перекресток кровоточил звездами

Пробуждение размазывает Феликса по дивану. Иногда бывает так, что, просыпаясь, наступаешь в самый обыкновенный день, как в лужу. По ощущениям, наступил он не в лужу, а провалился в канализацию. Пульсирующую от боли голову рутина размазывает по циферблату часов, когда Феликс заспанно плетется в ванную, чистит зубы на автомате, уткнувшись в плитку лбом и прикрыв глаза в надежде доспать то, что не успел за ночь. А в зеркале отражается уставшее припухшее лицо с разводами от теней и со сверкающими звездами. Разноцветные. Таких на небе нет. Такие на руках детей в садике, такие лепят им за хорошее поведение, такие лепят они сами на стены, портя обои. В попытке прокрутить бурную ночь голова кричит «не надо туда лезть, ты блеванешь», но Феликс все равно старается. Старается он очень яро, когда взгляд опускается на шею с пятью или шестью багровыми засосами. Процесс стопорится, как рука с зубной щеткой во рту, как язык, требующий литр воды. В голову Феликса сейчас мысли приходят только умирать. Брови хмурятся в попытке вспомнить происходящее насильственно. Эффект текилы простой и легкий — последнее, что ты можешь помнить, это как танцевал без трусов, хотя проснулся в ванне с порезанной ногой. Феликс чувствует себя сухо, грязно, жарко, болезненно в своей уличной помятой одежде, с этой гребаной пульсацией в голове, с этими звездами по всей отлежавшейся морде, с чучелом из волос, торчащих во все стороны. Ли промывает рот, отставляя зубную щетку. В его квартире их ровно три. Его и Хенджина, а в тумбочке валяется щетка Джисона на случаи, когда тот заваливается к нему. Демон материализуется в открытом проеме бесшумно, и замечает его Феликс лишь случайно, почувствовав. — Тебе нравится? Раньше Ли видел свое будущее спокойным и размеренным, как весеннее цветение, шелест клена, растущего у рельс, осенний шорох листьев под ногами, хруст первого снега, покрытых инеем колосьев. Он бы мирно работал, строил свою жизнь, доковылял бы до пенсии и свалил куда-нибудь загород попивать травяной чай в кресле-качалке. Теперь его будущее отравлено, заражено, испачкано мыслями о Хван Хенджине. Он явился в его квартиру так же вальяжно, как и в жизнь, — и без приглашения. Он принес свои вещи, занял место в шкафу, распахнул все окна, поставил рядом свою зубную щетку. — Что? — роняет сипло Феликс, пялясь на демона через зеркало, хотя мог просто повернуть вбок голову и взглянуть на него, одетого в прежний худак и спортивки. Хенджин интегрируется не только в пространство, но и в самого обитателя. Игнорировать демона невозможно — это все равно что игнорировать извержение вулкана, оползень цунами, когда твой дом у самого берега. Лицо Феликса исписано чужими звездами. А шея… Трупоеда так много, что можно словить передоз. В их квартире никакой демократии. Здесь царствует демонкратия. Хенджин кивает на шею Феликса, пока последний пытается вспомнить, откуда это и чье. Он помнит клуб. Помнит танцы на шесте, помнит японцев, уже смутно помнит фотобудку — о ней напоминает разве что шишка на макушке, размытые картинки утренней улицы, диалог с Хваном легкими очертаниями. Блять. Язык. И помада. Язык и помада. Помнит и поцелуй с Джисоном. — Это… — заторможенно начинает Ли, ставя ставки на Хана. Это же бухой друг. Но друг всю гулянку был прицеплен к своему ангелу, но друг не оставляет засосы на шее — только на теле, которые не видны, с которыми без стыда можно выбраться на улицу… — Это мое. Ясно. Ага. Ладно. Понятно. Очень мило. — Если что… — Заткнись, — обрывает его Феликс, прикрывая веки, чтобы набраться сил. — Я не хочу даже знать, — голова трещит, как от обвала. Обвала воспоминаний, потихоньку добивающих сознание, но Ли отмахивается от них, как только кадрами в глазах пролетает через такси, свою квартиру. Диван. Он помнит ощущениями. Помнит, как ему было нестерпимо жарко, и помнит, как хотел пить, он помнит, как член упирался в джинсы и помнит боль в шее и в паху. Он помнит размытыми фокусировками. Для него Хенджин смешивается в пространственный силуэт. Помнит отрывками, которых уже хватает, чтобы завыть. Феликс целую неделю был важный, чтобы в один пьяный день снизу стать влажным. Проебался где? Везде. — Сколько времени? — переводит тему Феликс, чувствуя боль в надорвавшейся глотке. — Одиннадцать, — Хенджин молча следит за тем, как Ли проходит мимо него, не оглядываясь. — Он живой? Где-то этот вопрос Хван уже слышал. Они осматривают по-прежнему дрыхнущего на ковре Чонсона, и демон лениво говорит: — К сожалению. — Мне трупы в квартире не нужны, — буркает блондин, наливая себе полный стакан воды. Пьет потихоньку, начиная шастать по верхнему шкафчику в поиске спасительной аптечки. Утро каждой бурной пьянки одинаковое. — Ты, — парень рукой указывает на свой телефон на журнальном столике, — готовишь хэджанкук на всю ораву. — Хэджанчто? — сощуривается Хенджин, пока Феликс запивает таблетку, подливая в стакан воду и намешивая себе в нее какой-то раствор. — Телефон возьми и посмотри рецепт, — раздраженно. — Твой шанс проявить свои отвратительные навыки готовки и отравить нас всех. В отличие от готовки, Хенджин прекрасно умеет закатывать глаза, а Феликс — скандалы. От последнего спасает лишь похмелье, и оно же тормозит любые переживания, хоть и полностью их не убирает. Хван берет со столика чужой телефон, протягивая Ли, чтобы тот его разблокировал. Феликс быстро ищет нужный рецепт, вернув мобильный демону. — Ингредиенты все есть. — У тебя тут ресторан? — Я постоянно готовлю, если ты не заметил, — фыркает парень, решая переодеться, когда все свалят и он спокойно помоется. — Ебаная жизнь, — из спальни выбирается нечто страшное. Страшное и почти что голое. Джисон трет опухшее лицо, щеголяя в одних штанах, которые даже не застегнуты на пуговицу нормально. — Где таблетки, — хрипит, сразу же направляясь на кухню. Феликс кивает на аптечку. — Если вы трахались… — сходу начинает. — Да какой трахаться, — Джисон выуживает нужные таблетки, наливая себе воду. — Я не настолько отбитый. Но сосет он… — качает головой мечтательно. — А почему Хенджин здесь? — А почему Чонсон здесь? — вторит ему Феликс, отступая от столешницы ближе к другу, когда Хенджин вытаскивает ингредиенты из холодильника, сверяясь с телефоном и пытаясь отыскать в нем нужное. — А где он? — Сдох, — подает Хенджин голос, и Джисон бросает на него удивленный взгляд, переводя его на друга. Феликс кивает на журнальный столик. Труп Чонсона валяется без движений. — А он точно живой? Вы проверяли? — сомнительно уточняет, запивая таблетки и намешивая себе в остатки воды порошок. — Ему не сегодня суждено подохнуть, — усмехается Хенджин, доставая разделочную доску. Феликс стреляет в него угрюмым взглядом. — Я верю, — кивает Джисон, и внимание его стопорится уже на куда более интересных деталях. Честно говоря, вопросов в голове сейчас много. И первый: — Че с твоей шеей? Заметил. Неужели. Ничего, слепни искусали. — Твоих рук дело, — абсолютно серьезно говорит Феликс, смотря куда-то перед собой. — Ты меня не наебывай, я все помню прекрасно, — Хан подозрительно замолкает, взглянув на семенящего туда-сюда Хенджина — единственного приличного человека в их окружении, который выглядит не то что не помятым, а как будто он пришел чисто в гости. Ни следа усталости, ни единых доказательств попойки. Он еще и в домашней одежде. Джисон молча глядит на профиль друга, но учтиво расспрос не продолжает. — Ты собрался готовить? — Не обольщайся, у него уровень готовки такой же, как у тебя: если в омлет добавить муку, то получатся блины, — хмыкает Феликс, поглядывая на действия Хенджина, который явно делает вид, словно в чужом диалоге не заинтересован. В этот раз Джисон решает не молчать. — И откуда ты знаешь, как он готовит? — Он заранее оповестил, — Феликс остается спокойным. Он бы хотел другу рассказать. Рассказать, вообще-то, есть много чего — список без конца, но его сочтут умалишенным. С осознанием того, что Хенджин не кратковременная акция, поводов с Джисоном поговорить все больше, но Ли решает оставить диалог на далекое, хер пойми какое будущее. — Я сейчас что угодно сожру, — выдыхает устало Хан, и Феликс пускает смешок. — Не тебе строить королеву драмы, ты у меня в кровати кувыркался. — Обидно, что не с тобой, пупсик? — заигрывающе дергает бровями друг. — Я уверен, ты развлекся не меньше. Теперь уже усмехается Хенджин. Но когда в его руках показывается большой острый нож, которым он собирается нарезать говядину, весело уже не становится. Утро не веселое. Здесь вообще радоваться нечему. — Я причем еще не спрашиваю про «это», — Джисон обводит в воздухе пальцем лицо Феликса, покрытое звездами, как пятнами от ветрянки. — И не надо. У Феликса лучше не спрашивать ничего. Он не ответит на вопросы, которые стойко сам игнорирует, пытаясь вместить в себя весь тот шквал ужаса и охуевания с каждым новым днем. Ему кажется, он слишком быстро начал мириться с обстоятельствами. Действительно, это так обыденно, что на его кухне тусуется исчадие Ада, которое вытаскивает Ли из аномалий, так еще и готовит похмельный суп. Каждый человек имеет такого питомца вместо собак и кошек. Если бы Феликс погрузился в ситуацию основательно, он бы свихнулся, поэтому он решает просто принять все таким, какое оно есть. Аномалии, потустороннее, лимб и прочее дерьмо. Хорошо, пусть оно будет. Пусть он просто будет в коме, а это — его посмертие. — Кем ты по жизни хоть будешь, Хенджин? — Джисон посматривает на парня, нарезающего говядину соломкой. — Он… — начинает было Феликс, но голос трупоеда его перебивает: — Сутенер. На кухне-гостиной виснет тишина. — Пользуюсь своими внешними данными на максимум, — продолжает Хенджин, пока Ли глубоко вздыхает, а Джисон пытается подобрать более щадящие слова: — Ну, в моделях их вообще на максимум используют… — Тяжелое семейное положение, — пожимает этот пиздобол плечами, и Ли спешит друга переубедить: — Нихрена он не проститутка. — Это просто тебе я об этом не сказал, — Хенджин продолжает чересчур правдоподобно гнуть свою линию, добавляя аргумент похлеще: — Чтоб было не так стыдно от того, что ты стонал под шлюхой, — и очаровательно улыбается, взглянув на Феликса, который затыкается на полуслове. Если бы существовал прибор для измерения пиздабольства, он бы зашкалил, едва оказавшись рядом с Хваном. Системный сбой: концепция измеряемого понятия не обнаружена. Впервые Феликс думает, что ненавидит кого-то. — Я, блять, не стонал под тобой, — цедит Ли. — Зато член у тебя стоял, как солдатик. — Твой тоже не отставал. — Так я же шлюха, мне надо соответствовать. — Твой хуй я за работой не наблюдал, ты пока еще ничему не соответствуешь. — Хочешь, чтобы работал, то плати. Джисон врывается в их перепалку с философско-недоуменным: — Так вы трахались или нет, я не пойму? — Нет, — одновременно отвечают парни, и Хан догоняет: — А, это потому что ты ему не заплатил? — Господи, — Феликс давит на свои веки. — Бро, я не осуждаю, если что, потому что он, — Джисон посматривает на Хенджин с обыденной человеческой непосредственностью. — Парень, ты реально очень горяч, правда. Есть что-то такое притягательное в проститутках, — тут же исправляется: — Я не в обиду, если что, правда есть свой шарм. — Какой, блять? — взъедается Феликс. — Зализывать их раны, слушая душещипательные истории их судьбы с раздвиганием ног за деньги, играть в психотерапевта, а потом забрать бедного малыша к себе под крыло, как истинный бравый рыцарь, и целовать каждую очерненную толстосумами родинку? — Ты не чувствуешь, — говорит вдруг Хенджин, стряхивая в каменную кастрюлю говядину и принимая шинковать кимчи, а Джисон щелкает пальцами. — Согласен. Сколько драматичного ужаса в проститутках, сколько потаенный любви. — Это романтизация насилия, — не соглашается Ли. — Ты просто не смотрел «Цветы войны», — фыркает Джисон. — Если отбросить дурную картинку проституции, то это тоже искусство. Очерненное, но какое есть, уж простите. Иначе бы в фильмах это не эстетизировали. — Думаю, твой друг меня лучше понимает, — специально добавляет Хенджин, скидывая на больную голову булыжник. — Я к нему лучше уйду, даже денег не возьму. — Никуда ты не уйдешь. Феликс свой голос не узнает. Это кто-то другой говорит за него, автопилот. Настоящий пилот сдох в петле, клюя носом. В черный ящик не заглядывайте — там все бедствия мира, вы их только наружу выпустите. — Это еще почему? — Хенджин делает это специально. — Я отвечаю только заботой на заботу, пониманием на понимание. Какой же он, мать его, лживый мудак. — Вот суп сваришь и ебись, с кем хочешь, я тебя притащил сюда только за этим, но ты даже на готовку не годишься, — желчь льется из Феликса бесконтрольным потоком, и Джисон решает не вмешиваться, хотя он понимает, что Ли палку перегибает жестко. Он ее просто ломает с хрустом. Все, что Хан спрашивает, это: — Он будто сломал все твои цветы. Ты чего так взъелся-то? — Мы посмотрим, что случится, когда на готовку я сгожусь, — улыбается обещанно Хенджин, взмахнув кончиком ножа в направлении Феликса, который даже не дергается, тараня демона взглядом как танк. — Вот тогда и поговорим, правда? Если разговаривать с набитым ртом сможешь, звездочка. Феликс скрипит зубами. Отступать поздно. Отступать, если честно, некуда, как скаковой лошади в загоне, услышавшей выстрел. Как таракану, заползшему в щель и неспособному пятиться. У них так конечности устроены, понимаете? Они просто не могут. Ли чувствует себя загнанной скотиной, коровой, путь которой в конечном итоге один, — на убой. — Это у вас локальное, я так понял, — Джисон стреляет взглядом с одного парня на другого, искренне не понимая происходящего. Это же Феликс. Феликс, хоть и саркастичный, въедливый, но не токсичный ни разу. Феликс боится перегнуть, Феликс извиняется за свои косяки с эмпатией, Феликс злится лишь в экстренных ситуациях, когда, кроме как на злости, вывозить больше не на чем. И Феликс злится на такого горячего парня просто… Ну, просто потому что. Без причины и следствия. Или по причинам, которые Хану неизвестны, но ведь ночью все было вполне нормально. Феликс же понимает, что границы переходит, и остатки совести придавливают язык. Но, размышляя о границах, он не