Книга 1. Лафейсон, брат Одинсона

Локи сладко потянулся и перевернулся на другой бок. Глаза открывать не хотелось совершенно. До чего же было хорошо. Мягко, уютно, тепло. Давняя, уже привычная усталость отступила и сменилась приятной негой. Лежать бы и лежать. Можно, наверное, даже попробовать уснуть ещё раз. Так спокойно. Пахнет Тором. Стоп... Что?! Лафейсон резко распахнул глаза. Оказалось, что пахло действительно громовержцем. А иначе и быть не могло. Потому что дремал Локи, благополучно уткнувшись носом в толстовку старшего брата. Трикстер поморщился, вытянул из-под головы недавнюю обновку Одинсона и нахмурился. Думалось с трудом. Прилив сил как-то слишком быстро иссяк, уступая место жестокой реальности, в которой он пробудился не ото сна, а, скорее, от некоего вызванного алкоголем беспамятства. Мысли путались, ускользали и не хотели приходить в привычное русло. Однако не заметить интересных деталей своего нового положения маг не мог. И ведь действительно, ему было на что обратить внимание. Во-первых, антураж каюты слегка изменился. Впрочем, не сильно. Только на полу прибавилось 6 опустевших бутылок из-под вина. (А они с братом неплохо вчера посидели. Удивительно, и как это у него сегодня не болит голова? А впрочем, нет, не удивительно. Он же бог.) И пропала из интерьера неотъемлемая часть каюты, собственно говоря, её хозяин: не было Тора. Во-вторых, на что Локи уже никак не мог не обратить внимания, он был раздет. Совсем. Ну хоть одеяло прикрывало. Его собственная рубашка валялась на полу. Несколько пуговиц были безжалостно оторваны. О местоположении остальных составляющих своего гардероба маг мог лишь догадываться. Стало как-то неуютно. И что же здесь вчера произошло? Куда делся Тор? Почему Локи остался без одежды? И ведь кто-то явно срывал с него злосчастную рубашку: пуговицы сами собой не отлетают. Локи замутило. Вот. Вот почему он не хотел пить. А особенно с Тором, который славился своей способностью много пить и долго не пьянеть, а потом, в какой-то момент, просто терять крышу. И ведь он-то привычный. Что ж ему будет? Небось уже оклемался и хоть бы что. А Локи, хоть и не был пай-мальчиком, в таких количествах всё же пить не привык. Это всегда, всегда оканчивалось плохо. Взять хотя бы тот случай, когда он проснулся вместе с Сиф. Но одно дело проснуться в постели знакомой девушки в полном военном облачении и с заплетёнными косичками. И совсем другое — в кровати сводного брата, совершенно обнажённым. Локи закашлялся. Представлять предшествующие его мирному пробуждению события не хотелось. Однако вспомнить, что же вчера происходило, было необходимо. Во-первых, чтобы утолить любопытство, успокоить нервы и заглушить въедливое нехорошее предчувствие. А во-вторых, хотя бы для того, чтобы выяснить: куда пропала его одежда? Потому что без этого знания призвать её Локи не мог, оказываясь в довольно затруднительном положении. Для начала Лафейсон, всё ещё лёжа в постели, считал своей магией время. Оказалось, что проспал он почти до самого вечера. Оно и неудивительно. Через два часа вроде бы назначено военное собрание. Он, помнится, приглашён. Локи вздохнул. Значит, следует подняться, разобраться во всём и привести себя в порядок. А в прочем, можно сначала во всём разобраться, а потом уж подниматься. Не так важен порядок действий, как возможность насладиться мягкой постелью ещё некоторое время. Ну что ж, вопрос поставлен: что вчера произошло? Локи задумался и слегка поморщился, стараясь прорваться через задымления белого тумана, окружающие и замораживающие его воспоминания, и восстановить хронологию событий. ***** — Тор, ты уверен, что это хорошая идея? — спросил младший, присаживаясь лицом к брату и облокачиваясь спиной на край койки. — Ты ведь знаешь: я не пью. — Не пьёт он! — рассмеялся громовержец, протягивая Локи наполненный бокал. — Ты мог водить за нос отца. Возможно, порой тебе даже удавалось солгать матери. Но неужели ты думаешь, что я не узнал, кто ворует вина с нашей кухни? — Ты знал? — удивился Лафейсон. — А то! Не боись, я никому ни слова. Я, конечно, собирался тебя на этом поймать. Отругать и всё такое. Но потом подумал: несправедливо получается. Мне можно, а младшему братишке моему нельзя что ли? Ну я и оставил тебя в покое. Решил, поразвлекаешься и сам образумишься. А почему ты, кстати, меня не звал с собой повеселиться? — с лёгкой обидой уточнил Одинсон. — Просто... — Локи пожал плечами. — Я-то в меру пить умею, и ничего со мной не было бы. А вот что делать с пьяным и буйным богом грома, который в любой момент может ударить в меня молнией или разнести мои покои, я не знал. Поэтому решил предостеречься и позволить тебе развлекаться с твоими друзьями. — Да ну тебя, я бы такое не устроил. Ну... ладно, может быть, ты и прав, — сдался Одинсон под укоризненным взглядом брата и, наконец, сделал первый глоток вина. Хорошего вина. — Но почему ты не развлекался вместе с нами? Зачем все эти сложности? Красть вино, чтобы потом сидеть в одиночестве. Звучит не весело. — Кто тебе сказал, что я сидел в одиночестве? — Локи тоже поднёс к губам свой бокал. В нос ударил терпкий дурманящий аромат. Красное, полусладкое, выдержанное. Несомненно, одно из лучших в изысканной коллекции Грандмастера. — Впрочем, может быть, и так. Но разве одиночество не лучшее время для отдыха, расслабления и размышлений? К тому же твои дорогие друзья не хотели видеть меня в вашей компании, — неожиданно признался маг с обидой в голосе. — Что? О чём это ты? — Да ладно, братец. Неужто скажешь, что ни разу не замечал? Не видел их косые взгляды на меня, не слышал перешёптываний за моей спиной, ни разу не становился свидетелем их "невинных" насмешек? — Я... — Тор смутился. — Подожди, брат, я не понимаю. Это же были наши друзья. Не мои, а наши. — Забавно. И Мьёлниер тоже был не твой, а наш, конечно же. И не важно, что я не мог его поднять, не имеет значения, что ты этим своим молотом придавливал меня к земле. Он был наш. Мы же братья. У нас вообще всё общее. Напомни-ка, а когда придёт моя очередь ухаживать за нашей общей очаровательной, хоть и бестолковой, Джейн? — Довольно! — рыкнул Тор. Но тут же взял себя в руки. — Не говори глупости, брат. Ты отлично понимаешь, что это разные вещи. И я правда думал, что мы дружим все вместе. — Нет, брат, подожди. Подумай хорошенько. Ты действительно так считал или же просто старался убедить себя в этом, чтобы совесть не мучила? — Ну, конечно, я правда так считал. И до сих пор так думаю. Тебе просто лишь бы повод найти, чтобы обидеться без причины, — беспечно произнёс громовержец. Посмотрел на брата. И осёкся. Потому что в первый раз задумался. По-настоящему задумался. Могли ли их друзья быть, на самом деле, лишь его приятелями? Да нет, это же глупость какая-то... Они ведь так часто вместе веселились... Не часто. Локи отчего-то предпочитал