ладони, и в пьяной голове это кажется фантасмагорией. Феликс же не животное какое-то, верно? Блондин сглатывает, осторожно приближаясь к чужим губам, — таким близким, таким мягким и выжидающим. Поцеловать Хенджина хочется смертельно. Это ведь так странно — член его Ли сосал, а до чего попроще, с чего все нормальные люди и начинают, еще не добрался. Демон сейчас либо серьезен в своем предложении, либо он поиздевается и поцелует его. Феликс будет рад любому раскладу. Его еще никто за ноющие коленки не похвалил, между прочим. А хотелось бы. Он тяжело дышит, выдавая свою нервозность, оголяет зубы, словно коснуться чужих губ — это нечто мерзкое, и чуть прикусывает кончик языка Хенджина. И на это заканчиваются все попытки. На этом кончается абсолютно все. Хван улыбается: он все понимает. Понимает то, о чем Феликс ему не говорит, о чем его не просит, о чем его не касается. Пальцы демона укладываются ему на горло, сжимаются в томном откровении: «Я знаю, чего ты хочешь». И, не дожидаясь, когда Ли очухается, целует его. Целует, блять. Феликс успевает только промычать перед тем, как Хенджин притягивает его к себе, а сам подается вперед, врезаясь в чужие губы своими, — прохладными, не знающими о тепле. Они мокрые и горьковатые от спирта, водяные. Сориентироваться Феликс не успевает. Не успевает даже подстроиться, хотя, невзирая на резкость, действует Хенджин иначе — он целует широко, чувственно, медленно, оставляя химические ожоги. Поцелуи демона — это не то, что можно вылечить. Даже у смертельных болезней есть ремиссия, а у этой нет. Куда едет этот поезд? До конечной. Конечная прямо здесь. Маршрут окончен, спасибо, что выбрали нашу компанию. Хенджин сжимает руку на глотке настойчивей, призывая к действию, но Феликс уже заведомо не знает, как выживет, когда поцелуй прекратится, и именно этот страх его подстегивает. Хван пахнет шоколадом, коньяком, безудержной похотью и страхом привязанности. Ли, наконец, находит в себе силы, чтобы полноценно ответить на поцелуй, потонуть в чужих губах, и демон зубами цепляется за его нижнюю губу, скользит по ней своим чертовым языком, обхватывая затылок блондина, чтобы не отстранился ненароком. И ради чужого удовольствия выдыхает Феликсу в щеку, пуская ощутимую дрожь по телу. Немое «смотри, мне тоже нравится». — Кусай, — шепот Хенджина запекается на его губах. Феликс дышит тяжело, хрипло, легкие горят от нехватки воздуха, который с трудом проходит сквозь сжатое горло. Ему не нужны голосовые связки, чтобы ответить. Он делает это яростным взглядом — буйным, дремучим, одичалым. Скалится. Облизывает саднящие губы, и Хенджин, одной рукой сдавив бедро, а другой сжав шею, целует напористей, глубже, улыбаясь чужой реакции. На пробу кончиком языка касается чужого, не встречая сопротивления и проникая глубже. На этом моменте Феликс и отъезжает. Он никогда не был любителем целоваться с языком. И не помнит даже, когда делал это в последний раз. Было в этом что-то слишком откровенное, слишком глубокое. Человечество скатывается вниз по асимптоте, вечно стремящейся к некоему чувству, но никогда его не достигающей, и этим чувством Феликс называет счастье. Он счастье в лицо не знал, и все же здесь и сейчас, с горящими касаниями, разжигающими его, он настолько близок к счастью, что уже трогает его, целует, врезается в его язык своим. Срывает тормоза. Правильно говорят спортсмены — когда долго бежишь, не смей останавливаться сразу — есть риск, что тромбы разорвет, поэтому Феликс из последних сил ускоряется, ладонями обхватывает чужое лицо, морозится от его прохлады, но Хенджин в поцелуй гортанно мычит. Рептилия. Демон может выебываться сколько угодно, но все равно пригревается под жаром человека, как греется под