понимает, какого черта демон имеет на это право, а он — нет? Почему ему позволено отравлять парню жизнь, почему он позволяет себе выходить за рамки дозволенного? Ли никогда не был избегающим человеком — если ему кто-то нравится, то ему открыто и честно, положа руку на сердце и обещая говорить только подсудную правду, кто-то нравится. И Феликс не врет себе, когда глаза его предательски загораются от одного только вида Хенджина, который, хоть и выводит из себя своим поведением, ситуацию с чувствами не меняет. Сердце — оно не такое гибкое, и в обратную сторону не поворачивается, не заставишь ты его биться как прежде, как тридцать первого марта. Хван Хенджина не существует как понятия. Феликс его придумал. Он даже сам его так нарек. Не занесен такой человек ни в один реестр, он мифический, забытый всеми людьми планеты. Ли уворачивается от своих хотелок, как от ножей, и уверен, что рано или поздно один из этих ножей продырявит ему тело. Так случается, когда люди в общей компании начинают встречаться и расстаются, портят атмосферу, избегают встреч друг с другом, система рушится всем под ноги статичным напряжением. И так случится, когда Хенджин наиграется, своего добьется и скажет Феликсу «было весело, спасибо» без искренней улыбки. Ли уверен, пройдет время и его попустит от Хвана, он адаптируется к его виду, кособоким ухмылкам, привыкнет, сможет держать свечку над трахающимся с кем-то левым демоном без укола в груди. По-дружески. Хенджин не спаситель его души, а губитель. На него смотришь и думаешь: «Оно ни от чего меня не спасет. Оно меня загубит». Феликс влюбляется так, словно врезается на скорости триста километров в час в бетонную стену. На убой. Живое мясо. Он отходит от своих влюбленностей, соскребая себя с пола в попытках вернуть себе человеческое начало и перестать быть половой тряпкой, он отходит затяжными депрессиями, попытками Джисона с Минхо вытянуть его из пещеры и напомнить, какого цвета небо над головой. А Хенджин флиртует направо и налево, раскидываясь своим очарованием и правда, как сутенер, намеренный срубить бабки, но его валюта — чужая страсть без разбитых сердец. Нельзя разбить сердце тому, кто его не запомнит. А Феликс запомнит. Его обменной валютой будет виселица. И представляя, как он влечет свое существование с искалеченной влюбленностью в того, с кем может разойтись только во сне, Ли действительно считает, что страсть того не стоит. Чем глубже заходишь в лес, тем выше вероятность заблудиться и оставить свое тело разлагаться. Принесет лишь пользу природе в виде удобрения почвы. У людей всегда есть выбор: уйти или остаться. У Феликса в отношение Хенджина такого выбора не будет. Но Ли возвращает свои мысли к злополучной ночи, к клубу, их дуэту в толпе людей, к шесту, к фотобудке, к улице, к ебучему дивану, на который теперь без слез не взглянешь, к засосам на шее, и скоп свалившегося дерьма убивает Феликса изнутри. Никакие аномалии с этим не сравнятся. Господь, ради всего святого и порочного, ответь, что перевешивает на человеческих весах: хочу или нельзя? Ответ на этот вопрос кажется очевидным. — Че ж вы так шумите? — О, труп ожил, — Джисон с Феликсом поглядывают на то, как Чонсон переворачивается на спину, жмурясь и кряхтя. — Доброе утро, — машет парню ладонью. Того практически не видно за диваном со столом. — Воды, — на последнем издыхании просит. Утро не задается у всех. Ли шагает к дивану, сваливаясь на него в наслаждении и жажде заснуть с концами и не просыпаться, но со стороны столешниц раздается голос демона: — Не вздумай засыпать и портить себе режим. — Извини, моя мама в другом городе, — бубнит Феликс в мягкую обивку, пока Джисон тащит стакан с водой и таблетками к скрюченному Чонсону. «Не портить режим». Конечно. Этому трупоеду же надо сваливать по ночам. Стратег гребаный. — Вы как будто в браке лет сорок уже, — смеется Хан. — Мы не накопили еще на свадьбу, — Ли зарывается в одну из маленьких подушек носом, свесив руку с дивана. Напоминает себе ленивца на ветке. — Я не шучу, — голос Хенджина становится ближе. Помещение заполняет аромат жарящегося мяса. Демон останавливается у спинки дивана, одну руку поставив вбок, а другой манерно указывая на Феликса лопаткой, которой еду мешал. — А я уже принял тебя за клоуна, — Ли продолжает валяться на животе. — То ты, смотрю, человек талантов: и поешь, и пляшешь, и хуем машешь. — Хуем только за деньги, петь только за коньяк. — Правильно говорят, что без бокала нет вокала, — Феликс не размыкает век. Джисон сидит на корточках рядом с Чонсоном, который впихивает в себя воду, а сам перескакивает взглядом с одного парня на другого. Детский сад: отдавай мои игрушки и не трогай мой горшок. — Так и где вы познакомились? — встревает Хан. Кажется, он упустил где-то деталь жизни друга, а пазл теперь не складывается. — По объявлению «ищу кухарку», — закатывает Хенджин глаза, впервые, кажется, проявляя раздражение в отношение кого-то, кроме Феликса. — Да какая из тебя кухарка, — ноет Феликс. — Весь в муке, хер в руке, жопа в кислом молоке. Он беженец, на его вылизанную рожу коллекторы наяривают в надежде прикончить. Минус работы сутенера. Я нашел его на помойке в надежде, что он умеет готовить. Кажется, нижнее веко Хенджина нервно дергается. — Ты сам умеешь готовить, — справедливо замечает Джисон. Феликс даже не пытается придать своим словам правдивый окрас. — Мне лень готовить. А он не умеет, но мне также было лень нести его обратно на помойку, так что пришлось оставить. Конец. — А кто сутенер? — Чонсон жмурится от боли в голове, осматривая парней. — Ты сутенер? — с недоверием косится на парня в худи и с лопаточкой в руке. — Вы на приколе? — Джисон путается. — Лютом, — мрачно припечатывает Феликс. — Уснешь — вылью на тебя воду, — отзывается Хенджин маслянисто и текуче. Его голос можно цедить на сковородку, чтобы не подгорало. — Буди Доюля, пока я окончательно не понял, что он валяется в моей кровати, — Феликс растекается по дивану с концами. Хван возвращается к готовке. — Спасибо за гостеприимство, кстати, — вдруг хрипит Чонсон. — Задница моего друга жива? — Да жива, жива, — Джисон щеголяет в спальню. — Будешь будить его минетом — уебу, — гаркает Феликс баритоном, чтобы до друга дошло. Хватило ему ночных завываний. К еде все собираются минут через тридцать. Это похоже на поход, где в кастрюлю на огне добавляешь все, что под руку попадается: боярышник, труп разорванного зайца, пару веток хвои со смолой, а приправляешь это все волчьим лыком. Чтоб помереть наверняка. В неком подобии сервировки журнального стола помогает демону Джисон, наливая каждому по порции, за исключением самого спасителя от похмелья. — А ты не будешь? — Я уже поел, пока вы спали, — уклоняется Хенджин, заваливаясь, наконец, на диван. Феликс с другом сидят прямо у него, упираясь в мягкую мебель спинами, а Чонсон с Доюлем напротив. Про звезды на лице Ли и багряные штампы на шее никто учтиво не спрашивает и едят они в некомфортном пьянственном молчании, какое бывает каждый раз после того, как ночью вы залезли на люстру с голой задницей, а утром пришлось смотреть в глаза ее владельцу. За спиной Феликса с Джисоном в диван упаковывается Хенджин, растекается по нему, как жидкость. Валяется на животе с закрытыми глазами. Все могли бы подумать, что он дремлет. — Получилось неплохо, кстати, — комментирует Хан стряпню. — Пресно только. — Тебе желудок за это спасибо скажет, — встает Феликс на защиту демонической отравы, с прискорбностью для себя признавая, что суп хотя бы в рот запихивается, в отличие от вчерашнего перца вместо пищи. Потихоньку соскребая себя с ковра, заставляя бедного Чонсона с Джисоном вымыть всю посуду, все потихоньку собирают монатки по квартире, чтобы ее покинуть. Феликс наблюдает за нерасторопными чужими действиями, отхлебывая сок алоэ. Он рад, что, наконец, все свалят. Не рад только тому, что останется с Хенджином наедине. Наедине их недоговоренности и натянутости, между которыми петляет сексуальное напряжение. — А он чего не собирается? — Джисон кивает на Хвана, не сменившего положение на диване. — Не спрашивай, — дергает Феликс плечом в надежде смахнуть с него тяжесть. Поднимается с ковра, чтобы со всеми попрощаться. — Понял. Ли коротко обнимается с Чонсоном и Доюлем, благодарящими его за ночь, за еду и ночлег, а последний с легким поклоном извиняется за спальню, на что Феликс натягивает улыбку. — Спишемся, мне Минхо что-то про заказ писал будущий, — напоследок говорит Хан, захлопывая дверь до щелчка. И становится неловко. Неловко и вместе с тем крайне спокойно, словно Феликс с Хенджином типичная женатая пара, которая выпроводила гостей и теперь может выдохнуть усталостью. — Так и будешь валяться? — из коридора Ли пялится на демона. В черном большом худи тот похож на кляксу. Уютную и безобидную, но наступишь на нее — испоганишься так, что ни один химикат не выведет. — Я устал, — бубнит Хван, не разлепляя век. — Ты не можешь устать, — медленно приближается к нему Феликс. — От прикосновений могу. Это другой вид измотанности. — Гиперсенситивность? — догадывается Ли. Хенджин в ответ лишь мычит невнятно. Логично. Его за ночь успели облапать все вокруг, и если в моменте это может казаться терпимым, то спустя время уже вряд ли. На него надо повесить табличку «не трогать, я кусаюсь». Хенджин кусается сильно, но с предельным контролем. Иначе Феликс истек бы на этом диване кровью. Он смотрит с высоты роста на этого парня длиной во весь диван, и он кажется пушинкой. Мальчишкой. Именно в эту секунду Хенджин — бумага, бетон, дым, ментол, минеральные ноты, белая водяная лилия. Как свежее постельное белье. Когда только застелил кровать и закутался в ворох иланг-иланга с примесью бергамота. Чуть-чуть сладко, чуть-чуть терпко. В темные волосы хочется окунуться руками, словно те придадут Феликсу чистоты. Прикоснуться к Хенджину сейчас — глоток холодной воды в попытке утолить жажду, как принять душ и смыть с себя всю грязь под кожей. Пальцы чешутся, а челюсть блондина сжимается. Он так близко. Всего-то надо протянуть руку. Феликсу ее по локоть отгрызут. — Я иногда чувствую вокруг тебя какую-то энергию, — отступает Ли трусливо, оставаясь стоять в своей уличной одежде в страхе протянуть ладонь. — Когда ты эмоции сильные испытываешь. — И что же именно ты чувствуешь? — с закрытыми глазами интересуется черт. Это так странно. Они облили друг друга дерьмом, и в итоге Феликс вновь возвращается к вопросам потустороннего строения, не зная, что еще спросить и как наладить инструмент в своих руках. Точнее, облил его дерьмом именно Ли — защищаться приходилось Хенджину, но, знаете, заслуженно. Попытка коммуницировать у Феликса дурная. — Не знаю. Это сложно объяснить. Какой-то жар, иногда напряжение или что-то более игривое. Обычно люди считывают это просто на духовном уровне, а я словно на физическом, — пытается объяснить, присаживаясь на корточки перед лицом Хенджина. Секундные слабости в сливочно-приторной обертке. Внутри кислинка. — Это очень слабое ощущение, но все же. — Между собой мы общаемся не ртами, мы общаемся этой самой энергией, — говорит Хван, и, будь он человеком, Феликс назвал бы его голос заспанным. Кошачья лень, пригретая на теплом камне змея. К теплу тянутся что первые, что вторые. — По энергии можно понять наши чувства, можно передать мысли, эмоции, протаранить изнутри, это как молчаливое общение. Ты знаешь, что киты общаются между собой децибелами, но люди никогда не поймут, каким образом это происходит. Или как пение птиц. Вы чувствуете нашу энергию на самый минимум. Находись со мной демон, он бы понял, в каком я эмоциональном состоянии, за секунду. Мы разные, но похожи. Такая мысль приходит на ум. Демоны связаны с людьми, им природой заложено знание языков, чувствование, самосознание, и они ближе к человечеству, нежели человечество к ним. Они остаются порождением человека, тем, кто под людское заточен, но при этом и не приспособлен одновременно. Пожиратели, спутники душ, звено цепи. А люди о них даже не подозревают. — И в каком ты эмоциональном состоянии? — Зачем тебе это знать? — Люди общаются ртами, если что. У нас нет привилегии мысли читать. — Я рад этим воспользоваться, — чуть усмехается Хенджин, не стремящийся открывать свою душу. Хотя это даже звучит комично. У него же ее нет. — Что, хочешь меня понять? — легкая игривость на вкус, как шипучка. Феликс думает, что ему хочется подушечкой пальца приложиться к родинке под глазом. К родинке у щеки. Нажать, как на кнопочку, глянуть, что из шкатулки вылезет: трехглавый монстр или белый лебедь. Научи с тобой уживаться. Покажи, как тебя понять, озвучь словами, лизни языком. Натяни на лицо искреннюю улыбку, чтобы Феликс узнал, как она выглядит — настоящая, не слепленная из глины руками творца. Прояви больше бытовых привычек, выработай их, вынуди Ли к ним привыкнуть, даже если они покажутся абсурдными; спой «Miniskirt» своим высоким тоном, чтобы Феликс понял: от твоих завываний хочется биться к экстазе или смеяться; упрись Ли в ключицу, прикуси ее нежно. Нет, не делай этого, не приближайся к нему, не трогай, не жги кожу, у него она уже обожжена на шее. Притащи в спальню свою подушку, укладывайся на нее, даже если не спишь. Нет, лучше отодвинься подальше, вообще не переступай порог комнаты. Испачкай одежду Феликса красками, прийди и похвастайся мазней, испорченной тканью, чтобы блондин выплюнул «ну и херня» вместо «прекрасно». Как тебя понять, как к тебе приложиться, как твоей сущности коснуться, почувствовать ее на себе? Как описать тебя четырьмя строчками хокку? Как тебя дополнять собой? Нет, не рассказывай, не показывай. — Нет. Слишком легкое слетает с губ блондина. Неправильно. Пальцы Феликса дергаются. Всего лишь надо коснуться родинки. Это не трагедия, он уже пережил вещи похуже. Но Ли отталкивает сам себя, поднимаясь на ноги и оповещая: — Я мыться. Хенджин пойдет за ним. Считает, что у Феликса есть шанс попасть в аномалию в собственной квартире в любой момент, а потому постоянно торчит у двери в ванную в терпеливом ожидании. Не отходит. Феликс к нему подключен не просто розетками, дающими питание. Феликс к нему подключен, как к искусственной вентиляции легких и жить без него не сможет.