скрываться в библиотеке, уезжать на охоту или запираться где-нибудь, чтобы попрактиковаться в магии, когда Тор встречался со своей компанией воинов. Но ведь, бывало, они так хорошо проводили время все вместе... Да нет, не все. По какой-то неизъяснимой причине Локи, обыкновенно, находясь в этой шумной компании, не мог полноценно в неё влиться и становился чем-то вроде козла отпущения. Сиф не взяли на тренировку с настоящими воинами? Ничего, можно выместить свою обиду на младшем принце, который "только и годится, чтобы иголочкой вышивать, да за старшим братом собачкой бегать". Очередное свидание Франдала пошло не по плану? Не беда, ведь: "А наш маленький принц, должно быть, тот ещё обольститель: каждая книжонка из библиотеки успела побывать в его постели". Хогун ни разу не заступился за мага. Вольштагг весело хохотал над каждой обидной шуткой, над любым язвительным замечанием. А Тор... Тор был хуже всех. И как он раньше не замечал, почему не задумывался, отчего не обращал внимания? Ведь это было не один раз и не два. Каждый раз, когда к их весёлой компании присоединялся его младший брат, он становился лишним, чужим. Его не принимали, и это было странно. Ведь тогда Локи был ещё таким весёлым и живым. Должно быть, всё дело в том, что Локи был младше. Менее опытным. Вероятно, слабее физически. И он был в меньшинстве. А ещё младший принц любил читать. Мог подолгу сидеть в библиотеке. Считался обманчивым и лживым лишь из-за своего красноречия. Звался чернокнижником и выскочкой из-за любви к магии и редких способностей. Был любимчиком Фригги. Да, пожалуй, этих причин оказалось достаточно, чтобы друзья Тора невзлюбили его младшего брата. И конечно же, самое главное, показаться сильнее, важнее, главнее, лучше, выше, могущественнее. А что может быть проще, чем создать себе авторитет, унижая и насмехаясь над наследником самого Одина? Тор тяжело вздохнул, только теперь осознавая, как тяжело приходилось его гордому, обидчивому брату. Каких сил, должно быть, Локи стоило не сорваться и не наложить на своих угнетателей какое-нибудь проклятие. Но бог обмана лишь продолжал высокомерно улыбаться с высоко поднятой головой. И никто не замечал, как с каждым днём улыбка его становилось всё менее искренней и более печальной, отвергнутой, жестокой и фальшивой. Нет, конечно, Одинсон не был совсем уж слеп. Порой он усмирял пыл своих друзей-воинов, когда те совсем уж перегибали палку, в шутках, если не сказать, издёвках над его братом. Но теперь, переносясь мыслями в прошлое, он с болью осознавал, что куда чаще он поддерживал эти весёлые и "невинные" забавы, смеясь над собственным братом и не замечая боли, обиды и затаённой злости в его серьёзных глазах. А ведь один раз Локи не выдержал... Тора не было — он не видел. Лишь стал свидетелем того, как Сиф с жутким криком выбежала с тренировочного корта. Вместо волос на её голове копошились змеи. Вслед за ней выскочил бледный Локи. Он что-то зашептал и снял заклятие. Но рыдающая от страха и потрясения девушка уже успела лишиться нескольких прядей своих чудесных волос. Маг лепетал что-то про то, что он не хотел, что это получилось случайно. Локи пытался извиниться. А он, Тор, его старший брат, даже не потрудившись разобраться, что же, собственно, произошло, подошёл к нему и врезал. Хорошо так врезал. Прямо в лицо. И и без того напуганный брюнет упал на землю, вскрикнув от неожиданности и боли. Тор сказал, что не ожидал такого недостойного и жалкого поведения от своего брата и с презрением удалился успокаивать Сиф. А Локи остался лежать в грязной траве. Не потому, конечно, что он не мог подняться. Просто не хотел. Потому что его открыто предал самый родной человек. Его ударил старший брат. Брат, который обещал защитить. — Ты, конечно, чересчур драматизируешь, но суть уловил верно, — вдруг ворвался в мысли громовержца голос брата. Локи говорил серьёзно. Без злости, даже без сожаления. Просто как-то бесчувственно. Его бокал опустел, и он забрал, зажатую у Тора в руке бутылку, попутно невесомо касаясь своими прохладными пальцами горячей руки старшего брата, чтобы подлить себе вина. — Что? — не сразу сообразил Одинсон. — Локи, как ты..? — Я же маг, — просто пояснил Лафейсон. — И помимо прочего, телепат и умелый легилимент, если тебе это о чём-то говорит. В общем, мне ничего не стоит прочитать твои мысли, Тор. К тому же ты никогда не умел закрывать своё сознание от посторонних. — И давно ты..? — нахмурился громовержец. — Не очень. Я предпочитаю не рыться понапрасну на свалках. — Тяжёлый взгляд Одинсона, и Локи беззаботно пожимает плечами. — Но, когда ты резко замолчал, а на твоём лице словно бы заклинанием каким-нибудь вывели "вот я идиот", я просто не мог удержаться. — Трикстер помолчал, а затем, словно бы пересиливая себя, добавил: — Если это имеет какое-то значение, я считаю, что Сиф заслужила. Но я честно не специально. Это вышло неосознанно, как-то машинально. Я и сам испугался. И... — Я верю, брат, — серьёзно перебил Тор, поднимая поставленную Локи на пол бутылку и наполняя свой бокал. — Извини. Я не должен был... И троица-воинов, и Сиф... А я... Как же я не понимал? — Всё, брат, перестань, — напряжённо перебил Локи. — Не порть идиллию. — Нет, Локи, правда, прости. Я не знаю, как я мог... Так долго... — Тридцать два года, — вдруг вздохнул трикстер. — А? — Тридцать два года. Ты спрашивал, что это значит? Я отвечаю. — Локи одним глотком осушил половину бокала. Тор явно ничего не понимал. — Видишь ли, как бы я не пытался убедить всех вокруг и себя самого в обратном, ты правда был моим братом и лучшим другом. Ты был... — Локи вздохнул и сделал ещё один глоток. Он ведь выпил совсем чуть-чуть, а язык уже развязало. А может быть, не в алкоголе дело? Может быть, всё дело в ярко голубом глазу, с таким вниманием смотрящем на него? Что ж, уже неважно. — На Сакааре ты сказал, что боготворил меня, что мечтал сражаться со мной бок о бок. — Я и сейчас не отказываюсь от этих слов, брат. — Очень мило. Но потом ты сказал, что наши пути разошлись. Очевидно, ты имел ввиду, что я тебя предал. — Тор повёл плечами, но возражать не стал. Лишь налил себе и Локи ещё вина. Бутылка опустела. — Хорошая манипуляция, правда. Только это ложь, — жёстко продолжил брюнет. — Эти слова точно также могли бы принадлежать мне. Ты озвучил мои мысли, Тор. Не я предал тебя. Ты меня бросил. — О чём ты, брат? — совершенно растерялся блондин. — Тридцать два года назад. — Да что же ты прицепился-то к этому числу?! — уже начал сердиться громовержец. — Всё 32, да 32! Я, в отличие от тебя, мысли читать не умею! Откуда мне знать, что у тебя на уме? — Не утруждайся. Я поясню, — холодно остановил его зеленоглазый. — Разумеется, не могло всё измениться за один день. Мы давно уже начали отдаляться. Но не я отталкивал тебя. Повторюсь, я считал тебя своим старшим братом, лучшим