Пижама с лисятами

Эндрю ходил к психологу уже две недели, но, честно говоря, Нил не замечал особой разницы. Он сопровождал его каждый раз, пропустив лишь один, когда пришлось встретиться с человеком матери, чтобы снять часть денег. Это было опасно, рискованно и выматывающе. В тот день он не пошел в школу, с утра сел на автобус до Балтимора и по оставленным Мэри зашифрованным координатам нашёл походивший на адвокатскую контору офис, запрятанный среди пестрых витрин. Мужчина солидного вида с полчаса разглядывал его с приподнятой бровью, пока Нил, собрав все силы ума, убеждал того, что в свои шестнадцать ему можно доверять. Огромную роль сыграло сходство с его знаменитым кровожадным отцом, благодаря деятельности которого у Нила теперь и водились эти деньги. Сегодня, четыре дня спустя, Нил снова прогуливает школу, но по более простой причине. Его попросил Эндрю. Эндрю не объяснил зачем, да, откровенно говоря, объяснения и не требовались. Нил согласился не раздумывая. Парень крепко зажмуривается от этих мыслей. Слишком трудно разбираться в них для этого ленивого утра, для этих бледных лучей, что пробиваются сквозь мутные стёкла комнаты Миньярдов и теперь веером расходятся по стенам, полу и потолку. Часть лучей играет на щеке Эндрю. Нил неотрывно следит за этим. И жадно впитывает каждое слово. — Мне нравится криминология, например. Литература, хотя я ненавижу читать, а ещё ненавижу грёбаные библиотеки. Это странно. Немецкий язык. С ним меня познакомил Ники. Я думаю, он очень поэтичный, и то, как грубо он звучит, создаёт этот диссонанс… Моему мозгу почему-то кажется это красивым. Тупица Аарон и придурок Ники считают так же. Думаю, меня это бесит, и я испытываю что-то вроде ревности к немецкому. Вообще я законченный гуманитарий, — неторопливо отвечает Эндрю на вопрос о своих увлечениях. — Я тоже разбираюсь в языках, но для меня они всегда были скорее инструментом выживания, чем чем-то красивым. Очень интересно взглянуть на это твоими глазами… Так, значит, точные науки тебе даются трудно? Если да, я могу помогать с математикой и физикой. — Мне нормально даётся дурацкая математика. Просто я считаю её пустой и бездушной, как и твоё экси. — Экси не пустое… — собирается возразить Нил, но собеседник хватает подушку и швыряет ему в лицо. Намёк понят. Они растянулись на кровати Эндрю. Дома никого, даже безработная Кэсс куда-то свалила, и ребята позволяют себе говорить в полный голос. На Миньярде снова его глупая пижама, выстиранная, благоухающая лавандовым кондиционером. Нил получает щелбан, когда его ловят на слишком долгом взгляде, и это смешит. — Ого, ты умеешь смеяться не как конченый маньяк. — А ты умеешь вести себя не как конченый… — Как конченый кто? — Эндрю придвигается ближе, в светло-карих глазах пляшут смешинки. — Думаю, сюда подойдёт целая орава слов и на английском, и на немецком. Кевин, кстати, неплохо говорит по-французски. Попрошу его помочь. — Не удивлюсь, если этот твой Кевин умеет ещё кучу бесполезных вещей. Долбаный задрот. Ты в курсе, что учитель по истории вечно приводит нам его в пример как суперумного чувака? Каждый раз пробирает. — А разве ты не задрот? — улыбается Нил. — Посмотри, сколько задротских вещей ты назвал. Криминология. Поэзия. Кто вообще в нашем возрасте таким увлекается? Я лишь спросил, чем ты интересуешься, а ты не мог остановиться минут двадцать. Это называется «задротство». Ай! Он сгинается от крепкого тычка под ребра, но продолжает смеяться. Эндрю порывается ткнуть его ещё раз, и ещё, вынуждая непрерывно отбиваться. — А ты, смотрю, питаешь слабость к задротам! В ответ Нил распаляется настолько, что полностью забывается в этой кроватной возне. Подушки летят на пол, покрывало сбивается, перед глазами чужие руки, щиколотки, коленки, взъерошенные волосы, частое дыхание, смешки и шуточные оскорбления. Кровь приливает к лицу и сердцу, заставляя его бешено биться, когда Эндрю с неожиданной