Пижама с лисятами

Когда за стеной стихает последний надломленный стон, Нил закрывает глаза. Однако, чем истощеннее становится его тело изо дня в день, тем, вопреки всякой логике, острее и невыносимее становится бессонница. Даже с наступлением тишины он не может уснуть. Порочный круг, из которого нет выхода. От этого бессилия хочется биться головой об стену. — Ники, — зовёт он в тишине комнаты. Но Хэммик уже спит без задних ног. Что ж. Придётся попробовать решить эту проблему в одиночку, хоть Нил и понятия не имеет, где Кэсс держит аптечку. Он слышал, что снотворные нужно подбирать индивидуально и что если они не подойдут, наутро будешь чувствовать себя ещё большим развалюхой. Но он готов рискнуть. Измученное тело поднимается с кровати. Босые ноги ступают по пыльному деревянному полу. Стараясь не издавать ни звука, Нил выходит в коридор, спускается по скрипучей лестнице и замирает на пороге кухни. — Что ты… — начинает он, но обрывает себя. Они с Эндрю и так сказали друг другу сегодня больше, чем за все месяцы вынужденного соседства. Пытаясь игнорировать фигуру, сидящую в темноте за столом, Нил проходит к столешнице. Втыкает в розетку криво прилеплённую Ники на прошлой неделе светодиодную ленту, протянутую вдоль шкафчиков, смахивает со столешницы таракана и начинает рыскать по шкафам в поисках аптечки. В процессе он не выдерживает и тихо матерится под нос. Наконец, находит. Картонная коробка, легкая, подозрительно легкая. Он открывает ее и замирает: внутри лишь ибупрофен и проклятый прозак. — Дерьмо, — шипит он, сжимая картонную коробку аптечки. Если бы не ебаный зритель в лице самого странного из сводных братьев, Нил бы осел на пол и тихонько взвыл. Просто чтобы сбросить это давящее бешенство. Ебаный Эндрю. К чёрту. Он швыряет аптечку обратно в шкаф и идет к холодильнику, выдергивая оттуда сыр, ветчину, булку. — Будешь? — бросает в пространство. Ответом — тишина. Нил пожимает плечами и делает два сэндвича. Нарезает, укладывает, раскладывает по тарелкам. Свет от синей диодной ленты едва борется с мраком. В отчаянии Нил щелкает выключателем. И замирает. Почему с Эндрю всегда так? Пусть тот думает о нем что угодно, но Нил снова не может отвести глаз: плечи ссутулены, на шее — свежая россыпь синяков и засосов. Рот приоткрыт, словно не хватает воздуха. Кожа фарфорово-белая, почти прозрачная. И опять это его лицо. Пустое, отсутствующее, будто человека внутри и нет. — Эй, — тихо зовет Нил. Эндрю медленно поворачивает голову. Взгляд скользит, не цепляясь. — Ты в порядке? — Нил пододвигает тарелку. — Ешь. Брови Эндрю едва ползут вверх. Нил не понимает, зачем это делает. Эта дурацкая, неуместная забота — как бельмо на глазу в этой грязной кухне. Но он подталкивает тарелку еще на сантиметр. Сам он откусывает кусок, а Эндрю просто смотрит на еду. И тут Нила осеняет. Черт. Если он сделает это, это уже будет слишком. Переход черты. Но он все равно встает, будто им кто-то управляет. Берет нож и вилку, обходит стол. Останавливается за спиной у Эндрю и начинает резать его сэндвич на маленькие, ровные кубики. — Ты ведь только так и ешь, да? Это… типа, РПП? — Он не ждет ответа. — Извини. Не разбираюсь. Просто в приюте девочки так делали. После голодовок им было тяжело глотать. Это оно, да? Эндрю молчит. Нил заканчивает. На тарелке — аккуратная пирамидка из бутербродных кубиков. Только тогда Эндрю двигается. Его рука — крепкая, но с мелкой дрожью — берет вилку. Накалывает один кубик. Подносит ко рту. Процесс выглядит почти ритуально. — Почему не спишь? — спрашивает Нил, когда тарелка почти пуста. — А ты? — наконец подаёт тот тихий, чуть простуженный голос. Уже отчаявшись услышать хоть что-то, Нил резко выпрямляется. Он понятия не имеет, куда из него выветрилась вся злость на Эндрю, пока они перекусывают в тишине этой никогда не замолкающей кухни. Странным образом, Эндрю сейчас