другом, самым... — Трикстер покачал головой. — Ты тоже продолжал называть меня братом. Только, на самом деле, ты так не считал. — Неправду ты говоришь, — хмуро перебил громовержец. Он выдернул пробку из второй бутылки и разлил новое вино по слишком уж быстро опустевшим бокалам. Каюту заполнил горьковатый запах. Крепкое. Тёмно-красного цвета. Насыщенное. И почему-то так похожее на кровь... — Я всегда считал тебя братом. Даже когда узнал, что ты не ас, даже когда ты отрицал наше родство. Я никогда не отказывался от тебя, Локи. — А этого и не нужно было. Тебе не было необходимости отказываться от меня на словах. — Локи сделал глоток и поморщился. Резкий и отчётливый вкус спирта. Тору может и нравится, а вот ему совсем не по душе. — Может быть, ты даже сам не замечал этого. Вот только у меня не было такой возможности. Потому что я разгадал свою суть. Точнее, я понял, как ты воспринимал меня. В какой-то момент стало очевидно, что за лживым и пафосным названием "брат"... не пустота, нет. За этим словом просто стоит другое понятие. Игрушка... — Локи выдавил это с неприязнью, презрением, почти что с ненавистью. — О чём ты? — заморгал Тор. — Ты воспринимал меня не как брата. Я был твоей любимой игрушкой, Тор. Неприятно, верно? Что ж, поверь, мне было очень больно осознавать это. Но так оно и есть. В детстве мы были неразлучны, помнишь? А что нам оставалось? Ведь у нас редко была возможность пообщаться с другими детьми. У нас были только мы. Вот мы и играли вместе. В каждое глупое приключение ввязывались вместе. — И вовсе не глупые у нас были приключения, — пробормотал громовержец. Но маг его не слушал. — Просто, потому что выбора не было. Весёлому, взбалмошному маленькому Тору было скучно сидеть в одиночестве. И что же он делал? Он брал свою любимую игрушку и шёл развлекаться вместе с ней. Играть в саду, кататься на прирученных лошадях, воровать пироги, лазать по деревьям, бегать по Радужному мосту. Иногда любимая игрушка маленького Тора читала ему книжки и рассказывала что-нибудь интересное, иногда готовила ему сюрпризы и подарки, много раз сама придумывала новые приключения. И Тор улыбался своей игрушке, Тор обещал любить её, защищать и оберегать. Всегда. И глупая маленькая игрушка верила. Безоговорочно верила каждому слову. И даже когда Тор и игрушка дрались и обзывались, и дулись друг на друга... чтобы не случилось между маленьким Тором и его игрушкой, они продолжали быть братьями. Точнее, игрушка так думала. Я так думал... — Ты... очень странные вещи говоришь, брат, — тихо пробормотал Одинсон. — Неужто вино на тебя так влияет? Я видел, ты пил на Сакааре и кажется, был вполне вменяемым. Всего полторы бутылки, Локи. Откуда весь этот бред? — Не перебивай. Ты ещё не дослушал всей истории, брат. Итак, маленький Тор повзрослел и стал юношей. Игрушка тоже подросла. И старая, привычная игрушка осталась любимым развлечением для юного бога грома. Он хорошо знал свою игрушку, хорошо знал, как весело и интересно можно провести с ней время. А веселиться бог грома любил. Он сражался со своей игрушкой на мечах, кинжалах и копьях, скакал на неприрученных, строптивых конях, ездил с ней на охоту и в путешествия, попадал в глупые, но весёлые истории, пировал с ней, рассказывал о своих любовных похождениях и смотрел на звёзды, слушал удивительные легенды и был свидетелем её магических тренировок. А когда Один вёз своего наследника на переговоры, заставлял участвовать в подписании важных соглашений между мирами, кто сопровождал скучающего Тора, веселил его и, когда было необходимо, брал на себя ответственность и дипломатией, а порой и помощью в сражениях выручал наследника из беды? Да, игрушка по-прежнему хорошо выполняла свою функцию. — Локи... Ты всё-таки... Будто бы я никогда для тебя ничего хорошего не делал, — почти даже обиделся блондин. — Да, пожалуй, ты прав. Я опустил этот момент, но по отношению к Тору это действительно несправедливо. Юный бог грома был готов защитить свою игрушку от кого угодно. Он всегда принимал её сторону. Он даже порой был готов пожертвовать чем-либо ради благополучия игрушки. Он не раз выручал её из беды, заступался за неё, ухаживал за ней, когда она не могла сделать это сама. Да, конечно же, он заботился о своей игрушке. Как любое разумное создание заботиться о хорошей, качественной, полезной вещи. — Что? Да я же не то... — Не перебивай. Но вот, в какой-то момент, совсем недавно, я бы сказал, Тор вырос. Или может быть, ему так показалось. Он стал взрослым, мужественным, сильным и смелым воином. Он узнал от своего отца, что именно ему надлежит унаследовать трон. И тогда Тор вдруг решил, что играть в игрушки слишком зазорно для него. Это не подобает его статусу и положению. Наверное, Тор просто возгордился. А ещё его начали интересовать совсем другие вещи. Он нашёл себе новых друзей, которые слушали байки о его подвигах и восхищались им, не задумываясь о том, что даже если Тор рассказывал о своём настоящем похождении, он "забывал" упомянуть игрушку, которая, между прочим, нередко играла, пусть это и тавтология, решающую роль в исходе событий. Тор стал проводить всё свободное время на тренировках вместе с ними, не приглашая свою забытую игрушку. Он стал пропадать в пабах и тавернах и возвращаться во дворец вусмерть пьяным. Он без разбору ввязывался в драки и разборки и, не задумываясь, менял партнёрш. — Ты прав, Локи, я вёл себя отвратительно, — виновато сознался Одинсон. Но трикстер безжалостно продолжал: — Если бы не игрушка, которая по-прежнему считала Тора своим братом и старалась вытащить его из каждой передряги, коих стало просто немерено, кто знает, что сталось бы со "взрослым" Тором. Игрушка лгала родителям, брала на себя часть вины, выкручивалась перед преподавателями за отсутствие брата на занятиях. Игрушка приходила за пьяным Тором в пабы и забирала его домой, дотаскивала до постели и колдовством пыталась хоть немного протрезвить. Порой игрушке приходилось участвовать в драках, в которые ввязывался её пьяный, неуправляемый брат. — Локи, ты прав во всём, я признаю, — повинился Тор. — Я и не знал, что тебе приходилось обманывать родителей и что это ты отводил меня в мои покои... И, о, норны, я втягивал тебя в пьяные драки? Я ведь даже не задумывался над этим, — смущённо добавил громовержец. — Но это было больше 32-х лет назад. Я знаю, мне снесло крышу после празднования моего тысячелетия. Я и вправду тогда почувствовал себя взрослым, самостоятельным, свободным. А в действительности был просто надутым, неуправляемым дураком и натворил много дел. Но ведь потом я образумился, так? Тор посмотрел на младшего брата с надеждой. Локи говорил правду о его ужасном поведении, но слушать такие явные упрёки в свою сторону громовержец не привык. Обычно все соглашались с ним. Ну это же Тор, старший сын Одина, наследный принц Асгарда, бог грома. Лишь некоторые, те, которых Одинсон называл друзьями, могли оспорить его. Но они делали это мягко, без явных обвинений. Могли пытаться задеть его и враги. Но Тор их не слушал. Он их побеждал. Да и к тому же его недруги ведь не знали всей подноготной принца — их пустые, поверхностные слова не трогали Тора, он просто игнорировал их. Враги на то и враги, чтобы с ними враждовать. А вот с Локи Тор враждовать не привык. Хотя нет, за последние 6 лет он уже как-то свыкся с мыслью, что Локи — очередной враг на его пути. Но знание о том, что этот зеленоглазый брюнет со скверным характером остаётся его младшим братом тоже никуда не делось. И вот теперь слушать эти справедливые обвинения от брата было неприятно. Наверное, самым неприятным была как раз эта неоспоримая справедливость обвинений. Правда только последних.