***

— Это, наверное, небезопасно для вас. — Я почти что дипломированный пирсер. — То, что ты, звезда, колол Чонина в вашем общежитии за банку Cass Fresh, за диплом не считается. — Главное, что никто не сдох. — Надеюсь, ты будешь первым. Хенджин сидит по-турецки напротив Феликса, держа в руках небольшое круглое зеркальце с выгравированным фризой на нем цветком сливы мэйхуа — маленькие цветочки заполняют одну четвертую пространства. Хван держится пальцами за витиеватую деревянную окантовку. Зеркало служило скорее арт-объектом, но Ли находил ему свое применение. Это была суперспособность блондина — вживлять души в предметы, как имплантаты. Он делился своим мелким творчеством со всем барахлом. На порванных после аварии джинсах на задних карманах он вышил белыми нитками две большие звезды, а после налепил еще парочку заплаток, придав одежде совершенно новый вид. Такие люди не выбрасывают вещи на помойку, а пересобирают их, словно конструктор. Вчера Феликс достал из закромов своей квартиры пыльную калимбу и случайно уронил ее, из-за чего погнулись струны. Хенджин не понял сокрушений парня, пока тот не разнылся тем, что у этого инструмента была душа и что, каждый раз, извлекая из нее звук, калимба ему что-то говорила, это не так, как разбить компьютер или телефон, это эссенция его воспоминаний, поэтому поломка конкретно данной вещи причинила ему такую боль, как будто он потерял человека или домашнее животное. Прикола демон так и не понял, но для вида попытался проникнуться и покивать головой. Феликс послал его в пизду. — Все, хватит бубнить, я сейчас промажу, — ворчит Ли, маркером ставя точку на правой мочке своего уха и глядя в зеркало. Они сидят на мягком ковре рядом с журнальным столиком. На том медицинские иглы, спирт, ватные диски и коробочка с украшениями. Кухня-гостиная погружена в теплый свет, исходящий от подсветки под верхними шкафчиками и от ночника на консоле под телеком, а на столе потрескивает керамическая ароматическая свеча. Разделенная пополам перегородкой, она имеет два деревянных фитиля и два разных запаха. Сейчас горит сторона с табаком и амброй. — Одной дыркой больше, одной меньше, — закатывает Хван глаза. Сидит в сворованной у Феликса большой белой майке, закутавшись в мягкий махровый бежевый плед. Его он уже стащил с кровати. Блондин купил его недавно, и демон, заприметив что-то столь мягкое и толстое, решил заделать это себе. Вот и сползают теперь его края с широких плеч. Говоря откровенно, вот уже который день они страдали откровенной, но размеренной скукой. Опасность представляло то, что страдали они ею друг с другом. Феликс, получив от друзей после пьянки заказ, ломал голову и по-гамлетовски задавался вопросами жизни, смерти, Хенджина и непропорциональности своей зарплаты в соотношении с обязанностями. Вставал, как обычно, часов в десять или в девять, ел, обходил цветочно-рептилоидные владения, рыбок и садился днем за ноутбук. Как выяснилось, если дедлайны не горят, работает Ли исключительно с часу дня до заката, отдавая отдых темноте и уюту заженной теплыми оттенками квартире. Чтобы в дневной промежуток подразбавить скуку демона, Феликс откопал старый планшет, всучив Хвану, дабы тот познавал прелести интернета. На чужой скептицизм о сохранности планшета Ли заверил, что он из тех времен, когда технику делали, чтобы надежно служила, а не портилась через год ради стабильных продаж. Теперь в промежутке между масляными узорами на холстах и чтением книг Хенджин бороздил медиум пространство. Через несколько дней после такого открытия Феликс заставил смотреть с ним на телевизоре «Олдбой» с аргументом «приобщайся к национальной классике». Как они дошли до посмотра «Альфавиля» и «Один дома» — вопрос хороший, но если в случае второго Ли оскорбился тем, что демон не шарит за новогоднюю атмосферу, то в случае первого комментариев не было. Что настораживало Феликса, так это заинтересованность Хвана в готовке. Не то чтобы Ли вообще просил трупоеда готовить. Тот это просто делал, переводил продукты, гремел днем на кухне, сжег креветки до угольков, тофу превратил во что-то, напоминающее кошачий корм. Успехи были, но и проебы тоже, и последние радовали Феликса гораздо сильнее, потому что в голове навязчиво крутился их постаревший диалог про стрепню. После клуба к нему они не возвращались. После клуба они не возвращались ни к чему, что уже было странно. Их каждодневные перепалки сходились либо на подъебывании друг друга, либо на кособоких пошлых шутках, но активных рычагов давления не находилось. Либо же демон не находил их специально, сворачивая все на обычных провокациях. Чем сильнее пытаешься скрыть симпатию, тем больше она проявляется. Феликс это понял по тому, что, несмотря на избежание всякого физического контакта с демоном, засыпать со стояком было неудобно. Привыкать к Хенджину ощущалось невозможным. Казалось, вот на календаре уже двадцать третье апреля, третья неделя их слипшейся друг с другом жизненной энергии, а привычка так и не выработалась. Для нее нужно тридцать дней по мнению ученых. Феликсу начинает казаться, что ученые его наебали. Он как впадал в моральный ступор, гряз в вопросе «да каким образом ты вообще вот такой вот», так и продолжал день за днем при виде Хенджина. Ли может соврать всем нагло, мол, черт к нему не лезет и на счастье. Очередная проблема заключалась в том, что этот же факт его и нервировал. Кожа под ладонями жалилась, жглась, крича «напомни мне, какой на ощупь Дьявол», но Феликс упорно не напоминал. — Прекрати меня беспокоить, — Ли ставит маркером вторую точку в правой мочке. — Так не беспокойся, кто тебя трогает? Все твои главные беспокойства я решаю. Это он подразумевает спасение из аномалий, в которые Феликс вляпался за полторы недели после клуба еще три раза, и каждый — по изученному пути в круглосуточный магазин. Опасения Хенджина по поводу аномалии в собственной ванной или спальне оказались не такими уж и беспочвенными. — Ты и есть главное беспокойство, — фыркает Ли, осматривая придирчиво две точки на ухе. Слова прозвучали как-то чересчур откровенно. Феликс прикусывает себе язык, давясь буквами. На щеках блондина семь разноцветных звездочек. Хенджин продолжает их клеить каждый день без передышки, а Ли продолжает их оставлять на лице, сдирая только в конце дня. Они это обоюдно не обсуждают. У демона заимелась привычка оставлять в квартире записки. Сначала Феликс думал, что бредит. Но нет, каждый день, мотаясь туда-сюда, он находил по одному обычному желтому стикеру, прицепленному то на стену, то на холодильник, то внутрь холодильника, на зеркало в ванной, на изголовье кровати… В общем, каждый раз что-то новое. На стикерах всегда были короткие фразы на других языках, значение которых Ли гуглил, но вопросов о них Хенджину не задавал. Сегодняшним вечером, на горшке с цветущей белой орхидеей под телевизором, висит надпись «wei wu wei». Феликс ее отдерет и кинет в стопку уже восьми таких записок. В помещении играет из колонки на кухонных столешницах «Beabadoobee, Laufey — A Night to Remember». Ли протирает место будущего прокола смоченной спиртом ватой и распаковывает медицинскую иглу. — Подохнешь от заражения. — Не дождешься. Твою скудную мечту я так легко не исполню, — Феликс одним легким движением дырявит себе мочку, глядя в зеркало, которое держит Хенджин напротив него. Оставляет иголку торчать, пока дезинфицирует колечко-кликер, вынимая иглу и вставляя украшение внутрь. Кровь чуть скапливается, но некритично. — Мне пробей потом что-нибудь, — вдруг просит Хенджин, с грацией сволочи наблюдая за блондином. Коллекционер чужих эмоций и действий. А Феликс — коллекционер его желтых записок. Он спиртует иголку, прокалывая вторую дырку. — Что, хуй? — тянется к идентичному украшению. — У кого что болит. Подъеб настолько грамотный, что Феликс решает промолчать, потому что у него, способного подрочить раз в несколько дней тихонько в душе на своего потустороннего соседа и заснуть вновь с мыслями о нем, хуй скоро и впрямь начнет болеть, а яйца звенеть. Смех смехом, но пизда кверху мехом. Золотого правила следствия — не выйти на самого себя — Феликс стойко придерживается и не палится, хоть его и не отпускает чувство, что все трупоед видит прекрасно своим рентгеновским змеиным зрением. Потому что торчит Ли порой в ванной дольше, чем обычно, и не всегда вообще кончает. Потому что Джисон продолжает по переписке доебываться с сексом, добивая отказы друга тем, что тот хочет своего «непорочного сутенера». Как выяснилось на третий день после попойки, Хан и правда не помнит особо Хенджина. Джисон по телефону просил описать, как тот выглядит. Друг помнит, что в их компании был просто какой-то красивенький парень, помнит диалог про проституцию и помнит имя, но вот вся конкретика из его воспоминаний смылась так легко, как смываются сердца на песке волнами. Феликс успокоил себя хотя бы там, что при имени «Хенджин» что-то в голове Хана все же щелкает. Каждый раз, как другу приходится напоминать, Феликса одолевает чувство одиночества и неуслышанности. Даже если он расскажет о паранормальном и ненормальном другу, докажет на практике, тот все это забудет. Все одиночество Ли сходилось только на Хенджине. — Тебе же не грозит заражение? — уточняет Феликс, промачивая дезинфицированной ваткой мочку. — Мне не грозит даже бубонная чума. Прекрасно, даже иглы переводить не придется. — Разве пирсинг приживется? — Если успеешь вставить украшение за десять секунд, то да, — Хенджин откладывает зеркало под журнальный столик, потянувшись к контейнеру с украшениями. — Он сразу заживет, — догадывается Ли, протирая использованную иголку. — А если снять украшение? Быстро кожа затянется? — Ну, — незаинтересованно тянет демон, разглядывая сережку с золотой луной. — За пару секунд тоже. Пиздец. Чудище. Феликс это тоже относит к фактам, которые не осознает. Глядя на Хенджина, он видит человека, и не может разложить и приладить мысль о том, что тому и впрямь не грозит боль или ранения. Феликс сталкивался только с тем, как Хван переломал себе шею с пальцами ради издевательства. Монстр гребаный. — Ладно, и что ты хочешь? — Ли осматривает демона с головы до ног. Обернутый в бежевый махровый плед, Хенджин не кажется опасным даже для комаров. — Тебя. Понятно. Вот и поговорили. Феликс держится стойко. Хван сваливает это с губ абсолютно буднично, заявлением «погода хорошая, дождик, кстати, намечается». Дождь и правда намечается. Весна как-никак. Тучное небо гремит, ветер с открытого на проветривание окна поддувает ажурную белую тюль. Ли сжимает губы — признак нерастраченного беспокойства и бесполезного самокопания. Постоянное копошение в собственном разуме не приводит к хорошему финалу. Вывод всегда один «для демона Феликс — целый мир, потому что Хенджин — паразит». Феликс игнорирует, ведь Хван издевается. Он издевается. И то, что на ночном диване после клуба у него стояло в штанах на «ура», Феликс игнорирует с тем же успехом. — Очень этому рад, а теперь вернемся к пирсингу, — натягивает улыбку на лицо Ли. Хенджин продолжает как ни в чем не бывало копаться в украшениях, какие-то кладя себе на ладонь. И неважно, что они в собственности блондина. — Уши точно. А там посмотрим. — Сколько проколов? — уточняет Феликс, нервно пододвигаясь ближе к демону. Лишь бы музыка заглушала сердце, лишь бы руки не дрожали, лишь бы… — По шесть на каждое. — Давай семерку или пятерку на одном, — Ли обанкротится этими украшениями. Он уже банкрот. — Симметрия отвратительна, — берет со стола маркер. — Предпочтения, предложения? — Ты тут дипломированный пирсер, а не я, — усмехается Хенджин, зачесывая мягкие гладкие волосы за ухо. Феликс осматривает это безобразие, в итоге стягивая с себя резинку и отдавая демону. — Завяжи нормально. И рот себе зашей. Исполни мечту извращенца. Но Хван исполняет другую — собирает длинные волосы в хвост, оставляя болтаться только челку, и Феликсу нужна срочно медаль за боевые заслуги в противостоянии потустороннему. Ее должны создать. Хенджин по привычке скользит языком по губам. Ли не видит. Так, краем глаза улавливает. Потрошит глазами. Глазами съедает и откусывает. Откусить и не подавиться. Феликс старается не касаться чужой кожи, не дергать, пока раскидывает на ухе демона маркерные точки, сконцентрировавшись на эстетических понятиях. Переделать можно всегда, но хочется выстрелить с первого раза не холостым. Как в русской рулетке с надеждой на лучшее мертвое и похороненное. Хочется под плед зарыться, под бок, пригреться к хладнокровному трупоеду, впиться ногтями в позолоченную кожу и… Блять. Феликс отстраняется, хватая бездушную иголку. Ею хочется продырявить не только чужие уши. Эта мысль червяковая такая, въедливая. Ли знает, что боли не причинит, и это зарождает зерно темноты внутри него, по коже проносится просьба «давай мы ему все продырявим, исколем, внутрь ран залезем, сожрем, испробуем на язык, поглотим». Блондин чувствует себя не просто маньяком, а еще и каннибалом. Феликс с легким, еще контролируемым дрожанием, протыкает основной центр мочки, чувствуя, как дрожь волной сносит его тело. Это… Пиздец, это очень странное ощущение. Ощущение наслаждения от того, что он просто проткнул ему кожу. Просохшие после душа волосы Хенджина пахнут пряностью и молочным шоколадом. Феликс купил шампунь с этим запахом специально. Поддался наваждению. Чтобы сожрать хотелось еще сильнее, параноидально. Ли берет небольшую круглую сережку из медицинской стали с ладони демона, вынимает иглу и сразу же защелкивает украшение, глядя, как кожица вокруг прокола, до этого покрасневшая, начинает становиться мягче и ровнее. Заживает. Хенджин не шутил. — У тебя кровь идет вообще? — хмурится Феликс, пока подносит иглу к следующей точке, расположенной в сантиметре от центра мочки. — У меня идет кровь. Я же не ледяной труп, — голос Хенджина гоняет мурашки. Слишком близко звучит. Запредельно и запрещенно. Феликс старается не глазеть на двигающийся кадык, иначе вырвет его зубами. — По вашим меркам у меня просто сильно нарушено кровообращение. — Я не понимаю, как ты биологически функционируешь вообще, — протыкает кожу. — Я пародия на человека, звезда. Мне доступны ваши функции в слабой форме. Изменения в теле происходят не от гормонов, а от энергии, — патока. Голос Хенджина хочется сорвать и обласкать, выпить его. Блять. Феликс искренне пытается сконцентрироваться на их содержании. — В плане, — глухо роняет, защелкивая идентичное колечко. — На ваше тело воздействуют эмоции, а на наше — энергия. Чем сильнее энергия, тем сильнее физическая реакция, — Хенджин разглядывает картину на стене у ванной, не дергаясь. — Например? — Феликс делает третий прокол в одном миллиметре от предыдущего, на этот раз решая вставить гвоздик. Пальцы пытаются его закрутить, но чужая прохладная кожица крапивой обжигает его. — Если я крайне сильно разозлюсь, то сердце будет биться почаще. Гонять кровь сильнее, но из-за иного строения кровообращения части