закатом, подставляя всего себя. Феликс специально прокатывает чужую штангу на своем языке, и Хван на выдохе улыбается, из-за чего Ли низко простанывает. Казалось, вот оно — все, чего он хотел. Не все. Феликс перестает контролировать силу, не замечая, как случайно прокусывает Хенджину губу, — тяжело заметить это без реакции, а крови либо нет, либо блондин ее напрочь не чувствует. Целуй становится агрессивным, беспорядочным, скользким, пальцы демона ползут по бедру выше, надавив на эрекцию, и Ли резко кусает со всей силы кончик языка Хвана, с ужасом и тяжелым дыхание отстраняясь от него в шоке из-за вкуса крови. Она не ярко выражена, Феликс бы даже не понял, если бы не звук рвущейся плоти. Блондин касается своих губы, осматривая их, и глаза его широко раскрываются, когда он понимает, что пальцы его налиты краснотой. Он поднимает взгляд на Хенджина, замерев. Хван сидит с кровоточащим языком, разбитыми бордовыми губами, и… Блять. Кончик его языка не просто порван — он почти болтается. Если потянуть, то можно его оторвать. — Сука, — выдыхает Феликс судорожно, сглатывая слюну, смешанную с жидкостью. Облизывает машинально губы, не осознавая, что те в крови. А Хенджин совершенно не паникует, он ловит ладонью алые капельки, дабы одежду не испачкать, и подправляет кончик языка, прижимая его к основной части. Штанга, зубы, губы — в каждую трещину ползет краснота. И, наверное, Феликс правда больной. Потому что это так отвратительно красиво. Феликс имеет полное право романтизировать подобного рода насилие в отношении Хенджина, и у него есть целых два аргумента: Хенджину не больно и Ли действовал без злого умысла. Исключительно с добрым. Если это можно так расценить. Хван бросает на парня взгляд, усмехнувшись. Дожидается, когда кончик языка прирастет обратно, и бросает легко: — Выглядишь так, словно застрелил меня. Успокойся, все в норме, — сглатывает кровь. — Но вытереть надо, — и вместо этого подается вперед, коротко целуя Феликса вновь, размазывая жидкость по и без того испачканным губам. Кто Ли вообще такой, чтобы останавливать его? — Эм, извини, наверное, — скомкано и бессовестно выдавливает Феликс, чувствуя, как быстро на губах стынет кровь, когда Хенджин отрывается от него, вопросительно взглянув на Ли. — У тебя стоит. Ты уверен, что хочешь извиниться? Пиздец. — Ты даже ничего не сказал про минет, — резко меняет тему Феликс, и Хенджин замирает с искренним недоумением, разглядывая в глазах парня нечто, напоминающее, наверное, недовольство. Легкое такое, скорее детское, когда игрушку отобрали со словами «делу время, а потехе час». Хван вопросительно мурлычет: — О, звезда, ты ждал похвалы? Феликс дергает раздраженно плечом, отводя взгляд куда-то в сторону. — Ну, хоть комментария какого-то. Типа: хорошо, нейтрально, плохо, можно и лучше, прекрасно… — Прекрасно, — выносит Хенджин вердикт, улыбнувшись краешком разрисованных кровью губ, потому что Ли в своем неудовлетворении выглядит очаровательно. Еще и нос морщит. — Ты меня наебываешь. — Ты такой нуждающийся, — ляпает Хван без раздумий, и Феликс хмурится недоверчиво. — Чего?.. — Что? — демон упирается локтем в спинку дивана, подпирая щеку. — Ты, гляжу, любишь разговоры. — Не такого же формата, — Феликс закатывает глаза, скосив взгляд на чужие пальцы на своем бедре, которые мягко и ненавязчиво выкручивают узоры, но заместо них выкручивает блондина. — А какого? Здесь формат один. «Господи, заткнись и сделай со мной что-нибудь» — думает Ли. Распотроши, развороти, раз… Два, три. Раз, два, три. Как называется танец, если вы оба сидите на диване с кровавыми ртами? Хенджин хватает со столика коньяк, сделав пару глотков, и сдавливает бедро Феликса, из-за чего тот вскрикивает, вовремя