Тор был согласен, что вёл себя хуже некуда несколько десятков лет, должно быть. Но о чём говорит Локи, что его брат имеет в виду, когда называет себя игрушкой, Тор понять не мог. Игрушки из своего детства громовержец помнил хорошо. Это были деревянные мечи, притупленное копьё, маленький щит. Игрушечной можно было назвать маленькую лошадку, которой доверили катать принца. Игрушечными можно было назвать толстые увлекательные книжки с яркими картинками. Игрушечным, наверное, можно было назвать весь огороженный сад, в котором так любили проводить время маленькие принцы. Но игрушечный брат? Это же уму непостижимо. Дико. И глупо. И так похоже на странную шутку. Только вот Локи говорил вполне серьёзно. Для него это была правда. И несмотря на то, что Тору хотелось расхохотаться в ответ на такую чушь, он тоже продолжал сидеть спокойно. И напряжённо слушал. Потому что Локи, обыкновенно, в своих выводах не ошибался. Потому что пока что он говорил правду. Потому что... неужели Тор действительно воспринимал своего младшего брата, как одно из доступных ему развлечений, и просто использовал его любовь ради собственной выгоды и удовольствия, пока Локи сам не догадался об этом?! — Да, — между тем ответил Лафейсон. — Это было после твоего тысячелетия. Может быть, ты в первый раз выпил так много. Может быть, тебя увлекли восхищающиеся тобой гости. Может, ты просто почувствовал себя сильнее, главнее младшего брата, своей ненужной игрушки. Нет, тебя не привлекала власть. Но ты был увлечён славой, безудержным и буйным весельем, тем, которое твоя игрушка не могла тебе предложить, можешь не отрицать. И твоя любимая игрушка медленно, не сразу, конечно, а постепенно отходила на второй план. Через какое-то время она перестала быть твоим любимым развлечением. А потом ты и вовсе почти про неё забыл. — Не забывал я про тебя никогда, — пролепетал Тор, уже даже не отрицая "игрушечность" Локи. — Нет, братец. Забывал и ещё как. Ты мог об этом даже не задумываться. Ты мог не замечать этого. Мы, обыкновенно, забываем о старых вещах, когда у нас появляются новые, более яркие, более интересны. А ты даже не понял, что бросил меня. Забавно. — Лафейсон грустно усмехнулся. — А вот мне понять пришлось: выбора не было. Локи поманил рукой, и из буфета вылетело ещё две бутылки. С удивлением Тор обнаружил, что их действительно была уже пуста. А ведь у них даже закуски не было. Голова начинала тяжелеть. Магией Локи выдернул пробку, разлил белое вино по бокалам. И продолжил: — Видишь ли, я не мог не заметить того, что ты бросил меня. Мне просто не позволили это сделать. И я узнал много чего интересного. От слуг, от перешёптывающихся вельмож, от хихикающих фрейлин, от всех вокруг, от всего моего фальшивого окружения. Оказывается, меня никогда особо не любили... — Локи явно пытается сказать это с безразличием. Получается, с горечью. — Ах точно, я ведь бог лжи. И не важно, что это выливается лишь в то, что я замечательный дипломат, что я несколько раз помогал предотвратить назревающую войну, что я заключал выгодные для Асгарда договоры... Ах да, ещё я редкостная скотина, которая вечно пытается всем напакостить, всех обмануть, перессорить, подставить. Этакий змий лукавый. А дело всё просто в том, что я также бог озорства и, конечно, бывало устраивал различные весёлые шалости. Ты знаешь. Мы устраивали их вместе с тобой. Но об этом почему-то никто не задумывался. Большими глазами Тор смотрел на своего младшего брата. Действительно оставленного, правда брошенного. И не кем-то там, а самим громовержцем. — Локи... — с сочувствием протянул он. — Это ещё не всё. Мне не давали забыть о том, что я маг, чернокнижник, да что там, книжный червь. И отчего такие искусные, такие сложные, такие красивые, сильные, невероятные и, между прочим, важные и полезные вещи, как магия и наука, в Асгарде не в почёте? Нет, в Золотом городе воинов уважением пользуется лишь грубая физическая сила. И мне не забывали напомнить, что я её лишён. Глупцы. Они думали, что без старшего брата я слабак, не способный постоять за себя. Но почему-то совершенно забывали о том, сколько раз за тысячу лет мне приходилось участвовать в кровавых битвах, в скольких турнирах становился я победителем. Они не подозревали, что я способен с лёгкостью убить их всех. Конечно, я бы этого себе не позволил. Но моя слепая, безусловная преданность Асгарду таяла с каждым днём, и желание биться плечом к плечу с этими асами постепенно угасало. — Локи, я... Я всё равно не могу понять. Этого просто быть не может. Слуги, вельможи, фрейлины... Они ведь все всегда так дружелюбны, верны, так... — Подобострастны? — подсказал Лафейсон. — Тор, поверь мне, прежде я думал так же, как и ты. Я верил, что я счастливый принц, излюбленный судьбой, что у меня верные, преданные подданные, что у меня любящая, родная семья, что у меня лучший на свете старший брат... — На какое-то мгновение Тор заметил на лице трикстера нежную, мечтательную улыбку. Но она исчезла так быстро, что громовержец усомнился в правдивости этого видения. — Какие мерзкие розовые сопли, какая жалкая детская сентиментальность, — жёстко перебил сам себя Лафейсон. — Они не дружелюбны, Тор, отнюдь нет. Во всяком случае, не ко мне. Представь, какой удар по моему самолюбию. Все эти годы я пользовался уважением и любовью, которые были направлены на тебя. Все асы почитали своего Золотого принца, преклонялись перед наследником, будущим царём. А ты... ты выглядел как персонаж, сбежавший со страниц детской сказки про бесстрашных воинов, великих героев. — Ну прямо уж... — Именно так. И вот я узнал, что всё почтение моего окружения предназначалось тебе. А я... я просто был рядом. Благосклонное отношение ко мне — лишь вынужденная мера, обусловленная тем, что я нахожусь под покровительством царственного, прекрасного, величественного брата. Твоя благосклонность дарила мне иллюзию всеобщей любви. Так тошно... — Вдруг Локи с каким-то удивлением посмотрел на брата. Так, словно бы уже давно забыл о его присутствии и