моего тела останутся прохладными. Хотя, может, грудная клетка нагреется. Это на энергетическом уровне, а не гормональном, но из-за того, что я по-прежнему в физической оболочке, на тело это какое-никакое воздействие оказывает. — Это все равно в голове не укладывается, — Феликс в миллиметре делает следующий прокол, пытаясь вставить второй гвоздик. Четыре уже есть, осталось еще… Сейчас подумает. Хенджин — белая стена, а Ли может ее закрасить и заполнить. Плакатами, старинными часами, полками с цветами, акриловыми холстами в рамках, бабочками, наклейками. Демон — его холст. Часть декораций. — А ты и не должен ничего укладывать. Строитель нашелся, — хмыкает беззлобно. — По сути своей ты физически функционируешь за счет своей этой непонятной демонической энергии. Типа, все равно что вечную батарейку в машинку игрушечную вставить, и она будет кататься, — размышляет Феликс, на этот раз прилагая больше усилий, чтобы проколоть ушную раковину в двух сантиметрах от мочки. Посередине, по красоте. Туда приставит колечко чуть побольше. — Можно и так сказать. — Ты сейчас даже покалывания не чувствуешь? — ему бы такую способность. Завидно. Вон, хрящ зарастает на этом паразите за секунды, пока Феликс с таким мучался месяцев так десять. — Нет. Просто чувствую, как через кожу что-то проходит. Как ты сережки меняешь, так и ощущается, наверное. Заканчивая со вторым проколом хряща, который Ли расположил тоже прямо в миллиметре от предыдущего, он придирчиво оглядывает получившуюся картину. Он любит уши. Любит комбинацию украшений в них, любит до одури, до лопающихся глаз, представляя, как Хенджину повезло, хоть он этого и не ценит, конечно же. То, что Феликса останавливает от забитых ушей, так это мучения с заживлением. У него пять проколов на одном ухе и три в другом, больше пока не тянет. — Выбери какую-нибудь серьгу, я ее вот сюда воткну, — Ли кончиком мизинца слегка давит на хрящ, на котором делают прокол рук. — Серебряную, — уточняет. Все другое из колеи выбьется. — Форма? — Вообще без разницы. Хенджин осматривает свою ладонь с отложенными сережками, как ребенок роется в песочнице. Цепляется за небольшое серебряное сердечко. Да уж. Символичны ты выбрал, дружок. Со вкусом. Феликс молча берет серьгу, пока подкрадывается иголкой у уху, потому что такой прокол ни разу не делал. Все бывает впервые. Надавливает. — Ты бы хоть немного сморщился ради приличия, — ворчит Ли, вдевая в хрящ сердце. — О, нет, как больно, — наигранно мычит Хенджин, скукожив нос, и Феликс невольно улыбается, отодвигаясь и оценивая свой труд. Хван косится на него, на звезды, вплетенные им собственноручно в веснушки, и привыкает к инородным ощущениям в ухе. Хочет потянуться к зеркальцу, но Ли быстро тыкает в его ладонь иголкой. — Не трожь. Потом посмотришь, — на кожице выступает капля крови. — Ой, — Феликс хватает со стола чистую ватку (будто от уже использованной Хенджин действительно помрет), стирая жидкость. Маленького укола на коже уже нет. Мистика, Господи. — Садист, — фыркает Хенджин, поворачивая голову другой стороной и открывая доступ к нетронутому уху. Покорно и послушно. — Это не считается, ты бесчувственный. — Я бы поспорил, — тянет ленивую улыбку, пока Феликс уже подкрадывается к нему, задевая коленкой чужую, спрятанную в спортивках. С этим ухом Ли извращается по-особенному. Маркер уже ему не нужен. Прокалывает подряд три форвард хеликса, вдевая малюсенькие серебряные гвоздики в виде трехлистных цветочков. Чтобы их закрутить, перекручивает все ухо демона, который ворчит: — Да что ты там творишь-то? — Мне неудобно, не дергайся. Феликс думает, что Хенджину ничего не мешает укусить его за шею. Дунуть. Поцеловать ее. Но Хван сидит отвернутый от него, руки не распускает, слишком уже непорочно ничего не предпринимая. — Ты уже начинаешь издеваться, — понимает Хван. — А ты не возражаешь, — парирует Феликс, наконец, справляясь с застежками. Честно? На такую красоту уже и украшений не так жалко. Они прижились как влитые. Украшать Хенджина — награда. Казалось, куда его украшать еще больше, но Ли изворачивается как может. Его хочется нарядить, как новогоднюю елку. Как барышню на бал-маскарад, как на коронацию, чтобы придворные охуели. Как наложницу, облаченную в изумруды. Экспериментировать, переодевая демона в образы. У Феликса фантазия несется в своем воздушном потоке ракетной скоростью. Он бы Хенджина накрасил, изрисовал, покрасил, на щеках вывел маленькие разноцветные ромашки, волосы истрепал заколками и блестками, шипучку положил на язык, он бы его вертел и крутил во все стороны, во всех смыслах, во всех позах. Он бы его поглотил, если б мог. Феликс пыхтит, прокалывая парню конч. В этот момент тот хмурится, скосив глаза с горящей свечки на довольного блондина. — Ты продырявил мне целую ушную раковину? — Да, — Ли улыбается сам себе, наконец, замечая, как капли крови окрашивают кожу. Акварельные пятнышки с воткнутой иглой. — Неприятно? — Звук был, словно… — не может подобрать аналогию. — Резину проткнули. — Вероятно. Понятия не имею, что это за звук. В своем незнании Хенджин бывает очаровательным. Плюнуть в него хочется все сильнее. Феликс осматривает ладонь демона, вытаскивая широкое колечко. Небрежно вдевает в дырку, ваткой подтирая уже застывшую кровь. Опыта в проколах у него теперь гора, жаль только, что на людях неприменима, — подохнут и от заражения, и от боли. Ли завершающим штрихом с легкостью пера прокалывает Хенджину середину мочки, чтобы картина из пирсинга образовала некий пропорциональный треугольник, и взгляд падает на колечко с вытянутой четырехконечной звездой с маленькой стразой внутри. На это выбор и падает. — Все? — уточняет Хенджин. — Прекрасно, — Феликс отодвигается от него, осматривая проколы в чужих ушах. Шел очередной вечер их безграничного страдания скукой друг с другом. Демон вытягивает из-под стола витиеватое зеркало, глядя на свои новые проколы, и сердцевидные губы достаточно искренне формируются в букву «о». — О, неплохо. Красиво. Мне нравится. Ему нравится. Здорово. Феликс рад, что этому чертиле хоть что-то нравится. А то обычно он молча придирается. Молча — при лучшем раскладе. Узловатые пальцы притрагиваются к украшениям, а после Хван встряхивает головой. Звезда в ухе качается. — Странные ощущения, приятные, — это он про вес стали. — Ты привыкнешь и перестанешь их замечать, — Феликс выбрасывает подтупившуюся иглу, извлекая из упаковки свежую. За окном начинает покрапывать. — Что еще собрался колоть? — Могу хуй. Хенджин убирает зеркало. — Хочешь увидеть меня голым — так и скажи. — Хочу увидеть тебя страдающим, — натянуто улыбается Феликс, и, честно, он не врет. Хочется, чтобы Хван хоть немного от физической боли скривился. В мерах профилактики. Но и голым увидеть тоже хочется. Это желание относится к многочисленным «поскорее бы это никогда не случалось», «разденься отсюда нахер», «отойди ко мне поближе». У Ли желаний с каждым днем больше, хоть свинью-копилку заводи и кидай внутрь новое. Этими желаниями можно будет расплачиваться. — Тогда ты не тот метод выбрал, — усмехается Хван. А какой надо? Какой метод сработает, трупоед? Ответь-ка своей курице. — Так что колоть будешь? — вздергивает Хенджин брови, упирая руки за спину. С плеча сползает край пледа, оголяя напрягшуюся до взбитых вен руку. — Все подряд, — как можно спокойней жмет Феликс плечами. — Методом тыка. — Погнали, — легко соглашается Хван, глумливо усмехаясь. Тянет звуки, тянет время. И под ложечкой тянет, под солнечным сплетением — все в Феликсе утекает куда-то вниз. Хенджин знает то, чего еще не знает сам парень. Знает, что Ли исходит не столько от скуки и эстетических соображений, сколько от желания демона касаться под предлогом научных экспериментов над его внешностью. Феликс получает скрытое слоями саркастичных плевков удовольствие. Лжец. Темный мальчик под звездой, со звездами на лице, со звездами в светлых пушащихся после душа волосах. С дурацкой играющей песней «Faye Meana — Giving It In», которую включают в премиальных магазинах на фон; с руками, спрятанными за длинными рукавами серой майки с мультяшным принтом жабы. Рисовал сам, сто процентов. — Давай, что ль, с брови начнем, — сам себе говорит Феликс, кивнув на ровно спадающую челку демона. — Отодвинь. — Сам отодвигай. — Я тебе ее в заколки упакую сейчас. Хенджин закатывает глаза. Его излюбленное действие. Убирает челку с левой брови, открывая доступ к идеально вычерченной форме. Гребаные брови. Феликс играет с самим собой в «притяни-отодвинь», приближается к Хвану с задержкой дыхания. По героическим подвигам Ли надо написать драматичную картину и поставить в театре сцену. Жанр «мыльная опера», описывающая воздыханиями каждое его секундное страдание. Феликс чувствует чужой взгляд на себе, когда, стараясь минимизировать контакт с чужой хладной кожей, вводит иглу в бровь парня. Он понятия не имеет, как это делается. С ушами все проще. Ли роется в коробочке, выуживая украшение. Изогнутый бананчик, который для этого прокола вообще не подходит, но сейчас главное прикинуть. Вставляет ее в прокол сверху вниз, не закручивая шарик. Отодвигается. Берет зеркальце, показывая Хвану результат. — Как-то грубовато, мне кажется, — Феликс придирчиво осматривает результат. — Не мое, — соглашается Хенджин. Его. Вообще-то, очень даже его. Ли уверен, что пирсинг его лицо испортить физически не может, но оценивать приходится более строго, упуская факт о чужой идеальности. Феликс легким движением подцепляет украшение, вынимая его и глядя, как рана начинает затягиваться, оставляя маленькие кровавые пятнышки, которые парень протирает ваткой. Чудище. Даже на манекене дырки остаются, а этому плевать. Идеал для тренировок. Если бы Ли хотел стать пирсером, он бы добился небывалого успеха в этой области с таким подопытным. Пожалуй, Феликс рассмотрит этот вариант. Должен же демон хоть какую-то пользу приносить. Да и если задуматься, это же такая открытая поляна — можно каждый раз просто новый пирсинг себе делать, когда захочется. Сегодня нос, завтра губы, послезавтра щеки. Так, чисто на ресторанный ужин, деловую встречу, готическую вечеринку. При желании Хенджин так может в любую панк-тусовку вписаться. Завидовать, в общем, есть чему. Феликс издевается над ним с филигранностью. Он за сложные проколы по типу септума не берется, так как не сможет понять, что там и куда вдевать, но вот крыло носа и губы колит разными способами. Бридж смотрится на нем прекрасно. — С одной стороны, тебе пиздец как идет, — задумчиво проговаривает Ли, увлеченный достаточно для того, чтобы не фильтровать свои слова. — Но с другой стороны, это немного утяжеляет твою внешность. — Спасибо за комплимент, — улыбка на губах демона кособокая. — Тебе нужно что-то незаметное и маленькое, — Феликс одним невесомым движением убирает украшение из проколотой переносицы. — Что-то очень тонкое. Хенджин проскальзывает в который раз по губам языком, протянув: — Не думаешь, что это только твое виденье? Сам сказал, что мне идет. Простыми словами «ты делаешь то, что сам хочешь на мне видеть». — Так я и не отрицаю, — чересчур легко соглашается Феликс с иглой в руке. — Если хочешь, можем оставить бридж. Хван на пару секунд задумывается. Что там, внутри трупоеда происходит, Ли совершенно без понятия, какие циркачи бьются в фокусном припадке, когда тот с легкой непринужденностью бросает: — Делай, что нравится. Делай, что нравится. Феликсу такие слова говорить нельзя, потому что он будет делать. С аритмией, но будет. Врачи в будущем посмотрят на его кардиограмму и положат парня под нож. Тромбы забиты, Вы умираете, соболезнуем. Ли с заторможенностью и наглостью рассматривает лицо Хенджина, прикрываясь маской исследования. Губы хочется очертить, оттянуть. По контуру провести, ткнуть пальцем в родинки, погладить ресницы. Феликс смотрит слишком долго на чужие губы, кинематографичными кадрами следя за тем, как кончик языка показывается между ними, как Хенджин нагло вытягивает его сильнее с намеком. — Чего, — вырывается глухо из Ли вместе с сердцем. Ебаный язы… — Хочу его, — коротко проговаривает Хван, судя по дрогнувшим уголкам губ, сдерживая улыбку. А я хочу тебя. До отвала хотелки. До боли. До скрученных рук. Если бы ты, черт, знал, как сильно я тебя, потустороннего и неизвестного, хочу, ты бы охуел от того, что люди способны так хотеть. Феликс не может сказать «пошел нахуй». Это будет чересчур неправдоподобно, он спалит с потрохами то, что у него об этом языке мысль мелькает раз через раз в надежде его вырвать. И потому Ли хватает с ковра свой телефон, забивая в интернете видео с тем, как прокалывается язык. Музыку и нарастающий за окном дождь разбавляет голос вещающей женщины со своей подопытной. Гребаный язык. — Ладно, суть я уловил, — Феликс не слышит свой голос. Он чей-то другой, сторонний. В этот вечер буднего дня они в очередной раз страдали друг с другом скукой. Лучше бы, блять, посмотрели фильм. Как всегда втюхались в разные углы дивана, включили бы трагикомедию, и начали бы спорить про то, кто там прав, кто виноват, напились бы газировок, а Феликс потом бы заснул со стояком в штанах. Ночью мысли становятся всегда материальными и грязными, как асфальт после дождя. — Начнем с ключиц, потом язык, — ставит Ли перед фактом. Бровь Хвана изламывается. — Ключиц? — Этот прокол не приживается, но ты пластилиновый, — а блондин оттягивает время. Он подыскивает два подходящих этому проколу украшения, отставляя в сторону коробочку. Хенджин высыпает остатки из своей ладони в нее, и пальцы его цепляют ворот майки, оттягивая вниз, чтобы открыть полностью выпирающие ключицы. Одну свою смерть Феликс променял на другую. Во всех смыслах. Перешел дорогу не на тот свет, а попал в итоге на тот. Феликс подходит к делу грамотно. Он оценивает длину штанги, оставляя маркером точки под ключицами Хенджина, чтобы не прогадать. — Ты совершенно без понятия, как это делается, да? — понимает Хван. — Не ебу, только картинки видел, — Ли щупает прохладную кожицу, оттягивая и протыкая острием. — Вроде норм, — вынимает иглу, заменяя ее украшением. Прекрасно. Богоподобно. Вот для этого пирсинга Хенджин был предназначен. — Второй тоже хочешь? — Хван пытается посмотреть на результат, но не получается. — Да, — блондин пристраивает иглу под вторую ключицу. — Ты же не любишь симметрию. — Сделаю исключение, — более уверенно теперь протыкает кожу. После вдетого украшения закручивает шарик, потянувшись за ваткой, чтобы подтереть капельки крови. Отодвигается назад, глядя на полученный результат. Хенджин берет зеркальце, осматривая пирсинг под своими ключицами, косится на молчаливого Феликса с заметкой: — Да ты в восторге. — Еще бы, — в чужих глазах плескаются звездочки удовлетворения. Будто вот оно, то, ради чего он жил, — продырявить демону кожу. — Тебе не нравится? — Это интересно выглядит. Не видел такого, — крутит зеркало, с разных ракурсов рассматривая украшения. Двигает плечами, ключицами, чтобы оценить