силой сцепляет руки Нила на груди, не оставляя шанса выкарабкаться. Победно усмехаясь, он восседает сверху, и тогда Нил прибегает к последнему коварству — вгрызается зубами ему в предплечье. — Ах ты сучий уродец! — Миньярд подпрыгивает, выбивая своим весом остатки дыхания, и не менее острые клыки впиваются Нилу прямо в щёку. — Господи, Эндрю! Мать твою, больно же! — высвободившись, он впечатывается ладонью Эндрю в лицо, и боль пронзает уже пальцы. — Кусаешь кормящую руку?! Эндрю наконец замирает, заполошно дышит. Светлая чёлка намокла от пота и прилипла ко лбу, щёки налились краской. Нил уверен, что выглядит не лучше. Вновь не может сдержать смех. — Кстати об этом, — заговаривает Эндрю, — Я есть хочу. — Ну так слезь с меня! Чудом не споткнувшись на ступеньках, они сталкиваются в проходе кухни, снова сжимая друг друга в щекочущих тисках. Эндрю первым добирается до холодильника. От курения и отсутствия спорта в том количестве, что в жизни Нила, он запыхался и раскраснелся ещё пуще. Поднимается на цыпочки, шарит рукой в холодильнике, бросает на стол первое, до чего дотягивается. Следом ворует спрятанную Дрейком банку светлого пива и пяткой захлопывает дверцу. Шипящий звук и потрясающий аромат солода. Жадный глоток. Нил тоже тянется. Освежающе до кончиков пальцев. — Не боишься обносить его запасы? — Сейчас мне плевать. — Думаешь, он не заметит? Эндрю протягивает влажный от конденсата палец к губам Нила в просьбе помолчать. — Не хочу. Думать ни о ком из них сейчас. Ни о Дрейке, ни о Кэсс, ни о Бетси… Ни о ком. Мы только и делаем, что обсуждаем их, Нил. Хочу говорить о тебе и твоей математике. Или о твоих бегах с мамой. Обо всём, что касается тебя, кроме, конечно же, экси и идиотского Кевина Дэя. Не глядя, Нил нашаривает на столе то, что Эндрю туда бросил. Кажется, это сухарики, приготовленные Дрейком на закуску. Не разрывая взгляда, он вскрывает пакетик и один сухарик направляет парню напротив в рот. Потом ещё и ещё. — Уймись, я не успеваю прожёвывать! В ответ Нил снова не сдерживает смеха, притягивает сводного брата к себе и прихлёбывает из его банки. Всё это снова кажется каким-то беззаботным сном, и в груди щемит от понимания, что отбрось насилие и невозможность пойти, куда хочется, которыми до краёв полна их жизнь, и они могли бы вести себя так всегда. Веселиться, как их сверстники. Курить, смеяться и пить пиво тайком от родителей. Прогуливать школу или, наоборот, делать вместе домашку. Не будь Эндрю обременён лишней физической нагрузкой, возможно, он бы тоже занимался экси, потому что его сила, быстрота реакций, живой ум, в чём Нил убедился пятнадцатью минутами ранее, производили впечатление. Они должны быть такими и жить так. А ещё Нил отчётливо осознал, что они должны быть рядом, потому что так хорошо ему не было ещё ни с одним лучшим другом, даже с самым близким и дорогим, который знает о нём всё. Запертый годами ураган юности и задушенного веселья, словно сорвался с ржавой цепи и, не снимая ошейника, вырвался на волю. Нил вдруг почувствлвал, что он такой до отчаяния и боли подросток, как и мальчик перед ним, которого так остро хочется схватить и скомкать в руках, чтобы выпустить из того всю глупость и желание кусаться. Не выдержав, он вновь приникает к его телу под предлогом хлебнуть ещё пива. Он может про всё забыть. Хотя бы на один день. После обеда его Эндрю зашнуровывает свои суперкрутые огромные чёрные ботинки. Они слегка пьяны от лёгкого алкоголя и ощущения счастья, и принимают решение закончить упоительное времяпрепровождение в торговом центре. — Мы не встретим там кого-нибудь, кого не нужно? — Дрейк на учёбе, но на всякий случай будем внимательными. Ты же умеешь быть внимательным, малышка Нил? — Не представляешь насколько, малышка Эндрю, — отвечает Нил, стараясь не думать, в результате каких событий в нём развилась эта внимательность. Все планы забываются, когда ребята оказываются в торговом