вспомнил только теперь. Трикстер недоумённо нахмурился. — Зачем я вообще говорю тебе обо всём этом? — Потому что ты хочешь высказаться? — предположил Одинсон. — Нет, должно быть, потому что я уже пьян. Локи пожал плечами. Пожалеть обо всех своих словах он успеет и завтра. Как непохожа на него такая логика. А виноват Тор. Этот пустоголовый идиот. Но как же всё-таки приятно вот так сидеть, пить вино и... жаловаться. Да, пожалуй, именно это он и делает. Жалуется старшему брату на его невнимательность, на несправедливую судьбу, на весь мир. Ну, что ж... наверное... а почему бы и нет? Разве он не заслужил одной спокойной ночи? Ночи, когда он сможет просто всё рассказать. А Тор просто выслушает. И может быть, Локи даже станет легче. Ведь на то Тор и Тор... как бы это странно ни звучало. — Но почему ты не рассказал мне? — вдруг спросил Одинсон. — Я бы... — Что, ты бы, Тор? Ты посмотрел бы на меня непонимающим и не совсем трезвым взглядом, а потом просто расхохотался бы и отмахнулся. К тому же, как ты это себе представляешь? Я вдруг ни с того ни с сего вхожу в твои покои, падаю на колени и со слезами в глазах говорю: "Отчего ты забросил меня, брат? Почему оставил меня? Нам ведь было так хорошо с тобою в годы дружбы и духовного родства. Так чего ради ты обменял меня на гулянки, пьянство, беспечных подруг и грубых бестолковых друзей? Прошу тебя, вспомни обо мне, обними меня, и давай снова станем братьями не только по крови, но и по духу?" — Да, глуповато звучит, — признал Тор. — Но постой, выходит это было... — Голова значительно потяжелела от выпитого алкоголя, но Тор всё-таки обратил внимание на некоторую неувязочку. И даже смог посчитать, потратив на это секунд сорок. — Раз это началось после моего тысячелетия, значит это всё было примерно 54 года назад. Почему же ты тогда называешь число 32? — Всё просто. — Локи открыл четвёртую бутылку. Он всё ещё хорошо соображал. — Как я уже говорил, не могло всё измениться быстро, за одно мгновение, за один день. Мы отдалялись медленно. Сначала я этого даже не замечал. Потом обратил внимание. Потом на меня свалилась правда об отношении ко мне, прежде сокрытая из страха не угодить тяжёлому на руку, но лёгкому на её подъём наследнику. Наше отчуждение друг от друга заметил не только я — все вокруг. Но я уже довольно сказал об этом. Ты спрашиваешь, почему 32? Просто именно в тот день, примерно 32 года назад, я наконец всё понял. Именно 32 года назад я догадался наконец о том, что я тебе не брат. И сообразил наконец, что никогда им и не был. Потому что нельзя так просто забыть о брате. Но вполне возможно оставить в прошлом порядком надоевшую, некогда излюбленную, а теперь наскучившую игрушку. — Но почему именно 32? — Всё ещё не догадался? Неужто совсем не помнишь? — Локи прищурился. И непонятно, забавляется он, или затаил новую обиду. — Ладно, объясню. Тридцать два года назад, Тор Одинсон, ты совершенно забыл про мой день рождения. — Тор изумлённо тряхнул головой. Локи усмехнулся. — Да. Да, это может звучать очень глупо и по-детски. Но задумайся. Мидгардцы празднуют свой день рождения каждый год. Они смертны, и жизни их скоротечны. Асы живут дольше. Гораздо дольше. Однако раз в 10 лет они всё же устраивают праздник, который именуется днём рождения. Зачем? Просто, потому что это повод. Понимаешь? Повод собраться всем вместе, посидеть всей семьёй, получить подарки, тёплые слова, внимание. Это возможность вспомнить, что ты не один. Шанс понять, что ты дорог, необходим, что тебя... любят. Ну и, конечно, это также возможность повеселиться и оттянуться по полной. — Да, я понимаю... — Нет! Ничего ты не понимаешь! — вдруг рассердился Лафейсон. — Тот день должен был стать особенным. Звучит нелепо и жалко. Но я ждал, когда мне исполнится 1020 лет. Ждал, когда наконец наступит мой праздник. Потому что на тот момент года 3 мы, наверное, практически с тобой не общались. И знаешь что? Мне было одиноко! Да. Я скучал. — Локи сказал это с вызовом. Почти со злостью он посмотрел на Тора, готовый отстаивать свою честь и достоинство. Но не увидел и намёка на насмешку. И поник. — В общем, я так надеялся, что в этот день ты будешь со мной. Конечно, что для бога каких-то там 10 лет? А всё же 3 года тоски и одиночества богу озорства пережить очень нелегко. И этот день, пусть он вовсе не такой уж и особенный, пусть он наступает каждое десятилетие, но я ждал его. Ждал тебя... А ты не пришёл. Локи печально усмехнулся. А Тор в этом момент с ужасом переносился в прошлое, с тоской вспоминая тот злосчастный день, 32 года назад. — Я ведь даже не хотел получить подарок, хотя, признаюсь, было бы приятно. Я просто хотел, чтобы этот день мы провели вместе, — продолжал жаловаться трикстер. Как маленький обиженный ребёнок. А впрочем, возможно, так и есть. Да, именно так оно и есть. — Может быть, мы съездили бы на охоту, как прежде, или поехали бы купаться, или... Да мы могли бы сделать миллион разнообразных вещей, что угодно! А ты должен был быть рядом, потому что это мой день рождения, а ты мой брат! — Как же Локи похож на возмущённого мальчишку. — Так... я тогда думал. Нет. Не похож. Этот пустой, кажется, уставший от бесконечного отчаяния голос не похож. Ни на что не похож. — Ох, Локи, я... — Нет, — перебил Лафейсон. — Не утруждай себя придумыванием жалких отговорок, не стоит. Ты даже не вспомнил. Ни о моём дне рождении, ни о моём существовании в принципе. В то время это было для тебя привычным. У тебя были новые друзья, новые цели, новая взрослая жизнь. И в этой новой взрослой жизни не было места для старой детской игрушки. И это нормально, — вдруг неожиданно выдал маг после небольшой паузы. — Знаешь, как бы я хотел обвинить тебя, брат? Во всём. Но в то же время я понимаю: здесь лишь моя вина. Ты вырос, у тебя появилась своя собственная жизнь. Пусть она была пустой и бессмысленной... — Эй! Хотя... вероятно, ты прав. — Пусть она была пустой и бессмысленной, — уже настойчивее повторил Локи. — Но она была твоей. Твоей личной, собственной, только твоей жизнью. А я вот не вырос. Забавно. Я всегда считал себя умнее, хитрее, сдержаннее, взрослее, в общем-то, чем ты. А на самом деле, оставался ребёнком. У меня не было своей жизни. Точнее, была, конечно. Но она была не только моей. Она была и твоей тоже. Глупая маленькая игрушка не подозревала, что может стать ненужной. Я никогда не думал, что останусь один. Я даже представить не мог, что однажды ты меня бросишь. — Ох, Локи, — опять тоскливо протянул Тор. Алкоголь всегда веселил громовержца. Теперь же боги выпили достаточно для того, чтобы их головы стали свинцовыми, а перед глазами замельтешили надоедливые мушки. Они выпили достаточно для того, чтобы их замутило. Они выпили достаточно для того, чтобы Локи, спрятав скрытность и преклонившись перед гордостью, наконец открылся. Но почему-то, вместо безудержного