масштаб неудобств. Как таковых не наблюдает. — Какая дальнейшая программа на вечер? — Операция по укорочению твоего языка, — фыркает Феликс, прикидывая варианты, которыми можно оттянуть время. — Рад, что ты о нем по-прежнему помнишь, — улыбается косо демон. Эта улыбка где-то между линией жизни, смерти и любви. — Напомни о нем сразу после того, как я изрисую тебя, обклею и закажу ананас, — Феликс тянется к телефону под подозрительный взгляд демона. Без боя блондин не сдается. — Десять вечер. Ты его прямо сейчас жрать собрался? — Я его сварить, что ль, должен? — стреляет в демона взглядом, ища магазин, в котором найдется ананас. — Мне захотелось. — А теперь поясни оставшуюся часть предложения. — Хочу тебя накрасить, — буднично заявляет Феликс, решив, что, раз уж они страдают херней, то страдать будут до самого победного. — Но накрашу, как сам захочу, — предупреждает, оплачивая доставку. — Мое мнение хоть где-то учитывается? — фыркает Хван. — Ты сам просил, чтобы я тебя накрасил, не выебывайся, — парень поднимается на ноги, чтобы взять из своей спальни косметичку, и, кряхтя, Хенджин плетется вслед за ним. Всегда на всякий случай, чтобы избежать аномалии. Феликс роется в темноте, выуживая свою большую косметичку со всяким барахлом внутри, и возвращается обратно. Они усаживаются на прежнее место, и Хван вновь кутает себя в плед, оставляя открытой только верхнюю часть тела. Моль в коконе. Вылупится — пожрет всю ткань. И Феликса в частности. — Сегодня будешь Барби в стиле панк, — Феликс открывает палетку теней, фокусируя внимание на розовых оттенках. Хенджину пизда. — Кем? — Куклой в розовом, — смешивает на большой кисточке бледно-розовый с красноватым. — Закрой глаза. — У тебя одержимость командованием, — Хван прикрывает веки, и блондин наносит тени ему на всю верхнюю часть лица, растушевывая на глаза, под ними, чуть-чуть заходя на нос и на брови, чтобы создать легкий эффект заплаканности. — Бонусы единственного ребенка в семье. Феликс старается концентрироваться на процессе, а не на своем подопытном. Он размазывает жидкие белые блестки по уголкам чужих глаз, заходя чуть на веки. Подкрашивает нижнюю их складку, визуально увеличивая объем глаз. Не жалеет страз, которые точечно раскидывает по лицу: на щеки, на скулы, на лоб. — Все? — Нет, погоди, — Феликс роется в косметичке, вытягивая с ухмылкой один из пластырей с Хэллоу Китти, которые у него валяются уже год. Клеит прямо Хенджину на перегородку носа. Серебряные заколки в виде звезд, сердец, классические с подвесками, которые сам к ним лепил, нацепляет на черные волосы, оставляя в покое только часть челки, чтоб уж совсем зализанно не смотрелось. — Я уже чувствую, что это херня полная, — поджимает Хенджин губы. Феликс кисточкой растушевывает на них розоватую помаду, добавляя оттенок коричневого, а то слишком уж выбивается из колеи. — Все, — Ли довольно отстраняется, подтирая свою ладонь, на которой тушевал тени, ваткой. Этих ваток на столе уже горка. — Пиздец, — смотрит Хван в зеркало нечитаемо. Заторможенно. — Это просто пиздец. — Я рад, что тебе нравится. Феликс роется в телефоне, включая песню и увеличивая громкость. Из колонки начинает играть смазливая «Nisekoi — Click». Глаз Хенджина дергается. Он через силу натягивает на лицо улыбку, всеми мускулами показывая уровень едкости и своего недовольства, и высоко тянет: — Конечно, очень красиво. Читать как: «Умри, уебище». Раздражать Хенджина — новое хобби. Феликс летописец его идеальности, потому что даже сейчас, розовый, с этим котятном пластырем на носу, сверкающими уголками глаз, заколками в волосах, он по-прежнему уродливо красив. Внутри Ли околосентиментальная помойка: яркая, пряная, шоколадная, сливочно-клубничная, потому что Хенджин выглядит вкусно. А что там внутри самого Хенджина — никому неизвестно. Говорят, двигайтесь по ниточке, и вы доберетесь до кукловода. Но Феликс добраться до Хвана не может. Он словно фильтрует все сказанное, никогда не роняет фразы случайно, лишь вскользь, нарочно, изредка высказывает свое личное мнение в отношение чего бы то ни было. Ли знает, какие вкусы напитков он любит, какие запахи предпочитает, что он любит греться на закатном солнышке, размазываясь на ковре, смотреть тупые фильмы, пачкаться в масляных красках, и ничего, ничего больше не знает. Феликс собирает его по крупицам, соскабливает в попытках сопоставить его личность, но та песком проходит сквозь щели в пальцах. Ли пытается сделать что-то, способное вывести трупоеда из равновесия. Последний раз это было только сравнение его с Джисоном по уровню готовки, из-за чего Хенджин взялся за нее основательно, к сожалению, улучшив навык. Все. В-с-е. Трупоед, о чем ты думаешь, завернувшись в плед? Что ты думаешь о своей курице, демон? — Портить образ панком собираешься? — и вновь негодование демона сменяется вытянутым на секунду языком. Нет, Феликс его откусит. Хенджин правильно делает, что не сует его блондину в рот, — кровищи будет море. — Бля, — вздыхает Ли семьями погибших. Траурно и заебанно. На фоне играющей песни теперь комично смотрится только он. Демон опять это делает — меняет свое настроение, скрашивает его. Действительно ли его раздражает образ — неизвестно. Действительно ли он издевается — неизвестно. Настолько же неизвестно, как неизвестно нахождение без вести пропавших. Потеряны и не найдены. Ушли в магазин одиннадцать лет назад безвозвратно. Феликс берет со столика иглу и трясет украшениями в поиске обычной штанги. Ли небрежно взмахивает ладонью. — Давай, вытаскивай своего дружка. — Какого из? Боже, уроните на Феликса рояль. — Который ты хочешь, чтобы я укоротил первым делом, — в одной руке игла, в другой — штанга. Взгляд таранит Хенджина изнутри, когда тот делает свой выбор, вытягивая свой гребаный язык. — У меня нет никаких зажимов, поэтому… — Феликс сглатывает слова, потому что никому из них эти подробности не усрались. Мучений это не отменяет все равно. Ли берет со стола новую ватку из упаковки, приближаясь к Хвану ближе и подтирая его язык. Феликс пересекается с ним взглядом. Блять. От того, что демон похож на Барби, менее блядушным он от этого не стал. Это врожденный талант — быть сексуальным в любом своем проявлении. Как бы комфортно и мирно он ни выглядел, озорной блеск в глазах не исчезает. Хенджин внимательно следит за Феликсом, который краешком пальцев касается его подбородка, надавливая, и парень чересчур послушно приподнимает голову. Так, ладно. Обычный язык, у всех людей такой: розовенький, гладенько-шершавенький, длинный, блять, самый, мать его, обычный. Ничем не отличающийся от других. Такой, который хочется облизать, поцеловать и откусить, такой, который должен скользить по чужой коже и использоваться по назначению. Он должен шрамировать кожу. Феликс помнит, как тот ощущается на своей шее с уже давно прошедшими засосами, он, Господи… Ли касается его пальцами, оттягивая вверх, чтобы глянуть, как близко располагается уздечка. Веки Феликса едва дергаются. Вот он, язык, в его же пальцах, так близко и так далеко, так ненарочно можно просто бросить это все, впечататься своим ртом в него, откусить. Одна только мысль об этом гоняет по организму ужас, бьет по низу живота возбуждением, и начинает раскручиваться каруселью на детской площадке. Ли пытается сдерживать тяжелое дыхание, когда оттягивает кончик языка на себя. И коротко дергается, почувствовав на своем бедре ладонь. Обжигающую своим холодом. Феликс не моргает. Перестает дышать окончательно, настырно делая вид, словно его вообще это не заботит. Приставляет иглу к намеченному взглядом месту. Разложение его спокойствия. И с возбуждением в животе от давления на бедре Ли чувствует себя уязвимым, дурацким, бессмысленным и бесполезным на фоне Хенджина, выводящего указательным пальцем на ткани спортивок круг. Феликс краем глаза ловит на себе его взгляд. Ожидающий. На старте. Хван сдавливает с силой пальцами кожу, и Ли резко протыкает ему язык, задевая иглой чужую верхнюю губу и оставляя капельку крови. Хенджин даже в таком положении умудряется усмехаться. Руки начинает потрясывать. В голове Феликса была сотня мыслей, а теперь там пограничная демоническая пустота — такая же вязкая, душная и серая. Одна тупорылая японская песня сменяется куда более бредовой «Ninja Re Bang Bang», и это нихера не сексуально, но встает у Ли против его же воли, поэтому, если гребаный Хенджин сдвинет свою руку на пару сантиметров, Феликс в эти сантиметры и провалится. Ли двигается, как робот с садящейся батарейкой, когда подносит штангу к языку, вынимает иглу, заменяя ее украшением, и гребаный шарик выпадает из дрожащих рук куда-то на ковер. Феликс прикусывает себе язык, закрывая веки и набирая тихо, судорожно, побольше воздуха в легкие. Хочется прохрипеть «блять», но Ли не прохрипит, а простонет. Терпение. Зрачки Хенджина внимательно следят за каждой переменой в лице — Юо так следит за мышами в своем террариуме перед тем, как вгрызться в них и задушить. Феликс придерживает штангу в чужом языке, начиная слепо водить по ковру ладонью в поиске мелкого шарика. А Хенджин водит ладонью по его бедру, спускаясь медленно к согнутой коленке, невесомо ведет пальцами вверх, вверх, вверх, пробивает потолок, когда проникает пальцами под скрывающую позор майку. Феликс непроизвольно поджимает живот, стерпев боль, пробившую пах. Если грести, то всегда двумя веслами: ебись и молись. Спасителю он молился — не Богу и не Дьяволу. Он не верил ни в одного из них, и последний, как оказалось, в него тоже не верил. Ли кое-как нащупывает шарик, надеясь покончить с этим ебучим языком, а потом с собой. Хенджин скребет ногтями его бедро. Вниз-вверх. Вверх-вниз. Знакомые всем движения, всегда беспроигрышные. Зная схему, в крестики-нолики будешь выигрывать всегда. Феликс стоически молчит, уже представляя, как сорвется с места, подальше от этой фарфоровой куклы, и запрется в ванной, и ему уже насрать будет, в какую аномалию он может попасть и насколько очевидно будет дрочить, потому что очевиднее происходящего уже просто некуда. У бомбы всегда отсчет обратный, не более. Феликс кое-как пытается закрутить шарик на штанге и не плюнуть Хенджину в рот, когда тот сжимает пальцы уже до боли, какой-то нечеловеческой мертвой хваткой, большим пальцем надавливая на внутреннюю сторону бедра, близкую к вставшему члену. Ли издает сжатый непонятный звук, не моргает, не дышит. Взгляд не фокусируется на штанге. Вся фокусировка проваливается в штаны. Феликс закручивает, наконец, этот бедный шарик, уже намереваясь сорваться с места, но Хенджин с благоговением обмачивает язык с хриплым: — Да наконец-то. И попытку Ли сбежать обрывает на корню, резко наваливаясь на блондина сверху. Последний коротко мычит, тут же оказываясь прижатым к ковру чужим весом, затылок бьется о мягкую поверхность, и язык с шариком проходится размашисто по его шее. — Какого, блять, хера, — цедит Феликс, которого передергивает. Дыхание в раз срывается вместе со всей его выдержкой. Мозг не успевает даже осознать происходящее. Мозг в загоне, в котором бьется остервенело, разбито. Над ним тело. Тело не кого-то, а тело Хенджина. Настоящее, из камня слепленное, напряженное, и рука его перехватывает дернувшееся в припадке запястье Феликса, вдавливая в ковер с обещанием «у тебя останется синяк и трещина в груди». Ли дышит неровно, смотрит неровно, и Хван вжимается в него тоже неровно — коленями между бедер, пробегающими в глазах искрами. Феликс бьется в припадке ровно до момента, пока чужой пах не врезается в его стояк, и Ли сдавленно мычит, скрипит зубами, выгибая шею во вред себе, потому что Хенджин только этого, казалось, и ждал весь гребаный вечер. Губы его, накрашенные помадой, смазывают ее всю о горячую кожу, пульс, вены, зубки прикусывают и оттягивают, и Хван, блять, специально выдыхает в жар, чтобы пустить круговорот мурашек. Феликс не может просто позволить ему коснуться себя и выжить. После такого не выживают. Потому что Ли не пьян, он трезв, как монашка, он запомнит все это досконально, он проиграет сам себе и вздернется. Потому что Хенджин держит границы до тех пор, пока не решает отрезать их наживую, и, в отличие от Феликса, боли не почувствует никакой. Хван сносит вихрем и не дает шансов выбраться. Демон срать хотел на разум Ли, он выбивает из него лишь желания, порочные и очерненные, которые сам же в парне взрастил. — Сука, слезь с меня, — шипит Феликс, вписываясь грубо свободной рукой в чужие волосы, пытаясь оттянуть от себя, но бороться с Хенджином как бороться с бетонным перекрытием, потому что тот лишь льнет ближе, волной бедер проходясь по чужому паху. Демон сжимает его запястье болезненно. С той силой, которую никогда не показывал и не проявлял. С силой пугающей и беспардонной. — Отсоси — потом проси, — выдыхает Хван ему в ухо со смешком, языком скользя по раковине, прикусывает гвоздик в хряще, и Феликс невольно дергается в сторону. Касайся, но отодвинься, делай назло, рушь все нахер. Хенджин кусает шею, всасывает кожу, прокатывая ту на пирсинге, на языке, на губах, и его прохладная рука кажется Ли просто ледяной в контрасте с его разгоряченной кожей. Она нагло проникает под майку блондина, надавливая на живот ладонью, пальцами, скребущимися и сжимающимися, пока Феликс пытается слиться всем телом с ковром, зная заведомо, что проебет эту игру. — Ты правда думал, что я не замечу? — шепчет Хенджин, коротко прикусывая скулу парня, который по-прежнему лишь шипит или мычит, сдерживаясь до самого конца. — Выколи себе глаза, — Феликс отворачивается в сторону, запрокидывая голову, не может сдвинуться из-за прибитого гвоздями запястья — он может лишь выебываться, пока Хван надавливает на низ его живота, не переставая таранить шею снаружи и внутри. — Можешь выколоть сам, если хочешь. Господи, заткнись, заткнись, заткнись, заткнись. Феликс же выколет, он же изуродует тебя, чтобы ты восстановился вновь, будет повторять раз за разом, пока не надоест, а ему ничерта не надоедает. — Мне глаза не нужны, чтобы видеть, — Хенджин оттягивает резинку штанов, резко отпустив и позволив шлепку оглушить Ли звоном. Звонить ему скоро будут с того света, напоминая, что ему там самое место. Хенджин целует шею, пока Феликс все же подается бедрами выше, чтобы почувствовать пахом чужой — и это тоже гонка, с виражами и зашкаливающим спидометром в груди, со ставками выше небоскребов, с адреналиновой зависимостью и ломкой, если хоть на секунду перестать. Хван надавливает ладонью через штаны на вставший член, выбивая, наконец, из Феликса низкое мычание, и это нарушение всех правил, это мир, смазавшийся в калейдоскоп. Ли приоткрывает губы, смачивая сухость языком, сглатывает тяжесть, когда Хенджин припускает спортивки с бельем, позволив члену удариться о низ живота, — и это авария, это лобовое столкновение, это перерезанные тормоза. Феликс прижимает ко рту ладонь, дыша судорожно и сбито, представляя, как горит его лицо средь скоплений звезд и веснушек. А Хван его руку