подавив голос в протяжном мычании. Это может показаться смешным — всего-то впился пальцами. Это можно легко недооценить. У Феликса будут синяки. Вот настолько сильно демон въедается в кожу. Больно просто ужасно, еще и там, где мышцы. — Так тяжело сказать «Хенджин, отсоси мне»? — шепчет демон хрипло и нежно, скребется ножом у горла. Ли заторможен. Он даже реагировать уже толком не может — лишь сидеть и терпеть, умирать и разлагаться. Слишком много чувств за раз, он их не вывозит. Хван приближается к его замороженному лицу, языком скользнув по кровавым губам. — Ну, я жду. — Пошел на… — резкость топится поцелуем, который сразу становится глубоким, томным, отбирающим возможность складывать звуки в слова, и Феликс сдается, отвечая с усталостью. Все, хватит с него. Он заебался. Он так заебался… — Отсоси мне, — шепчет Ли в поцелуй, сорванным дыханием. — Пожалуйста, — он не верит, что говорит это по доброй воле, а не под дулом пистолета. Хенджин пальцами пробирается к линии его штанов, под худи, и протяжно выдыхает: — С радостью, завездочка, — целует его в висок, чертя нежности на бедра, и сползает вниз с дивана, будто кошечка, будто бесшумная змея, плывет, как по волне, направляет чужие ноги так, как нужно конкретно ему, усаживается между ними, и Феликс чувствует, как в нем расплетаются узлы, как становится легко, и воздушно, и крылато. У него нет свободы — и он свободен. Хван трется волосами о его бедро, тихонько и незаметно стягивая штаны вместе с бельем, резко дергает блондина на себя, чтобы тот приблизился к краю. Феликс даже про размазанную по всей нижней части лица кровь Хенджина не говорит. Какая вообще разница? Демон поднимает худи, оголяя вставший член, и без лишних прелюдий, даже не дав парню привыкнуть или осознать положение дел, погружает его внутрь рта по предела. Феликс дергается, шипя тихое «блять». Блять, он кончит за секунду. Ему минута нужна, не больше. Так случается, когда долгое время не можешь получить разрядку, — болеть начинает все — и член, и яйца, и пах, и живот, и все на свете. Чужая глотка горячая, скользкая, штанга проскальзывает по головке, и Ли рефлекторно пищит, впиваясь в гладкие волосы Хенджина. Смотреть на этот кошмар страшно. Его тело, его предательское расшатанное тело больше ему не принадлежит — а, значит, больше не его проблема. Его мир больше не рассыпается, не разваливается на части, потому что демон взял его в свои руки. У демона нервная система крепче, действия уверенные, физического предела не существует. И видеть, как он сидит у него в ногах, руки его, напряженные, сдавливают оголенные бедра, холодят кожу, волосы щекочут открытые участки, невозможно. Хенджин удерживает его в своих руках, насаживается плавно, уверенно, и Феликс знает — этот ублюдок продумал все заранее, он специально остановил свой выбор пирсинга на языке. Он буквально делал все, чтобы вывести Ли из равновесия. Хочется подумать о мертвых котятах там, глобальном потеплении, геноциде, скатывании человечества в яму раздора, отвлечься и не опозориться, но стоит только взглянуть на Хенджина, и все мысли становятся только о нем, о нем все действия, все чувства, все опьянение. Феликс чувствует уже знакомое покалывание, которое проявляется, видимо, только когда Хван возбужден, и нервно усмехается самому себе. Пальцы блондина сжимают его волосы, бедра дергаются, когда Хенджин намеренно массирует головку, доводя парня до оргазма, и кончает Феликс с низким стоном ровно в тот момент, когда демон погружает член в глотку. Удерживает крепко бедра, не позволяя парню лишний раз дернуться, сглатывает несколько раз, оказывая непомерное давление, и лишь после этого медленно выпускает член изо рта, взглянув на блондина. Тот сидит, дышит