веселья и желания натворить что-нибудь эдакое, Тору хотелось простого человеческого: зареветь, прижав предварительно к себе этого мальчишку. Мальчишку, которого он давно, кажется, в прошлой жизни, променял на что-то пустое, что-то мимолётное, что-то, чего уже нет. А мальчишка остался. Да только теперь не мальчишка он, давно не мальчишка. И больше не нужно ему это всё. И поздно. Слишком поздно. — Локи, — ещё раз заунывно проговорил бог грома. — Локи... а как... и как прошёл твой день рождения? — вдруг поинтересовался он. Лафейсон недоумённо вскинул брови. — Тор, ты издеваешься? — Молчание. — Ты издеваешься надо мной?! — Нет же, брат. Я просто... Ты ведь знаешь, я потом сожалел. Но я не думал, что ты... Я даже не подозревал, что это было так важно для тебя. Я не знал, что ты так долго хранил эту обиду. Локи колеблется, но всё же смиряет свою инстинктивную непокорность. Забавно, обыкновенно, алкоголь заставлял его расходиться ещё пуще прежнего, но не теперь. Теперь маг чувствовал себя выжатым, как мидгардский лимон. И почему-то ему было уже всё равно, о чём говорить, что рассказывать. Да и к тому же не зря ведь всё-таки он остался на Властителе и пришёл в каюту брата. Может быть, это что-нибудь да значит? А ещё Локи отчего-то вдруг показалось, будто это всё не по-настоящему. Будто на завтра Тор забудет все глупости, сказанные младшим братом, и всё опять будет как обычно. Не так, как правильно, но так, как уже стало привычно. А может действительно? Громовержец так много выпил, что, вероятно, даже не вспомнит о событиях этого вечера. И поэтому маг сдался и ответил: — Да, я помню. Через несколько дней ты вдруг ввалился в мои покои без спроса и даже без стука. Подозреваю, дело в том, что наша мама серьёзно с тобой поговорила, ведь так? —  Тор не ответил, но и возразить ему было действительно нечего. —  Во всяком случае, ты извинялся за то, что совершенно забыл о моём дне рождении, говорил, что я должен был тебе напомнить. Ты был таким простым, обычным, таким... как раньше. И вёл себя, будто бы обижался, что я тебя не позвал. Ты словно бы даже не понимал, что говоришь со мной в первый раз за несколько лет... — Ты тогда сказал, что простил меня, — глухо произносит Тор. Теперь он вспоминает. Всё вспоминает и поражается тому, что ничего не понимал. — Да. Я сказал, что простил тебя. И это была ложь, — безжалостно говорит Лафейсон. — На самом деле это был первая клевета бога коварства по отношению к его брату... Нет. Я никогда не обманывал своего брата. Можешь поверить мне, Тор, ибо я уже слишком много выпил, чтобы лгать. Я никогда не врал брату, но в тот день я в первый раз обманул наследника Одина. — Но зачем? — горестно спрашивает громовержец. — Столько лет злиться и обижаться... Ты мог тогда сказать мне всё, мы бы это обсудили. — Смеёшься? Тор не думал, что можно услышать вкус слов. Но он догадывается, что в его ушах звучит неподдельная горечь. — Почему нет, Локи? Зачем ты всё так усложнил?! — Я усложнил? — говорит Лафейсон с неверящей полуулыбкой. — Я усложнил?! — срывается на крик он. — Хорошо. — И вновь это пугающее спокойствие. — Я расскажу. Ты спросил, как я провёл день рождения, верно? — Пока Тор кивает, он уже догадывается, что ничего весёлого не услышит. А Локи качает головой, поднимает глаза на брата, оценивающе смотрит и наконец говорит: — Я плакал. ***** Локи утыкается носом в недавно подобранную с пола и отряхнутую от пыли подушку и раздражённо стонет. Идиот. Плакал он. А в куклы не играл? Крестиком не вышивал? Полы не мёл?! Сюда бы Сиф. Вот кто бы знатно повеселился. Какой позор... Быть может, Тор, выпивший больше, чем он, и не вспомнит таких подробностей? Времени валяться в кровати уже нет, и трикстер поднимается на ноги. В каюте действительно пусто, но отчего-то Локи чувствует себя неуютно. Обёртывает вокруг бёдер многострадальное одеяло. Так всяко лучше. Подходит к раковине, чтобы умыться. Прохладная вода освежает и окончательно проясняет мысли. Простому смертному после такого количества алкоголя не поздоровилось бы, но асгардский бог уже чувствовал себя относительно бодрым. Ещё бы одежду свою отыскать. А через секунду Лафейсон уже вздрагивает от неожиданности. — Доброе утро, брат! — весело и громко обозначает своё появление на пороге громовержец. И Локи остаётся только порадоваться тому, что он додумался прикрыться одеялом. Нет, не то что бы они с Тором никогда не видели друг друга совсем без одежды. В конце концов, когда-то они вместе посещали купальню. Но в данный момент обнажаться перед старшим братом не только духовно, но и физически, маг явно был не намерен. Локи напряжённо выдыхает и медленно разворачивается к Одинсону. Толстовка громовержца благополучно послужила трикстеру подушкой, но Тор был уже одет: вызвал своё облачение. И как это у Локи не хватило мозгов сделать то же самое? — Тебя стучаться не учили? — почти шипит он. — Ты учил, — признаёт громовержец. Но тут же нахально заявляет: — Но ведь это же моя каюта. Зачем мне стучать? — Лафейсону остаётся лишь побеждённо поджать губы, пока ничуть не смущённый Тор проходит вглубь каюты. — Так уж и быть, можешь окончательно забирать одеяло, — добавляет громовержец, критически рассматривая ткань, обёрнутую вокруг брата. Локи кривится и тоже вызывает своё облачение. Лучшая асгардская кожа и почти невесомые доспехи привычно и правильно сидят на нём. А ведь до битвы с Хелой он не призывал их в течение долгих четырёх лет. Лафейсон выпутывается из ставшего ненужным одеяла, и оно испаряется в воздухе: маг демонстративно отправляет его в свою каюту. Лишь бы Халка там уже не было. — И почему с тобой я вечно чувствую себя идиотом? — вдруг обречённо и слегка даже смущённо спрашивает трикстер. — Надо же, это что-то новенькое. Я-то думал, что идиотом среди нас двоих ты считаешь меня. — А я этого и не отрицал. То, что ты идиот, я отлично знаю. Но вот тот факт, что немалая порция глупости, так и порхающей вокруг тебя, оседает и на меня, несколько напрягает. — А ведь я просто пожелал тебе доброго утра, — показательно вздыхает Тор. Он уже встал около стола и уткнулся взглядом в карту, должно быть изучая и просчитывая возможные маршруты. Локи опирается на раковину и долго смотрит на силуэт брата. — Знаешь, если завтра ты опять пожелаешь мне доброго утра, я, возможно, даже отвечу тебе тем же самым, — наконец задумчиво говорит он. Тор удивлённо оборачивается, а затем кивает. — Прежде чем превратить тебя в жабу, — фыркает Локи. И громовержец с улыбкой кидает в него пробку от бутылки, подобранную со стола. Лафейсон её ловит. — Новый день — новая пробка? — ухмыляется трикстер. — Знаешь, брат... Если завтра я правда опять смогу пожелать тебе доброго утра, и ты поймаешь ещё что-нибудь... я буду рад. Локи опять долго стоит в тишине. Тор не смотрит на него, отводит глаза. Будто бы боится услышать