терпеливо не убирает, губами мазнув по тыльной стороне его ладони. Легче закрыть глаза и спрятаться, но смотреть хочется наперекор всему, смотреть хочется прямо на Хенджина и целовать его по-звериному, целовать его, срываться друг на друга и срывать одежду. Страдать не скукой, а друг другом. Смотреть прямо на этот пластырь с Хэллоу Китти, на заколки в волосах, которые растрепались из-за хватки Феликса, на блестки и сливочность розовых теней, на губы, помада на которых выходит за края, придавая больше пухлости. Хенджин оставляет кошачьи укусы по всей линии челюсти, обхватывая пальцами головку члена, размазывая смазку, и Ли хочет это видеть своими глазами, но того, что он чувствует, — уже через край. Лучше не смотреть. Не надо. Ни на что смотреть не надо. Кровь сворачивается туго-туго, комком, когда пальцы обхватывают ствол в кольцо, проскальзывая по всей длине, и это будет позорно — кончить за минуту, если не за десять секунд. Феликсу много не надо. Феликс в пограничье. Во всех имеющих его смыслах. Телефон на столе начинает вибрировать, трезвонить, входящий вызов через колонку бьется обо всю кухню вместе с ливнем за окном, и Ли даже не думает о том, чтобы взять трубку, пока холодная ладонь нагревается от жара, большой палец надавливает на уретру, а язык со штангой катает колечко в ухе. Феликс дергается, прикрывает веки, начав чувствовать, как зрение мутнеет, но, закрыв глаза, концентрация на ощущениях лишь утраивается. Звонок затихает ровно на пять секунд и повторяется вновь. — Возьми трубку, — выдыхает Хенджин хрипло ему в шею. — Тебя очень настойчиво кто-то тоже хочет. Тоже. Тожетожетожетожетоже. Хван сжимает голову в кольцо, массируя ее настойчиво, и выпускает чужое запястье из хватки, потянувшись к телефону на столике. Блять. Только не… «Феликс, звонки созданы для того, чтобы ты на них отвечал в быстром порядке», — раздраженный голос проносится по всей кухне-гостиной. Минхо. Только не Минхо. Блондин сжимает губы, пытаясь частыми морганиями вернуться себе хоть какую-то ясность, но он упускает даже момент, когда хватка на запястье возвращается приятной мазохистской болью. Ощущение, словно Феликс не сможет отвлечься от Хенджина, даже если на его глазах будут убивать кого-то. Приклеен намертво. — Ты мог написать, — Ли звучит слишком низко. Запредельно низко. Хван оставляет очередной засос на коже, но в этот раз задерживается на коже дольше, пиявкой, горением, ускоряя движения на члене и намеренно не доходя до головки. Издевательства — его лейтмотив. «Ты не ответил ни мне, ни Джисону, ни Крису», — холодно. Потому что Феликс был занят чем-то другим. Языком в своих руках, например. Попыткой не подохнуть. Если машина с этим не справилась, то демон справляется куда лучше и грамотней. — Чего хотели, — вопроса не выходит. «Ты спал?» — делает вывод Минхо по охрипшему голосу. Блять, просто ответь на вопрос, не задавай новых. Грудь Феликса часто вздымается, дыхание уже давно сорвалось, оно полностью захвачено. И кончить хочется смертельно. — Ложился, — коротко отвечает Ли, почувствовав, как Хенджин беззвучно усмехается, зализывая багровые пятна языком. «Короче, о нашем собрании. Мы решили завтра, в пятницу собраться. Твоя очередь хату подставлять. Чанбин с Крисом после работы заедут», — переходит друг к делу, и ничего при этих слова в голове не щелкает. Щелкает только электричество, когда Хенджин, наконец, цепляется за головку члена, чего уже хватает, чтобы Феликса передернуло. — Угу, — Ли чувствует, как чужой стояк упирается ему в бедро. Святое блядство… «Да?» — Да, ок, — хрипит Феликс, прикрыв дрожащие веки, свободной рукой сжимая до побеления ворс ковра. Хенджин ускоряет движение рукой. «Все, до завтра, спи», — по-своему заботливо выдает Минхо, сбрасывая трубку, и какая-то очередная японская песня начинает долбить по голове. Феликс приоткрывает рот, дыша открыто загнанно, позволяя губам сохнуть. Он чувствует, как пот скатывается по спине, по ногам, по вискам, как горит каждый участок тела, и хочется начать уже Хенджина умолять окатить его холодом. Это становится нестерпимо. Демон заставляет гореть в адском пепелище, массируя уретру, и тогда уже Ли не выдерживает, цепляясь за рукав его майки, оттягивая куда-то вниз, мыча сквозь сжатые зубы. Хван прикусывает его ключицу, целует ее липкостью остатков помады, не останавливаясь ни на секунду. Феликс давно привык, что оргазм приходил не вспышкой, не взрывом, а плавным, закономерным и долгожданным облегчением, накатывал теплой волной, слизывающей, как ракушки, все закрученное в спираль нетерпение и оставляющей берега голыми, но в этот раз все происходит забытым ощущением головокружения. Ли дергается, прикусывает свое ноющее оголенное запястье, и ему оргазм приходится буквально вытерпеть. Хенджин массирует головку, ладонь полностью пачкает в сперме, размазывая ее по всему стволу в раздражении, которое хочется сократить и продолжить одновременно. Бедра дергаются, Феликс сглатывает дискомфорт в першащей глотке. Он не шутит. Его голова идет кругом, почти до тошноты, ноги с лицом немеют, и парню кажется, словно вот он — сердечный приступ, такие ощущения все на форумах дурацких и описывают. Хенджин медленно раскатывает жидкость по стволу, слизывая каплю пота с виска Ли. — Сладко, — и смеется. Он смеется. Гортанно и тихонько. А Феликс с закрытыми глазами пытается не умереть. В нем нет сил даже чтобы возмутиться. Он пытается понять, умирает или нет, ведь даже сам Дьявол не может предсказать дату его смерти. Сдохнуть от дрочки еще позорнее, чем возбуждаться от прокола языка. Хенджин прикладывает ледяную ладонь к больной шее, и Ли с наслаждением выдыхает. Это как морская вода после палящего солнца. Оазис в пустыне. — Живой? — уточняет Хван, осматривая тяжело дышащего блондина, его дрожащие ресницы. Тот молчит, лишь качает головой едва. Ему, честно, плохо. Ему правда плохо. Встанет — пойдет блевать. До такой степени. Такое в романах описывается, с таким не сталкиваются в реальности, это показушничество. Феликс испытывал подобное лишь пару раз, когда только начинал вести половую жизнь, и то это было не настолько плохо, как сейчас. — Переключи это дерьмо, — шепчет Феликс, махнув в сторону телефона. Японский поп его уже заебал. Перед ним и так даже перед закрытыми глазами чудо эволюции в заколках стоит. — У меня рука в твоей сперме, — напоминает Хенджин. — Так убери руку с моей шеи, — на раздражение сил толком не хватает. Холод от кожи отступает. — Восемь, два, четыре, семь, восемь, восемь, — озвучивает пароль парень, и японский поп, наконец, сменяется чем-то спокойным, подходящим вечеру. Феликс протягивает руку, пытаясь нащупать чужую ладонь, нагло хватает ее и шлепает себе на лоб. Тряпка при температуре сорок. — Тебе плохо? — в голосе Хенджина слегка проскальзывает недоумение. — Знал бы ты… — Ли продолжает с тяжестью дышать ароматической свечой, легким ветерком из окна со вкусом свежего ливня, и сексом. Хотя того и не было. Они даже не целовались. Блять, они даже не целовались. Все, что у Феликса жжется и горит, это шея. Когда чувства притупляются, боль и дискомфорт в первую очередь концентрируется на ней. Завтра придут друзья. Завтра будет Минхо. А, чтоб замазать последствия этого вечера, Ли понадобится разве что цемент. — У меня онемели две половины лица. И ноги, — коротко оповещает Феликс. — Наверное, это плохо, — пускает Хван смешок, отодвигая пальцами с чужого лба прилипшую светлую челку. — Это когда ты их не чувствуешь, — запястье ноет без хватки на нем. Ли бы хуй для приличия в трусы засунуть, но ему настолько дурно, что он даже не дергается. Если такое будет происходить каждый раз, то Феликс физически не вытерпит. Каждый раз. В его голове уже есть это чертово «каждый раз». Прекрасно. Великолепно. — Откисай, — бросает Хенджин, лишая блондина прохлады и себя целиком, когда понимается на ноги. Бедер больше ничего не касается, нет ощущения чужого присутствия, холод освежает, и Феликс решает никак не комментировать уход демона в ванную. Комментировать вообще ничего не хочется. Мыслительного процесса никакого, а значит, если что-то не делается, то хорошо, что не делается. Феликс проебался с заявлением о том, что у трупоеда плохая выдержка и скудное терпение. Как выяснилось, терпение у него гигантское, ибо на его месте Ли, как минимум, уже сорвался бы, а не уходил снимать напряжение второй раз подряд. Это слишком безвозмездно. Сложно словить кайф, когда ты просто дрочишь кому-то или сосешь, потому что, говоря откровенно, нимфоманское удовольствие получить трудно, когда колени упираются в пол, челюсть сводит, а стояк упирается в штаны, полностью игнорируемый. Это о бескорыстной отдаче, иррациональному, альтруистичному желанию сделать хорошо не себе, а кому-то. Если бы Феликс ему сосал или дрочил, он бы от этого кончил без рук. Но о Хенджине такого сказать нельзя. Ли дрожащими пальцами натягивает на себя нижнее белье со штанами, упирая стеклянный взгляд в потолок. Моргает. Онемение потихоньку сходит. Майка неприятно липнет к спине. Какой же пиздец. И что теперь с этим делать? Границы лопнули в обычный будничный день и теперь Феликсу грозит десять лет расстрела без права переписки, и он слишком в данный момент легко воспринимает эту мысль. Здорово он продержался пару недель. Здорово повыебывался. Вот и довыебывался, теперь лежит — хуй в конче, глаза на выкат. Как это воспринимать? Типа, секс без обязательств? Два животных в клетке, которые подружились снятием напряжения? Это с Джисоном у него секс без обязательств, настоящий, без притворств, свободный и легкий, а здесь не легко примерно ничего. Проще дело «Таман Шуд» разгадать, чем это. Потому что обсуждать Феликс произошедшее не собирается. Ему легче проигнорировать и позволить этому «быть», чем услышать «ты хотел трахаться, я хотел трахаться, так почему бы не потрахаться спокойно?» и не сдохнуть после такого. Потому что да, безусловно Феликс хотел Хенджина. Хотел так, как не хотел ни одного своего партнера, интрижку, любовника, первую любовь. Ли никогда не верил в феномен «первая любовь самая яркая». Да, чувства притупляются, первый опыт ты уже особо ни с кем не получишь ни в романтике, ни в касаниях, ни в сексе, и трястись ты так перед своими будущими возлюбленными не будешь, но в углу больницы просто возник Хенджин, дав понять, что сосали все твои «первые». Потому что так случается, когда ты просто видишь кого-то и думаешь «вот он, мой идеал, вот он, мой Бог, вот, ради кого колени сбивают в молитвах, вот, кому посвящают художественные выставки, о ком пишут книги и поэмы, кому предлагают всего себя». Ли может ворчать на характер Хенджина хоть до скончания времен. Проблема, одна из уже навалившегося множества, в том, что, считая демона идеалом, ему начинает нравиться и его внутренняя составляющая. Это насильное принятие всей его черноты. Конечно, Феликс его хочет, как тварь. А еще он хочет узнать, каково это, когда Дьявол обнимает крепко-крепко, когда улыбается искренне, интересуется его жизнью, составляет план свиданий. Детализировать это нельзя. Нельзя надумывать. Не демон виноват окажется в чужой боли, а феликсовы ожидания. Он может спросить у черта «ну и какого хера это было», расставит для себя все точки, не будет себя накручивать, но одна лишь задумка выкручивает его сердце. Феликс спрашивать не хочет. Блондин заставляет себя подняться спустя несколько долгих минут лежания, убирает все украшения, выкидывает ватки в мусорку, разносит вещи на журнальном столике по своим местам. Срывает желтую записку «wei wu wei» с горшка орхидеи, вглядываясь в чужой кривоватый почерк. И относит ее в спальню, бросая в металлическую коробочку из-под чая к восьми другим. Его архив, его копилка. В ванной Хенджин задерживается. Феликс выключает музыку, собирает с пола плед, укутывается в него. Плед прохладный. Тепла демона не осталось, но остался легкий пряный запах, напоминающий о наличие другого человека. Ли заматывается в кокон, вводя в поисковик нужный ему фильм, и просто терпеливо ждет, бродя в пледе по кухне. Находит старые сухарики, заваривает себе чай, тащаясь с ними к дивану, и лишь в этот момент дверь в ванную открывается. Феликс не спрашивает. Он умещается в уголке мягкой мебели с сухарями и небольшой кружкой ручной работы, говоря: — Сегодня «Молодые копы». — Из серии «приобщайся к классике»? — хмыкает Хван, проходя мимо консоли с телеком к окнам и холодильнику у них. Выискивает себе попить. — Это не классика, а прикол, — Феликс включает фильм, потому что еще заставка будет идти пару минут. Хенджин молча занимает другой угол дивана, и он не кажется таким уж непосредственным, как был до этого. Ли косится на него. Хван смыл весь макияж, но оставил в волосах заколки. Некоторые из них держатся на соплях. Феликс понимает с запозданием, что демон ему дрочил с ними, с пластырем на носу, стразами и розовым макияжем. Господи. Феликс и его тысяча и один фетиш. И каждый сходится на Хван Хенджине. — Что с лицом? — косится на демона блондин. — Дрочка не задалась? — Ага, — коротко. И почему же не задалась, трупоед? В чем проблема-то? Рука твоя не подходит, нужна чужая? Ли, сжав губы, помалкивает в тряпочку, и их пары глаз обращают свое внимание на телевизор. Казалось, ничего между ними не поменялось. Хенджин словно весь интерес к персоне Феликса потерял, а тот, даже с начавшимся фильмом, не выкидывает из головы произошедшее. Сука, рука демона была в его сперме. Он его трогал. Он искусал ему шею — Ли в зеркало не смотрел еще, обрадует себя завтра утром. А теперь виновник праздника просто сидит и пялится в телевизор. Хоть бы сказал что-то, подначил как-то, выплюнул что-то из своего рта, сказал: «Ну, звуки ты, конечно, в процессе издаешь странные, у меня чуть не упал» или «мне не понравилось, давай по новой». Хенджин расслабленно растекается по дивану, сосредотачиваясь на комедийном фильме, и Феликс понимает: ничего уже не будет как прежде. Ничего не вернется в норму, пока его кожа будет помнить о чужих руках, и это страшные мысли, это злые мысли, это кусачие мысли-оборотни, при свете луны обретающие свою истинную мощь. Ничего не изменится, пока в языке Хвана штанга, которую тот с непривычки катает между губ, как конфетку, играется с ней, а под его ключицами два симметричных прокола. Колечки в ушах иногда звенят. Ничего не наладится в жизни, пока Хенджин будет воровать напитки из холодильника, переводить продукты, пахнуть шоколадным гелем и шампунем, пока его усмешки будут щекотать глотку пухом, пока Феликс будет отхаркивать их вместе с кровью, зная, что это невозможно, что от них не избавиться, наглотавшись отбеливателя. Ими только плеваться. Ли, не моргая, смотрит фильм, и аппетит пропадает, чай его не согревает. — А, так вот, какой пиздец тебя ждет, — насмехается Хенджин, ибо по началу фильма два парня служат в полицейской академии. От армии недалеко ушли. Феликс молчит, и с ужасом понимает, что, возможно, все еще хуже, чем он думал.