вызывает какие-угодно другие эмоции. Среди них есть, например, жалость. Ещё желание выяснить про него хоть что-то. Хоть одну причину, по которой Миньярд каждый день выбирает жить свою жизнь так нелепо и гадко. — Потому что мне мешают звуки секса. За ужином пришлось слукавить. Чтобы Кэсс не узнала про вас. — У Кэсс нет снотворного. — Я уже понял. И… то есть тебя ничего не напрягает? — А должно? — Ты мешаешь. — О, Нил. От такого незатейливого ответа Нил теряется. — Ты… и как ты можешь соглашаться на такое? — слова вылетают прежде, чем он успевает их обдумать. — Неужели в школе не нашлось ни одного гребаного парня, который бы не был похож на ебаную грубую обезьяну? Это же… Это просто мерзко, мерзко, мерзко, мерзко, мерзко!!! Чёрт возьми, Дрейк. Одно воспоминание о Дрейке — и ярость накрывает с головой, горячая и слепая. Проблемы с контролем гнева из-за нехватки витаминов и хреновых генов дают о себе знать. Рико, лишь завидев блеск злости в его глазах, уже перевернул бы этот гребаный стол, сорвав с него дешёвую клеёнку и порвав на куски — так же, как и Нила следом за ней. Ники бы тоже начал возмущаться, а затем извиняться, обоссавшись от страха, если бы Нил сделал хотя бы шаг вперёд. Кэвин включил бы свой льдистый командирский тон, и, делая вид, что его коленки не трясутся, призвал бы угомониться и подумать о предстоящем сезоне. Аарон бы уже орал как резаный. А Эндрю просто, блять, сидит и смотрит! И потом он, блять, просто говорит: — Ты правда думаешь, что это — по моей воле? Внутри у Нила все обрывается. Тревога, дремавшая где-то в глубине, выстреливает вверх, сковывая мышцы. Он сглатывает комок в горле, пытаясь протолкнуть обратно вспененную смесь из ужаса и отвращения. — Эндрю… Повисает молчание. Даже ветер за окном стихает, и становится так мучительно тихо, что Нил слышит, как перебирает по полу крошечными лапками жирный таракан, которого он недавно стряхнул со столешницы. — Ты, видимо, считал меня совсем конченым придурком? Шлюхой, да, Нил? Или как там тебя называет Ники? «Малышка Нил»? И тогда на его лице появляется улыбка. Нескладная, неестественная, словно мышцы забыли, как это делать. И от этого — жуткая. — Т-ты… эм… тебе нужна помощь с этим? — выдавливает из себя Нил. — А что ты сделаешь, малышка Нил? Что ты сделаешь, если даже я не могу ничего сделать? Нил, оглядев болезненно-бледного паренька перед собой, нисколько не уязвляется от того, что в нем усомнились. Вряд ли он вообще после услышанного способен испытывать обиду на этого человека. Он нервно делает глубокий вдох, преисполненный решимости подвигается так близко, что их коленки почти соприкасаются. Омерзение подкатывает к горлу. — Например, убью его. С губ Эндрю срывается короткий, сухой смешок. Потом ещё один. А потом он смеется уже по-настоящему — громко, истерично, заливисто, давясь и хватая ртом воздух. — Да я же пошутил! — выкрикивает он сквозь хохот. — Видел бы ты свое лицо! И в эту секунду Нил хочет убить уже не Дрейка. — Ты совсем ебанутый?! Да пошел ты! — Нил вскакивает, опрокидывая стул. — Думаю, наши с Дрэйком звуки любви вполне доходчиво дали тебе понять, что у нас всё взаимно. Кстати, ты девственник? М-м-м, так и знал. Попроси Ники, тебе понравится! Знаешь, у него огромный член, я видел! Нил уже топает по ступенькам, наплевав на сон остальных членов семьи, пока Эндрю, оказавшийся ещё более морально уродливой копией своего братца, продолжает выкрикивать ему в спину всякое дерьмо. Долбаный придурок. — Ты опять поссорился с Аароном? — сонно мямлит Ники, когда Нил заходит в комнату и хлопает дверью. — Мне казалось, он кричал на первом этаже. — Ага, — зло плюхается на кровать и решает, что больше вообще не заговорит ни с кем в этом доме. Где-то в коридоре раздаются ещё шаги. Вероятно, они перебудили вообще всех. Пусть Эндрю сам с этим и разбирается. Мерзость. Просто ёбаная мерзость.