ответ. — Тор, я, конечно, бог лжи и всё такое, — наконец подаёт голос трикстер. — Но ты ведь уже знаешь: я никогда не врал своему брату, — уверенно говорит он. Одинсон смотрит ему прямо в лицо, но Локи не колеблется. — Вчера я сказал, что останусь. Я сказал это не царю и не воину. Я сказал это своему брату, Тор. По крайней мере, я хотел бы на это надеяться. И пока ты будешь оставаться моим братом, я... буду рядом. Если ты, конечно, сам не захочешь, чтобы я ушёл, — неуверенно добавляет полуётун. — Никогда. Больше никогда, — заверяет его Одинсон. ***** — Ты спросил, как я провёл день рождения, верно? — Наступает тяжёлое молчание. И наконец Локи его прерывает: — Я плакал. Нет, Тор не удивлён. Нет. Он. Просто. В шоке. А Лафейсон продолжает: — Я лежал на своей постели и рыдал. Потому что ненавидел вас всех. Ненавидел тебя, потому что ты не пришёл. Ненавидел Всеотца, который, разумеется, тоже забыл. Он никогда не помнил, но раньше это было не так уж важно. Не так заметно. И не настолько больно... Ненавидел твоих друзей, которые забрали тебя у меня. Ненавидел такую добрую, такую идеальную Фриггу. Нет. Её не ненавидел. Нет. Никогда. Она единственная помнила, единственная пришла. Она принесла подарок. Звала меня, говорила, что мы устроим праздник, позовём моих друзей. Будто они у меня были... Я не пустил её. Потому что не мог, не хотел, чтобы она видела мои слёзы. Потому что ненавидел себя, такого жалкого и никчёмного, неспособного оставить в прошлом то... что должно там остаться. — Не должно, — с болью прерывает громовержец. Он не может, просто не может слушать дальше. Зато может попытаться слегка отвлечь тему, плавно отвести её от рыдающего брата... Лучше вновь попытаться убедить Локи в их братстве, ещё раз попытаться доказать ему, что всё ещё можно вернуть. Лучше в очередной раз разозлить этим брата и ввязаться с ним в ожесточённый спор. Что угодно лучше... Только бы не видеть перед глазами плачущего Локи. Тор видит, как маг хмурится, но не даёт ему себя опередить. Он продолжает: — Не должно, брат, не должно. Не может ничего остаться в прошлом. Только не так. Ведь... — Нет, подожди-ка, — всё же прерывает блондина зеленоглазый. — Ты опять собираешься нести весь этот бред про братскую любовь, которую невозможно забыть, отпустить и оставить в прошлом, верно? Я распинаюсь перед тобой, душу выворачиваю наизнанку, и это всё что я получаю взамен?! Давай-ка я, пожалуй, ещё раз поясню. Ты меня бросил. Совершенно забыл про братскую любовь, привязанность, долг, или как ты там ещё это называешь? — Неважно. Главное, что... — Согласен, это неважно, — не позволил перехватить речь старшему брату брюнет. — Главное то, что ты меня предал. С лёгкостью променял на свою новую жизнь и даже не заметил. А потом ты не пришёл на мой день рождения. Ты не опомнился, не явился, не поздравил, не обратил внимание. Ты не вспомнил. И когда через несколько дней ты вдруг опять появился в моих покоях, в моей жизни, ни с того, ни с сего, будто и не было последних трёх лет... Я тебя не простил. Если бы ты пришёл всего на несколько дней раньше, мне бы хватило, нет, не благородства, не милосердия, не безграничной любви. Глупости. Мне бы хватило глупости простить тебя, обо всём забыть и вернуться к прошлому. Но всю свою глупость я потерял в тот день вместе со слезами. — Локи, но ты же ведь... Но зачем же ты тогда сказал, что простил меня? — непонимающе пробормотал громовержец. — Знаешь, что, брат?! Ты... ты просто... Для кого я тут распинаюсь?! Алкоголь на тебя так действует, или сестричка головой об пол долбанула? — Нет, — перебил бог грома. — Я уже понял брат. Я... всё понял. Но сейчас просто скажи: отчего ты сказал, что простил меня, если это было не так? Зачем солгал? Локи недовольно цокает. Устало потирает пальцами лоб. — Бесполезно отвечать тебе, что я уже всё объяснил. Уточню ещё раз. Я... просто опешил. Сам Тор Одинсон внезапно снизошёл до меня. И, конечно же, я сказал, что прощаю тебя. Да ты, в общем-то, ты даже не понимал, не верил, что я могу на тебя обижаться. И я просто не стал тебя переубеждать. Я ответил: "ничего страшного, брат", потому что для тебя это правда было нестрашно. Неужели ты себя не помнишь? Подумай. — Локи видит, что Тор не может ничего возразить, и продолжает: — Я не хотел слышать твой смех. Не желал, чтобы ты сначала выслушал меня, а потом просто отмахнулся от моих слов. Я не хотел становиться жалким посмешищем и никчёмным глупцом в глазах Золотого принца. — Я бы никогда... — Сейчас может и нет. Но тогда... Поэтому-то я и сказал, что всё в порядке. Но на самом деле этого просто не могло быть. И никогда уже не будет. Потому что именно с тех пор всё изменилось. Поэтому я и говорю про 32 года. Чуть больше 32-х лет назад я наконец понял. Понял, что никогда не был твоим братом, понял, что лишь являлся весёленьким и всегда доступным развлечением. Около 22-х лет безразличия с твоей стороны мне идиоту потребовалось, чтобы всё осознать. Но тот день 32 года назад стал последним, днём... когда я тебя ещё ждал. Была то вина алкоголя или внезапно обрушившейся жестокой реальности, Тор не знал. Но зареветь ему отчего-то хотелось ужасно. Ужасно. Да что это за пойло такое у Грандмастера?! Старый извращенец. И тут его достал. С такими мыслями громовержец, не глядя на брата, открывал шестую бутылку уже слегка трясущимися руками. А вот сам Локи, который вообще-то по плану должен был заснуть, кажется, держался бодро. С другой стороны, стал бы брат рассказывать Тору всё это в трезвом состоянии? А может это вообще очередная иллюзия? — Тор! Ты что творишь?! — возмутился маг, когда громовержец внезапно полез на него. — Я, конечно, распинался тут насчёт братской любви, но я говорил, что всё упущено, я говорил, что ничего и не было... И я уж точно не то имел ввиду! — Не кричи, брат, я тебя проверяю, — пробормотал Одинсон. Он, подчиняясь внезапному порыву, с бутылкой наперевес наклонился к Локи и схватил трикстера за плечи. Во-первых, чтобы проверить свою теорию про иллюзию, а во-вторых, чтобы банально не упасть. Голова от быстрой смены положения внезапно закружилась, и Тор вдруг отчаянно почувствовал, что всё выпитое вино просится наружу. Но, кроме этого не самого приятного ощущения, бог грома почувствовал ещё кое-что. А если быть точнее, не почувствовал. Если от Тора благоухало вином не меньше, чем от валькирии, то Локи окутывал лишь лёгкий пряный аромат. Отчаянно хмурясь и борясь с настойчивым желанием испачкать рубашку брата содержимым своего желудка, громовержец всё-таки сообразил. — Да ты почти не пил! — возмущённо заявил он, назидательно встряхивая брата за плечи и получая в отместку приступ колющей головной боли. — Пил я, — возражает маг. Не слишком-то уверенно. — Лжёшь, — сердится Одинсон. — Опять лжёшь. — Я пил! По крайней мере по несколько глотков из каждого бокала, — тихо