***

Феликс находит записку на аквариуме со снующими туда-сюда рыбками, колышущими воду в свете мандаринового заката. Гуглит значение выведенного черной ручкой «meraki». Интернет говорит: делать что-то с душой, креативом, любовью… Ладно. Хорошо. Ли срывает записку, закидывает ее в коробку из-под чая и возвращается к зеркалу на стене своей спальни, разглядывая свое отражение. Лицо охвачено с самого утра звездами. Феликс начинает забывать, как оно выглядит без них. Иногда после душа он себя не узнает. В комнате пахнет ацетоном и лаком — Хенджин откопал в ящике черный. Теперь его ногти накрашены, а на некоторых выведены узоры. Блондин запомнил: две черные точки на указательных пальцах, одна длинная полоска на больших. Остальные залиты полностью. Телефон на столе начинает звонить. Феликс берет трубку, слыша голос Минхо. «Мы раньше будем, захватим Чонина с Сынмином и в магазин зайдем. Они хотят пиво, мы за соджу, — за заднем плане слышны причитания Джисона. — Точнее я. Ты?» Ли после клуба трезвенник — сказал бы он. — Без разницы, я и за пиво с соджу. Но мне оба с грейпфрутом. «Я помню». Феликс осматривает в зеркале багровые, сине-фиолетовые с примесью желтого засосы по всей шее, поджимая губы. Их больше, чем в прошлый раз. Один факт наличия «прошлого» раза поражает. Ли не фанат засосов. Для него они остались в далеком-далеком подростковом прошлом, но когда дело доходит до Хенджина… — Как погода? — интересуется Феликс. В их районе пока солнце. «Жопа». — Метеоролог. «Все, давай», — Минхо сбрасывает трубку, когда начинает ворчать на Джисона, и Феликс откидывает телефон на стол, с тревожностью осматривая шею. Феликс напялил серое большое худи с рисунком черного глаза. Оно скрывает отметки на ключицах, но шею нет. И водолазку никакую не надеть — умрет от духоты. Хенджин тем временем мирно валяется на скомканном пледе на кровати, лежит мирно на животе в черной оттягивающей майке, открывающей прекрасный вид на руки, торчащие ключицы с пирсингом, но, слава Богу, на нем какой-то бежевый просторный кардиган с коричневыми пуговками. Они помогают скрывать все безобразие. Иногда Феликсу хочется помолиться. — Господи, дай мне сил, — шепчет он одними губами в зеркало, ловя голос демона с ленцой: — Что ты там бормочешь? — Хенджин подпирает щеку, просматривая что-то в планшете. Лежит параллельно подушкам. Феликс видит его через зеркало. — Молитву, — Ли берет увлажняющий крем с полки, размазывая по всей шее. — Я слушаю, — усмехается Хван. — Господи, спаси и сохрани душу мою грешную, да избавь меня от сей скверны, ибо не ведаю я, что творить и куда отойти. И вот сошел ко мне Диавол; да возвратится же он в преисподнюю свою, а душа моя да внидется ко мне снова. — Вот это ты стелишь, — присвистывает Хенджин на услышанный монолог, покосившись на парня, который наносит спонжем тональным крем на шею. — Ты в священники не думал податься? — У меня родители безбожно верующие. — Так вот откуда привычка постоянно говорить «Господи», — Хван тыкает что-то на экране, но от диалога не отрывается. — Веришь в Бога? — Если Ада с Раем нет, то еще не значит, что Бога нет, — Феликс, честно говоря, так не считает. Не выработалось у него в религиозной семье слепого верования, а даже если бы и выработалось, то разбилось о встречу с демоном на двадцать пятом году жизни. — Бога мы еще своими глазами не видели. Смерть есть, души есть, мы есть, а Бога нет, — спокойно говорит Хенджин, и в его голосе проскальзывает снисходительное насмехательство. — Прискорбно, что ты молишься воображению, а не мне. Для тебя я — Бог. Феликс даже не спорит. Тут спорить не с чем. Если и вписывать кого-то в концепцию Всевышнего, так это только демонов. — Если ты — Бог, то хуево справляешься со своими обязанностями, — фыркает парень, берясь за консиллер, и если он ему не поможет, то ничего ему не поможет. — Ты еще не умер в аномалии, я прекрасно со своими обязанностями справляюсь. Вот за это можешь помолиться. — О, благодарствую, о, бессловесный, что дано мне вставать поутру, вкушать хлеб и питие, и созерцать лик твой придурошный, блять, — закатывает Феликс глаза, и Хван абсолютно спокойно кидает: — Спасибо, я кончил. Говори такое почаще, звездочка, — Хенджин смотрит в экран. — Родители, я так понял, о твоей любви к хуям не в курсе? — Хван разворачивает планшет в сторону Феликса, и тот через зеркало видит прокручивающееся видео на тридцать секунд. Блять. Блять. — Выруби, — припечатывает жестко Ли, скашивая заострившийся взгляд на демоне. — Неплохо целуетесь, — заглядывает в экран. На видео Феликс, тогда с короткими темными волосами, целуется с парнем взасос. — Это твой бывший? — Блять, я сказал вырубить, — Феликс оборачивается на демона. — Я не досмотрел, там еще пару видео, — продолжает гнуть свою линию Хенджин, и ноги Ли немеют вместе с руками. Он закручивает обратно консиллер, двинувшись к кровати. В груди селятся булыжники, и Феликс пока не может понять, была ли причина в содержании видео или же в том, что он не собирается позволить Хвану их увидеть. Он давно не заглядывал в планшет, он совершенно забыл, что в галерее может находиться. Ли пытается схватить гаджет, но Хенджин легко уворачивается, усаживаясь спиной на подушки. — Что за реакция? — с удивлением восклицает, отодвигая руку с планшетом дальше, чтобы парень не мог достать. — Отдай. — Страдаешь по бывшему? — изгибает Хван брови. — Нет, просто отдай, — Феликс протягивает руку, натянуто улыбаясь. Предупреждает: «Не трогай, я ядовитый». Хенджин сощуривается, затягивая зрительный контакт и спрашивая: — Что там? Порнуха? Ли молчит. Молчит слишком долго, пагубно, и Хван советует: — Лучше ответь правду. — Да. Тишина. — Причина нервозности? — Я на допросе? — выгибает бровь Феликс, начав нервничать. — М-м, — наигранная задумчивость длится пару секунд. — Да, пожалуй. Почему не хочешь, чтобы я смотрел? — Потому что, блять, не многие хотят, чтобы видели их порно, сука, — шипит Ли, терпеливо держа руку вытянутой, давая понять, что отступать не собирается. И Хенджину это видеть нельзя. Хенджину в первую очередь нельзя. Феликс после такого даже в глаза ему больше смотреть не сможет. — Может, я завидую. В воздухе вырисовывается знак вопроса и троеточие после него. — Ты согласился снять целое порно, но со мной… Ли моментально его перебивает: — Потому что люди склонны совершать долбанутые поступки, а потом за свое доверие расплачиваться, поэтому, трупоед, будь добр… — И как же ты расплачивался? Терпение взрывается. Красные полосы превращаются в бордовые и начинают изливаться кровью, когда Ли едко цедит: — Наверное, блять, позором на весь универ. Но Хенджин догоняет лишь отчасти, и самое худшее, что можно сейчас сделать, это пытаться ему объяснить очевидную абсолютно вещь, поэтому Феликс надеется, что демон просто допрет сам и перестанет задавать вопросы, отдав в руки планшет и позволив стереть эти видео с лица земли. Ли забыл о них, как забывают неинтересные тупорылые сны. — Ваше порно прислали всему университету? Господи. — Когда говоришь, что думаешь, то думай о том, что говоришь. — Я задел какую-то травму? — ползет бровь вверх. Шибко эмпатичным Хенджин не выглядит. Конечно, это же очевидно. Какая эмпатия у потустороннего существа — Феликса распотрошит маньяк, а он пальцем не двинет. Феликса собьет опять машина, а этот уебок глазом не моргнет. Он же мечтает о том, чтобы блондин побыстрее откинулся, позволив дальше волочить свое душепожирающее существование. — Если предательство любимого, угроза исключения, выговоры, унижения, стыд и тревожность считаются за травму, то, наверное, да, — слова у Феликса выходят какими-то тихими и никчемными, будто не из его рта вылезли, будто не его связками рождены. Будто их туда насильно затолкали и теперь вот приходится отплевываться. Но Ли задевает не это. Университет давно закончился, никто ему в спину не дышит, никто пальцем не тычет и никто никого не позорит порнушным скандалом. Задевает то, что Хенджин воспринимает это слишком спокойно и равнодушно. Злиться здесь не на что — демону не знакомы все эти чувства, ему вообще насрать, кто там кого сливает, и даже если бы он сам оказался на месте Феликса, навряд ли бы ударился в депрессию. Но злит это все равно. Хочется огреть Хвана по голове и сказать «кусок ты дерьма, хотя бы придай себе заинтересованный вид», но вид у Хенджина исключительно задумчивый. Будто он просто пытается прикинуть, плохо ли то, что он от Феликса услышал, или нет. И делает это по-своему. — Смог бы прожить это заново? Аномалия АЭС. Проживи свою жизнь с нуля или сдохни. Вот мерило Хенджина. У Ли мерило похлеще. — Смог бы заставить меня прожить это заново? Хенджин прищуривается. Попытка засчитана. — Пока не ответишь на мой вопрос, я не смогу ответить на твой, — демон не сдается. Феликсу все же надо было уйти в храм, обрадовать родителей. Агитировать «пойте Господу, верные Ему, возносите хвалу, вспоминая о Его святости!» или «Спасибо тебе за Твое Воскресение, за Твою кровь, пролитую за каждого из нас, мы воздаем славу. Сей день, подобно всем прочим, посвящаем Тебе…» Да уж, Ли очень славно бы извивался с крестом на шее под демоном. Наверное, если бы Феликс ему въебал, Бог бы его простил. — Если на кону стоит моя жизнь, то да, смог бы, — Ли вырывает из себя честность с корнями. — Ты не обычный человек, ты бы не забыл свою аномалию, — напоминает Хенджин, давая парню шанс передумать. — Смог бы, — стоит парень на своем, погружаясь взглядом в события своей жизни. — Есть вещи, которые хочется увидеть заново, даже несмотря на то, что и дерьма полно. Это неверный ответ. Феликс должен был сказать, что лучше убьется, чем проживет свою жизнь заново, но, думая о давлении родителей, повторном сексе на камеру, университетских унижениях и прочем скопе полного дерьма, Ли был бы не против вновь побывать заграницей, хоть его и таскали везде родители рано утром. Он бы заново познакомился с Джисоном, заново бы ржал над дерущимся с Крисом Минхо, докапывался бы до Чонина с Сынмином, заново бы встретил малиновый закат с Ханом на крыше. Есть вещи, которые нельзя запечатлеть, их можно только прожить. И лишь из-за этого он бы смог вытерпеть свою жизнь заново. Порой боль стоит того, чтобы жить. Хенджин спокойно протягивает ему планшет. Феликс спокойно его забирает. Стоит у кровати, стирая все видео теперь уже с концами, и возвращает демону. Шагает к зеркалу, возвращаясь к замазыванию засосов. — Ты не ответил на свой вопрос, — напоминает Ли, растушевывая консиллер. Хван мирно переворачивается на живот, тыкая по экрану планшета и скучающе растягивая: — Ответил. Славно. Ответ называется «додумай сам, составь мой портрет пазлами». Только пазлы раскиданы по всей квартире, ищи их сам. — Так что, страдаешь по бывшему? — Если не думать, то нет, — размыто отвечает Феликс, осматривая себя в зеркале. Такие штампы на шее не замазываются. Тут уже ничего не поможет. Тут уже полный пиздец. Все равно они слегка, но проглядывают через несколько слоев штукатурки. — Так не думай, — хмыкает Хенджин. Ли достает из полки китайскую шкатулку с украшениями, начиная в ней рыться. — Послушай, — пока еще терпеливо, — когда ты встречался с человеком, строил с ним будущее, любил его, просто «не думай» здесь не работает. — Вы разошлись из-за порнухи? — До нее, — Феликс останавливает внимание на широком черном чокере. Выглядит, конечно, ни в жару, ни в лужу, ни в пизду и ни в стужу, но в пожаре и хуй насос. Хотя бы внимание перетягивает и пару пятен закрывает. — Как раз после расставания он видео и слил, потому что я не вернулся к нему. — Да ты сердцеед, — усмехается Хенджин, взглянув на блондина, который застегивает украшение на шее перед зеркалом. — Он больной просто, — легко говорит Феликс, но легкости в ситуации нет ничерта. — Он был милым. Приятным, услужливым, нежным, доминирующим по-своему, в целом человеком, на которого я мог опереться, особенно в университетские времена, — блондин старается не погружаться в воспоминания, рассказывая лишь факты. Открывает косметичку, подкрашивая черным глаза в уголках и нижние веки, но не перегружая образ. Растушевывая. Чтоб выглядел, словно вчера пил и забыл умыться. — Это не набор «больного» человека, — Хенджин подпирает щеку, глядя на Феликса через зеркало. Яркие звезды идут в контраст с тенями. — Он тебя бил? — пытается угадать. — Нет. Но он просто больной и все, — Ли как-то не горит желанием вдаваться в подробности. — Договаривай, — демон против. Удивительно, что он проявляет заинтересованность. — Ты не поймешь. — Я не настолько ужасен в понимании людей, — закатывает Хенджин глаза. — Он психологически насиловал? — Почти, — Феликс ведет плечом, будто сбрасывая с себя старое время. — Типа, он был одержим мной. В плохом смысле. И я нормально к этому относился, потому что сам не назову себя стабильным, — решает выразиться помягче. — Это была обоюдная зависимость, но он начал переходить границы в своей агрессивности. Это уже не напоминало обычные отношения между любящими людьми, а больше попытку привязать меня к себе. Короче, он не видел разницы между тем, что мне нравится в его одержимости, а что — нет. Он просто хотел меня целиком и полностью. — Целая романтическая дорама, — хмыкает Хенджин. Кажется, они впервые говорят о чем-то менее будничном. Из прудика сразу в океан. — Из «романтической» она превратилась в «ужасы», когда он избил Джисона и сдал его ментам, а нам пришлось его отмазывать, — припечатывает жестче. — Он поднасрал и остальным, но ему больше всего. — Потому что на тот момент вы уже спали? — Мы спим лет с двадцати. Я никогда не говорил бывшему об этом, да и смысла не видел, потому что вряд ли даже обычные люди поймут, что я сплю со своим другом и не влюблен в него. Разумеется, мы с Джисоном не спали, пока я был в отношениях, это само собой. Скорее всего, Рахен узнал об этом из слухов или от кого-то из одногруппников, потому что некоторые были в курсе. Телефон на столе звонит. Феликс врубает динамик, продолжая краситься. «Мы скоро будем». И сбрасывает. Минхо… — Из-за этого ты его бросил? Ли неоднозначно тянет: — Ну… Нет, даже не из-за этого. Я же сказал, что это были созависимые отношения. Мы срались и разговаривали, вроде все друг другу объяснили, он слезно извинился и передо мной и перед Джисоном, дал денег даже в качестве компенсации. Он пытался спокойно относиться к моим друзьям, но жажда мной обладать нарастала сильнее из-за этого. Я могу это понять. Это словно сдерживать на цепи бешеную псину. — Какая-то у вас запутанная история, — Хенджин перекатывается набок, полностью сконцентрировав внимание на рассказе Феликса. Выглядит хмуро-задумчивым. Пытается понять. — Друзьям нормально было, что ты в этом варился? — Они ничего не знали. Я перестал рассказывать подробности наших отношений и говорил только хорошее, но они помнили, что, когда я только начинал замечать какие-то странности в Рахене, я говорил им об этом. Конечно, ситуация с избиением повергла всех в шок, — Феликс не хочет даже мысленно возвращаться к этому. Потому что ему стыдно до сих пор, что из-за своей любви и зависимости он простил парню даже это. Но забыть и простить — разные вещи. — Я продолжал отношения, но это было тяжело. Я скорее начал его бояться и бояться того, что он может сделать со мной и с друзьями, если я решу расстаться. — Но продолжал его любить? — Да, — выходит слабо. Проклятие Феликса — его чувства. То, что его погубит. — И за что же ты его разлюбил, раз расстался? — Я его не разлюбил. Я просто расстался, потому что головой понимал, что это необходимо, — блондин мрачнеет. — Мне потребовалось рассказать абсолютно все друзьям, чтобы они мне помогли. Если бы не