центре наедине со стопкой налички Нила и игровыми автоматами. Время окончательно теряет счёт, а они — здравый рассудок. Маты, тычки, отрыв от реальности. Когда Нил отлипает от автоматов, ему требуется время, чтобы вспомнить, что он существует не в 2D. — Теперь своди меня в кино, — тихо просит Эндрю. — В кино? На это уйдёт ещё часа два, если не больше. Ты можешь не успеть к ужину… В ответ Миньярд мотает головой, будто не хочет слышать. Он тоже имеет право забыться хотя бы на одни день. И кто Нил такой, чтобы ему отказывать? Сеанс, на который они решают пойти, ознакомившись с афишей, вот-вот начнётся. Чтобы сэкономить время, они решают разделиться: Эндрю отправляется за билетами, а Нил, по его заказу, за самой гигантской корзиной карамельного попкорна. — Ты уверен, что разделиться — хорошая идея? — Не хочешь отпускать меня? И это самое исчерпывающее описание его чувств. — Да. — Я не сбегу. — Дело не в этом. — Нил, — Эндрю делает шаг вперёд, касаясь ладонями его лица. Насмешка кривит его губы. — Я всего лишь отойду на кассу. Мы будем в десяти метрах друг от друга. — Слишком много, — но между ними уже расстояние. Перед Нилом пять человек. Внутри всё неистово бьётся от желания ускорить эту грёбаную очередь. Он закрывает глаза, медленно вдыхает, выдыхает, затем снова. Не верится, что впереди ещё два часа с Эндрю. Целых два часа только для них. Практически целый день они умудрились украсть у бога, чтобы прожить его счастливыми. Попкорна насыпают щедро — часть просыпается на пол, пока Нил пытается его нести. Он спешит, представляя, как загорятся глаза Эндрю, когда он это увидит, но скоро становится ясно, что у кассы… его нет. Нил проходит чуть дальше, к фудкорту, внимательно сканирует взглядом каждый столик. Затем возвращается, снова стоит какое-то время у кассы. Вновь идёт к буфету, к диванчикам для ожидающих, спускается на этаж ниже. Горка, с которой насыпали попкорн, почти вся рассыпалась. Паника начинает подкрадываться, потеют ладони. Нил едва не роняет полосатое ведёрко, сбегая вниз по эскалатору. Как вдруг компания девушек рядом с ним ахает, глядя в одну сторону. Предчувствуя худшее, Нил поворачивается в направлении их взглядов. В метрах десяти его пропавший милый спутник держится рукой за лицо, только что получив тяжелую пощечину. Руки и колени слабеют. Корзинка, больше не нужная, падает и рассыпается по полу. Заметив его, Эндрю делает манёвр, разворачивая Дрейка к нему спиной, и смотрит ровно на Нила. В золотистом взгляде вся мольба мира не лезть. Не приближаться. Не вмешиваться. Проваливать вон. Вон. Вон! Прочь!!! В самом темном углу подземной парковки дрожащие руки нащупывают в кармане прямоугольник сигарет, оставленных им. Одна за одной. Пять раз. Пока головокружение с тошнотой не заглушают кислотное жжение за грудной клеткой. Не накрывают завесой красное свечение ярости перед глазами. Не растворяют лезвия в животе, сердце и легких. Он не помнит, где проводит час, два, три, четыре. В темных переулках, в парках, с Кевином, или в том же темном углу парковки. Возможно, он посетил тот киносеанс, этого он тоже не помнит. Когда он возвращается домой, члены семьи разошлись по комнатам. Телек Ричарда выключен, на кухне выветрены запахи еды и занавешены шторы. Ступенька за ступенькой наверх. Ники копается с бигуди возле зеркала. Рядом наушники, отложенные, чтобы подслушивать происходящее за стеной и подкармливать ложные убеждения, будто всё хорошо. Потому что убийственно страшно заглянуть в лицо тому, что происходит. Теперь Нил это понимает. Психика Ники настолько опутана защитами из собственных травм, что глубинная суть за всем этим, словно за бетонной стеной. А ещё большие потёмки — Аарон. Эти больные, травмированные дети ничем не смогут ему помочь. Никто не сможет. Ники оборачивается: — О, малышка Нил, что случилось? Детка… ты… плачешь?! — чужие руки едва успевают подхватить. — Где болит, сладкий?! — Везде.