тяжело, прикрывая ладонями лицо, пытается функционировать, но ему опять плохо. Ему уже тупо болезненно. У него немеют конечности, и это уже нихера не смешно. Если такое будет происходить каждый оргазм, он откажется от любого вида секса. Себе подрочит сухо и нормально, сойдет — всяко лучше сердечного приступа. — Плохо? — уточняет Хенджин, отпустив худи, которое спадает на член, из-за сильной чувствительности принося боль. Феликс на секунду дергается. Едва качает головой. — Я знаю, что тебе плохо. — Пиздец, — судорожно шепчет Ли. Его даже тошнит. Это ненормально. Это же дело привычки. Такое чувство пройдет, как только он привыкнет, но эта же мысль и ужасает. Он что, собирается привыкать? Конечно, действительно, каждый день если развлекаться минетами, то привыкнет. — Господи, — выдыхает. Хенджин поднимается на ноги, склоняется над Феликсом, насильно отрывая его дрожащие руки от лица, глядит на то, как парень сидит, поджав губы и прикрыв веки, пытается прийти в себя. — Эй, звезда, посмотри на меня, — Хван пересчитывает количество наклеек на лице, забавляясь тому, в каком беспорядке находится парень. Весь в крови, в разноцветных звездочках, чуть покрасневший, с потекшими тенями. Грязевое месиво. Феликс раздирает веки и вновь закрывает их. Посмотрел. Насмотрелся. Ему хватит. Он уже представляет, что с ним будет завтра. И, хоть сегодня того стоило, завтра он застрелится. И никого, совершенно никого не сможет попросить о помощи. — Все, добился своего? — фыркает Феликс, неловко отползая в сторону и натягивая параллельно на себя нижнюю часть одежды. Хенджин с недоумением глядит на его гусеничные поползновения. Мысль о завтрашнем дне сносит блондина волной. — Добился своего? — переспрашивает Хван, и Феликс, вроде и несерьезно, а вроде и с долей укора говорит: — Не в этом был план? Доебать, соблазнить, сделать из меня партнера, раз потрахаться не можешь? Феликс не сказать, что жалеет о своих слова. Это одна из терзающих его голову мыслей, но он не хотел этого спрашивать, не хотел получать ответов. Хенджин его, видимо, всерьез не воспринимает, усмехнувшись прозрачно. — Я могу трахаться хоть вдоволь, пока ты дрыхнешь. Спасибо, ответ на А с плюсом. — Так и трахался бы, что ко мне-то прилип? — Феликс, пора остановиться. Феликс, это не то, что нужно говорить после того, как вы члены друг друга обсасывали и целовались. Феликс, это совершенно не к месту… — Ты чем-то недоволен? — выгибает бровь Хенджин. Следы от улыбки стираются в непонимании того, что за внезапные нападки в его сторону. — Я тебя принуждал к чему-то? — Да не в этом дело… — И в чем тогда? Феликс замолкает, перескакивая от одного глаза ко второму. Действительно, в чем? И чего ты собираешься добиться своей едкостью? Того, что демон признается тебе в любви и скажет «о, ты мне нравишься, ты прикольный»? Голос Хенджина звучит иначе. Не раздраженно, не зло, не придирчиво. Он звучит плоским, призрачным. Он никакой. Хван вообще не понимает, что за драма сейчас разыгралась и что от него хотят, и сейчас Феликс в который раз понимает — ответ он знать не хочет. Сейчас он его услышит и не переживает, поэтому, упираясь в противоположный угол дивана, бросает заплетающимся языком: — Тогда почему я? Не «я тебе нравлюсь?» или «ты меня хочешь?» Простое «что заставило тебя захотеть меня, если возможностей переспать с кем угодно у тебя куча?» на которое Феликс опасается услышать: «Потому что ты доступнее всего и соблазнять тебя весело», но слышит что-то гораздо более странное. — Я просто пытаюсь сделать так, чтобы ты меня не боялся. — А… Ого. И что это, мать его, должно значить? Хенджин это говорит с такой очевидностью, что начинает воротить уже не от оргазма, не от алкоголя, а от одного его