они, — Феликс усмехается, но фразу свою не продолжает, забывая, что с чуткостью у Хенджина бывают проблемы. Тот выгибает бровь. — Если бы не они?.. — Я их просто очень люблю, — Феликс возвращает обратно кисточки, захлопывает палетку с тенями и оборачивается на демона, улыбнувшись. — Я заметил, — усмехается в ответ Хенджин беззлобно. — И долго вся ваша непонятная ебанистика длилась? — Два года. Выходит приговором. Два года отсидки, а не отношений. — После него… — начинает Хван, и Феликс его обрывает: — Нет, ни с кем не встречался. Отношения — это что-то болезненное. Любви без боли не бывает. Не для Феликса, не для его чувств, не для его зависимости, нитями тянувшейся к объекту воздыхания. Руки его холодеют. Ли смотрит на Хенджина, который почему-то свалился на него, а не в канализацию, и холод дырявит не только конечности. Феликс не избегающий человек, но… В дверь раздается звонок. Долгий, протяжный. — Мне быть невидимым? — догадывается Хенджин, откладывая планшет на кровать. Говорит без заминок, но недовольство волной проходится по нему. — А у тебя другой был вариант? — фыркает Феликс, шагнув в коридор. Хван лениво плетется вслед за ним, не выказывая воодушевления. Его настроение скрывается, как солнце за тучными облаками, когда блондин открывает дверь. Первое, что он видит, — два гремящих пакета с пивом в руках Джисона. В руках Чонина в подмокшей джинсовке и черными волосами, пакет с соджу. — Вот это вы хозяюшки, — усмехается Феликс, пропуская парней внутрь. — Они разбили в магазине бутылку, — припечатывает Минхо, проходя вслед за Ханом, который, разувшись и скинув ветровку куда-то на пол, потому что ему вообще насрать, где его вещи, проходит на кухню-гостиную. — Еды нет, — Сынмин с каштановыми волосами, постоянно будто заебанный всей этой жизнью, горестно хлопает Ли по плечу, задержав касание. — Ты как? — В норме, — кивает Феликс. — Чан с Чанбином задержатся? — Они закончили с работой, поэтому едут, — поясняет Ким, осматривая Феликса с головы до ног, оценивая масштаб аварии, но последствий никаких не находит. — Надеюсь, их, блять, по дороге зарежут, — цедит Чонин, стаскивая ботинки. — Потому что я окуну Чанбина ебалом в унитаз. Надеюсь, он у тебя работает. — Нет, учится, — закатывает Феликс глаза, захлопнув входную дверь. Ян Чонин был… Интересным человеком. Лающим и порой кусающим. Что в студенческие годы, что сейчас, колким он был всегда, но с подачки Сынмина порой язык свой прикусывал, дабы лишний раз в лицо не прилетело. Агрессивные потоки брани лились из него заместо человеческой речи, а «спасибо» с успехом было заменено на «пошел нахуй, пидор». Иногда им всем кажется, что на сеансе татуировок Чонин работает, только запихнув кляп в рот клиентов. Чтобы орали поменьше. На трахее его, вдоль всей шеи, жирным шрифтом выбито «BITE». Целовать только на свой страх и риск, но смелые находятся. В их компании Феликс уважает только девушку Яна, и все до сих пор задаются вопросом, как малышка старше своего парня на четыре года, с клубничными щеками и губами, рюшками на бретелях и длинными узорчатыми ноготочками, его терпит, но после знакомства с ней прокрались подозрительные мысли о том, что в ней черти водятся. Чертями были три столпа: бордовая от шлепков задница, тяжелый металл и безграничная любовь. Казалось, она пропускает мимо ушей абсолютно все колкости своего парня, пока тот мажет ей губы клубникой. В общем, это что-то вроде контрастной идиллии, от которой можно уехать в больницу с диабетом. Чонин бьет татуировки и целует ее мягкие щеки, а она губами мажет по «BITE» без риска быть тронутой даже пальцем. Чонин с Минхо были теми, кто сломал Рахену ребра. Короче, Феликсу Чонин нравился всегда. Еще больше он нравился разве что Чанбину, который, лезя к младшему, с каждым разом все больше рисковал своими костями. Ян лает, но кусает редко. — Я скоро подарю тебе книгу «Давай дружить», — бросает Сынмин в спину друга. — Тебе стоит улучшить навыки. — Мы можем скинуться на нее по пятерке, — Джисон расставляет на столе бутылки с алкоголем, а другие, которые на будущее, оставляет на полу за диваном. — Я ее продам и получу тридцатку, — сразу отрезает Чонин. — Уебок, — Хан врубает телевизор, но фильм пока не включает, хотя цель наметана. Сынмин тем временем пока стоит в коридоре, пользуясь тем, что друзья не обращают на них внимания, и Ким приближается ближе к другу, поддев краем пальца чокер на шее. — Это что? — шепчет. — Молчи, — тут же говорит Феликс, но подразумевает друзей. Не говори им. Не вздумай. Сынмин напряженно разглядывает мутные засосы на шее, которые помогают скрыть только тени дома, чокер и худи. Тоналка старалась, как могла. — Так расскажи ему, — Хенджин облокачивается на косяк открытого проема спальни, наблюдая за диалогом парней. Феликса чуть не передергивает. — Это же не… — начинает хмуро Сынмин. Ли тут же, качнув головой, успокаивает его: — Нет, нет, конечно, нет. — Да у всех психологическая травма после твоего бывшего, — присвистывает Хенджин, сложив на груди руки. Феликс молча умоляет его уже заткнуться. — Я потом поясню, — шепчет Ли, и Сынмин все же кивает, отступая от парня. Они идут к друзьям, начиная шуршать пакетами. —…Она мне ебать мозг начала в восемь утра, это без комментариев вообще, мне ей хотелось ответить «ой, иди нахуй со своими переделываниями, хавай, что дают, ценительница херова», — Джисон взмахивает руками, задевая бутылку соджу. Минхо вовремя ее ловит. — Она платит нормально, поэтому рот закрой и делай, что просят, — спокойно говорит Ли. — Зарплата не компенсирует потраченных на нее нервов, — это Хан все о заказчице. Минхо и Чонин одновременно говорят: — Компенсирует. — Капиталисты, — фыркает Джисон. Спустя минут восемь дополнительных возмущений, когда весь алкоголь на своих места и для особо привередливых стоят стаканы (Сынмин и Минхо, они любят мешать алкоголь), в дверь звонят. Судя по начавшему накрапывать дождю, улыбки Феликса не встретят, но Чанбин трясет черным зонтом. Ладно, не промокли. — На пол не капай, — морщится блондин. Что Крис, что Чанбин, как оно обычно и случается, в белых рубашках и брюках. Только на первом пальто, а на втором легкая куртка. — Где мой ненаглядный? — проходит Со внутрь квартиры, разуваясь. — Блять, не подпускайте ко мне этого плешивого обрыгана, — тут же ощетинивается Чонин, отступая по другую сторону дивана, дальше от прихожей. Феликс с усмешкой наблюдает за парнями, которые создают беспорядочный шум. — Тебе терпеть меня несколько дней в поездке! — орет Чанбин на всю квартиру. Крис морщится. — Я сдам билеты, — Чонин хватает со стола пиво, открыв его одним легким движением, но пена начинает выливаться за края, капая на пол. — Мелюзга, я тебя похороню, — тут же предупреждает Феликс, и под его надзором Ян бредет к тряпке у раковины, чтобы вытереть лужу. — Да не пизди, я не тупой. Это была ошибка Чонина — развернуться к прихожей спиной. Потому что сзади его крепко за талию обнимает Чанбин, и из его хватки не выбираются живым, а пиво разлить брюнет не может и потому орет: — Блять, просто уберите его от меня к херам собачьим, иначе я эту банку вобью ему в голову! — Они такие романтичные, — Джисон делает пару фоток улыбающегося во всю ширь Чанбина, который обхватывает друга, как подушку. — Прямо сейчас мы наблюдаем, как Чонин стремится отстраниться от любви своего мужа, словно монах, пытающийся отпустить тяжелый мешок с рисом, который сам же и набил. Отказывается выполнять супружеский долг, и в этом отказе скрыта великая пустота, а сам мастер бы сказал: «Коль рука не подает чаю, чашка останется пустой, но кто знает, не ищет ли она прохладу в тени?» — дикторским монотонным голосом глаголит Крис, словно презентует на конференции новый продукт, и Ян шипит на него: — Что за хуйню ты вообще мелешь? Сука, отцепись от меня… — Это издержки профессии, — любовно лепечет Чанбин, цомкнув парня в затылок, из-за чего тот съеживается. Тогда уже Феликс, схватив банку пива, стопорит парней: — Все-все, пусти его, иначе разлитое пиво будешь тереть сам. — Мы сегодня смотрим «После». Предлагаю осилить хотя бы первую часть, — щелкает Джисон пультом, развалившись на диване и закинув руку на плечо Сынмина. — Тебя еще не тошнит от него? — Минхо осматривает холодильник, проверяя на наличие еды. К сожалению, ничего из готового нет. — Это мой любимый фильм, — в защиту говорит Хан. — Надо было купить водку. — Я не слышал о нем, — честно заявляет Сынмин. — Это было на счастье, — Минхо воодушевленным не выглядит. Намешивает в стакане пиво и соджу, усаживаясь на диван подле Джисона, пока Чонин с Чанбином никак не могут успокоиться, и тут Ким вдруг заявляет с ничего: — Я, кстати, встречаться начал. — Что? — Крис выпячивает глаза первым. На время в помещении виснет тишина, и лишь Минхо мирно гремит бутылками, делая сладостный глоток пойла. Чонин, отпихнув, наконец, от себя Чанбина, стирает наваждение друзей: — Да там херня полнейшая, она ему мозги выебет и они разойдутся. — Она нормальная, — Сынмин оборачивается назад, и Ян его передразнивает, скривившись: — «Он-на н-нормальная». Она занимается страйкболом, тебя трахнут в жопу пневматом, заодно еще и мозги. Ты в курсе, какой там контингент? Твою малышку мужики за сорок по кругу… — Он прав, кстати, — поднимает указательный палец Минхо, добавив холодно: — Сынмин, без обид. — У вас слишком предвзятое отношение, — фыркает Ким, и Джисон похлопывает его по плечу, успокаивая: — Зато какая у нее должна быть задница… — Замолчите, я поэтому вам ничего и не хотел рассказывать. — Про задницы от тебя слышать странно, — подмечает Крис, усаживаясь на ковре в ногах у троих парней. Открывает банку вишневого пива. Джисон пихает его в плечо ступней. — Тебе, зай, только о них слышать и остается. Минхо на этот подъеб усмехается. — Мне сам ангел дал, геи в Корее в минусе, но даже мне больше везет, чем тебе с девками, — продолжает наседать Джисон, и Феликс, опирающийся плечом на угол стены своей комнаты, наконец, подает голос: — Ты не говорил, что вы переспали. Хан вытягивает язык, улыбаясь и кивая похабно: — Пупсик, я тебе такое расскажу, это пиздец, он конченый… — Ангел — это пацан какой-то? — Чанбин складывает руки на спинке дивана за парнями. Чонин усаживается на другой край дивана, отпивая пиво. — Да, они в клубе познакомились, когда мы пили, — поясняет Феликс, и Со переключает внимание на блондина. — Он хорош? — Он охуителен, говорю, вот без пизды падший ангел, — Джисон задирает голову на друга, но тот хватает его за голову, вернув обратно к телевизору и кинув: — Твоему вкусу здесь никто не доверяет. — Вкусу Феликса я бы тоже не доверял, — фыркает Хан. Минхо вновь усмехается. Подъеб про бывшего тоже хороший. — Нет, он правда очень красив, — честно говорит Феликс. — Он милый, с пошлинкой, миниатюрный, на японца чем-то похож, прямо полностью во вкусе Джисона. — Теперь верю, — кивает Чанбин. — Фотка есть? — У него мама японка, — говорит Джисон, залезая в телефон. — Я тебе щас инсту покажу, честно, он просто бомба. — Тебе он нравится? — оборачивается на него Крис. Вопрос был спорным. — Не, я разобью ему сердце, — Хан говорит это не с тяжестью. Он лепечет легкостью и свободой, констатацией факта, девизом своей жизни и стремится свои слова пояснить: — Не в том плане, что я планирую, а в том, что если начну встречаться, то тогда разобью сердце. Он прямо очень чувствительный и эмоциональный, чересчур. Он меня не потянет. Феликс с легкой улыбкой наблюдает за друзьями издалека. Романтика, конечно, тема для всех по-своему губительная, интересная и захватывающая, потому что приходится в такие моменты мусолить абсолютно каждого. Цель всегда преследуется одна — помочь в потугах любовных, оценить да дать совет. По мнению Минхо и Чонина, еще и сломать хребет, если подвернется случай. Но если Ян хотя бы мирный в отношение чужого дерьмового выбора женщин, то Минхо ебал всех без разбора. Его подпускать можно лишь на свой страх и риск, подписанием смертного приговора. Им всем в свое время пришлось вправлять мозги Чонину, который от своей клубничной ненаглядной морозился полгода, и Феликс помнит тот момент, когда, нажравшись, друг бился в истерике у холодильника, уверяя всех вокруг, какой он законченное дерьмо и такая девушка с ним быть не должна. С Джисоном ситуация постоянно одна и та же, с Минхо априори темы любви не поднимались, и единственное, чем все интересовались, это людьми, с которыми Ли мог переспать, потому что всем было важно узнать, что его могло цеплять настолько сильно. Коленки красивые, может, или уши. У парня такие любопытные разбросы параметров внешности были. Сынмин влюблялся часто, неглубоко и плохо, но, на общее счастье, страдал после этого недолго. Крис был главным неудачником, которого все сливали, потому что перед девушками он от нервов иногда выдавал такую херню, что после этого вторых свиданий не было, а в единственных его длительных отношениях ему изменили. Чанбин постоянно говорил, что ему надо взять себя в руки и не молоть дерьма, и, честно, к советам Со прислушиваться было жизненной необходимостью, ибо он один из немногих, у кого в отношениях с возлюбленной все прекрасно. Они вместе лет так с двадцати и копят на свадьбу. Чонина можно тоже материть на чем свет стоит, но его отношения длиной в три года гораздо успешнее, чем вся личная жизнь друзей вместе взятая, но вот советчик из него так себе. Такие советы, которые раздает он, нельзя ни на ком применять, не говоря уже о партнерах. «Скажи, что ты хочешь ее оттрахать, как порнозвезду». На вопрос о том, сработала ли эта фраза хоть раз в его жизни, он ответил великолепное «да». Все сочли его девушку, которую он поимел на первом же свидании, сначала идиоткой, но после героиней, ибо, чтобы повестись на такого уебана, нужны лишь слабоумие и отвага. По мнению Феликса, у них самая романтичная история любви. По ним лишь фильм снимать. Называется «Как Чонин потрахался с милашкой, та прицепились к нему, а он втюрился, развел сам драму и страдал». Хэппи энд. Сам он таким похвастаться не может. От его истории любви у всех остались травмы и не только психологические, оттого внимание конкретно к его личной жизни у всех не просто трепетное, а военное. Про легкие интрижки на пару ночей все в курсе, да и до чего-то серьезного больше дело не доходило, но даже тогда парни напрягались. Джисон в виду своего спокойного внутреннего характера, хоть и пострадал в свое время сильнее всех, относится до сих пор к любовным похождениям друга с простотой, уверенный, что, если что-то пойдет не так, он сможет заметить это первым. Непропитый опыт. Остальные, знающие об одержимости Феликса людьми, напрягаются сильнее. Чонин с Минхо же напрягают руки и сжимают их в кулаки. Ли осуждать их не может, повод у всех есть гигантский. — Ну вы все и долбоебы, — выдыхает Чанбин. Прав во всем. Чонин поднимает вверх банку пива, кивнув. — Согласен, — и выпивает за всеобщее здоровье. — Мы что-то жрать будем готовить? — вмешивается Джисон, стрельнув глазками в Феликса. Тот указывает на себя пальцем, мол, ты серьезно это сейчас? — Ты в моем доме и еще хочешь, чтобы я тебе готовил? — Я могу приготовить поесть, если так горит. Вот он, момент, когда сердце останавливается. Сначала Ли кажется это очередным невидимым вмешательством, но, глядя на замолчавших друзей, до него быстро доходит, что этот непосредственный вопрос Хенджина слышали абсолютно все. Феликса размазывает, как бедное сбитое животное по асфальту, как случайно передавленную колесами змею, и он сглатывает ком в горле, надеясь не блевануть себе под ноги. Извините, друзья, в моей квартире живет паршивая псина и она не поддается тренировке. Пора ее усыпить.