тона — хладнокровного, пустого. Феликс не слышит в нем обиды. Злости нет. Просто сухая констатация факт. Ли должен спросить «а, так все это просто для того, чтобы у меня замылились глаза и я забыл, что ты трупоед? Обычная попытка выйти на контакт и ничего более?» А говорит, ведомый гордостью, опять в корне иное: — Серьезно? — нервно усмехается. — Бояться? С чего ты вообще взял, что я тебя боюсь? — Ты боишься, — сухой факт. — Что? Сможешь доказать обратное? — Хенджин делает в его сторону шаг. — А ты сможешь доказать? — бьет Феликс в ответ, и, в целом-то, доказательства прямо на ладони, в каждой напрягшейся конечности Ли, который смотрит в наплевательские глаза Хенджина. — Я могу нарушить все правила и убить тебя, избить, изнасиловать, пытать, травить… — будто перечисляет список продуктов из магазина. — Могу бросить в аномалии. Ты же явно этого боишься. Феликс наигранно фыркает, сползает с дивана через подлокотник с мрачным: — Не смеши меня. Ли не слышит приближения Хенджина. Он чувствует. Хватает ровно секунды. Блондин только касается ногами ковра, как тело его в ужасе застывает, когда он натыкается взглядом на тень перед собой. Веки Феликса дергаются, конечности наливаются свинцом, и он стоит, замерший. Могильный холод таранит его спину так, словно никаких слоев одежды на парне и нет, сердце заходится бешеным темпом, а дыхание насильно замедляется, словно и не самим Ли контролируется. Это чувство… Феликс на секунду оказывается будто похороненным заживо, бьется в гробу, который не протаранить, — земля уже давно осела, ведь его закопали еще пятьдесят лет назад. Феликс чувствует то, что не чувствовал в своей жизни никогда. Его никогда не запирали в чулане с повешенным на петле отцом, но он заперт. Его никогда не клали на стол для жертвоприношений, но вот он лежит в ожидании занесении кинжала над своим сердцем. И тень перед ним расплывается мутными разводами, поначалу показавшись ожившей, но по-прежнему тенью, вот только края ее приобретают гнилые оттенки, мясные, рвущиеся, объемные, а звуки в ушах перестают существовать. В голове протяжный звон, играющие музыкальные инструменты — настолько перемешанные, настолько неразборчивые и глухие, будто Феликс действительно становится шизофреником с голосами внутри черепа. И он, сжав дрожащие губы, чувствует лишь ужас в конечностях, адреналиновый страх, из-за которого резко оборачивается назад, дернувшись, потому что Хенджин стоит в сантиметрах тридцати от него. Все звуки пропадают. И вновь вокруг шум дождя за окном. Запах алкоголя. Никаких изменений в Хване, лишь улыбка окрашивает лицо, когда он мирно говорит: — Я пытаюсь быть дружелюбным. В глазах его, обычных, карих, нет отблеска света. Они вставные. Пластиковые. Но даже у искусственных есть отражение, а в его — нет. Феликс панически бегает по его глазам, понимая в который раз, что нихера он о Хенджине не знает. Не знает совершенно ничего. Он знает его мирную, дружелюбную, как он выразился, сторону, и совершенно без понятия, что за ней находится. — Молодец, — шепчет Феликс. — Теперь ты только подкрепил мои страхи. Хван, не прекращая улыбаться, таранит парня изнутри: — Рад, что ты так легко подтвердил мою правоту. — Рад. Ага, — повторяет за ним блондин, сердце которого до сих пор таранит его грудь до боли. — Я мыться и спать, — оповещает о своих действиях машинально и отворачивается, по-прежнему пребывая в состоянии шока, ощущения, словно его захоронили и приходят навещать могилку, пока он орет в гробу в надежде быть услышанным. Задыхаясь. Конечно же, Хенджин идет вслед за ним, оставляя парня лишь тогда, когда дверь в ванную громко хлопает. Феликс с Хенджином откровенно страдали скукой, но больше всего они страдали друг другом.