поясняет Лафейсон, уже сообразив, что отнекиваться не вариант. — Я же для тебя старался, — всё ещё нависая над трикстером и обдавая его сладковатым ягодным ароматом, пожаловался громовержец. — Мы ведь старались тебя усыпить... — Но не таким же варварским способом! — встал в штыки Лафейсон. — К тому же я не могу пить... со своими врагами. — Врагами?! — оскорбился Одинсон. — ... Да! А ты будто не слышал, о чём я тебе тут толкую уже... — Слышал, — перебил блондин. — Но одно дело — обижаться и отрицать братство. И совсем другое — называть врагом. — Я не знаю, чего от тебя ожидать. — Я ведь тебе верю. Отчего ты не можешь поверить мне? — Потому что, если я тебе поверю... ничего хорошего мне это не принесёт. Одно разочарование. — Почему?! — Ты всё уже слышал! Я тебе не мидгарский попугай! — Но ведь теперь всё может быть по-другому! — И с чего я должен тебе поверить?! — Потому что я верю тебе! — Ложь! Ты-то как раз мне не веришь. Весь день ты только и делаешь, что сомневаешься в каждом моём слове и действии! — ... И между прочим, не напрасно: ты весь день мне лжёшь! — Так зачем же ты, как идиот, веришь лжецу?! — Потому что ты мой брат! — А ты мне — нет! Одинсон наконец отодвигается от брата. Молча садится на своё место, едва борясь с головокружением. Ещё удивительно, что он так связно разговаривает. И Локи кажется, что он видит в единственном глазу громовержца неподдельное разочарование. И возвращается боль. И Локи не может понять, кому она принадлежит: Тору или ему самому. — А это неважно, — вдруг глухо отвечает Одинсон. — Что? — не понимающе переспрашивает сбитый с толку полуётун. — Мне неважно, что ты считаешь. Я признаю свою вину, Локи. И не имеет значения, что ты не признаёшь меня своим братом, ненавидишь, пытаешься обмануть и предать. Я может и не могу понять этого, но зато могу принять. Мне всё равно. Ясно тебе? Для меня ты всё равно навсегда останешься младшим братом. — И Локи не может возразить, не может ответить. Честно не может. — К тому же, наверное, если бы ты совсем уж меня ненавидел, ты бы ни стал рассказывать мне всё... это. С чего, кстати, такая честность? Я-то думал: ты уже пьян. — Ах, это... Ну я всё-таки не абсолютно трезв. К тому же пьян ты — навряд ли ты завтра вспомнишь, что я нёс. А если что, мне просто придётся подсыпать тебе что-нибудь в бокал. И ты ведь прав: слишком тяжело вечно всё держать в себе. И да, кстати, кто тебе сказал, что я не лгал и не играл на твоих чувствах? — Нет, — твёрдо сказал громовержец. — Я же вижу, что нет. Значит это всё правда? — Да я ведь только что... — Нет. Значит правда. — Хорошо. Как знаешь. — Знаю, можешь быть уверен. И Локи... я никогда не хотел, чтобы всё так было. Я был идиотом, самовлюблённым придурком. Но как же ты сам не понимаешь, что всё что ты говорил про... игрушку — просто глупости. — Да ты просто... — Нет, подожди. Послушай. Я верю, что я тебя бросил. Верю, что это выглядело, как предательство. Понимаю, отчего ты ничего не сказал и не смог простить. Но и ты поверь мне, брат, прошу. Я всегда был искренним с тобой. Наверное... мы все эгоисты. И любим в первую очередь оттого, что нам так хочется, нам так удобно, нам это нравится. Но я клянусь тебе, Локи, я никогда даже не думал о том, что использую тебя для развлечения. Я всегда был готов пожертвовать для тебя собственной жизнью. И я уж точно никогда не хотел тебя бросать. И теперь мне очень паршиво осознавать, что именно это я и сделал. Сделал и даже не заметил. Это ужасно, брат. И самое ужасное, что это уже никак нельзя изменить. Но ты не должен сомневаться, что я всегда тебя любил, Локи. И даже тогда, когда по собственной глупости совершенно тебя забросил. Всегда, Локи, понимаешь? Всегда. И Лафейсон опять хочет кричать и обвинять, и упрекать во лжи и в лицемерии. Хочется наброситься на Тора и бить его. Или пусть лучше асгардский царь накинется на него с кулаками. Потому что слышать это просто невыносимо. И так хочется поверить в каждое слово... Но нельзя. Нет. Совершенно точно нельзя. Потому что... Локи не знает, сам не знает, почему. И от этого ещё противнее. И на душе как-то... прогоркло. И хочется спросить: "Если ты всегда любил меня, отчего же ты не пришёл?". Нет, не на день рождения, дело уже не в нём. "Почему ты не спас меня, Тор? Отчего не пришёл и не забрал меня? Я ведь звал, я просил, я тебя умолял... Но ты бросил меня умирать. Снова и снова. Разве могу я тебя простить? Разве могу я тебе поверить?" Разве есть на свете что-то невозможное?.. — Я... Тор ты... — Ты не обязан отвечать, брат, — устало говорит Тор. — Я просто хотел, чтобы ты знал. — ... Спасибо, — неловко кивает Локи. — Ты очень здорово соображаешь для вусмерть пьяного. — Ну ты ведь всё-таки не один тут бог. — Но выглядишь хреново, — честно признался брюнет. — И где ты только таких слов понабрался, братишка? — улыбнулся громовержец. — Где-где... Всё из Мидгарда твоего. — Моего... Захватывать-то ты его собирался. — Вот потому и не захватил: посмотрел, какие свиньи там живут, и испугался. — Свиней что ли? — Уподобления им. — Во как... Локи... А что было потом? — Ты о чём? — Ну... ты не простил меня, ты... всё понял, хотя и превратно. А я... мы ведь как раз после твоего 120-го дня рождения, который я и пропустил, начали опять общаться, верно? Я пришёл к тебе, попросил прощения, решил, что отделался и... Разве всё не стало, как раньше? — Тебе серьёзно так показалось? — Ну я... И как же всё было для тебя? — Знаешь, Тор, тебя будто подменили. Или ты, когда пьёшь, умнеешь? Никогда раньше не замечал. Что ж, полезно. Нет. Не когда пьёшь. Ты ведь вычислил меня на асгардском троне и сыграл злую шутку на Сакааре. — Локи прищурился. — Да ты никак поумнел, братец. — Не заговаривай мне зубы, Локи. Расскажи, как всё было для тебя. Лафейсон вздохнул. — Зачем тебе знать? — Ну я ведь... — Нет! Только не говори, что ты мой брат. Придумай себе новый девиз, а то от этого уже тошно. — Но ведь это правда. Трикстер неодобрительно фыркнул. — Я тебя разочарую. Ни по крови, ни по духу. — Для тебя. А для меня всё как раз наоборот. И я должен знать, Локи, пожалуйста... Ты ведь и сам хочешь рассказать мне всё. Из гордости ломаешься. Но думаю, ты уже выложил самый страшный компромат. И на меня, и на себя самого. Так расскажи до конца. — Зачем? — упрямо повторил маг. — Потому что я должен... я хочу знать, как всё было. И я хочу узнать тебя, брат. Получается, что последние 54 года я не говорил с тобой... по-настоящему. Но целую 1000 лет до этого, мы были не разлей вода, Локи. Прошу тебя... — Я младше тебя на 2 года. Так что не 1000 лет, а всего 998, — слабо улыбнулся зеленоглазый. — К тому же лет до четырёх я совсем ничего не припомню. Может ты надо мной в детстве издевался. — Издеваешься? — Да. Братья переглянулись. И хотя, казалось бы, ничего весёлого не было, они вдруг улыбнулись. Тор — легко, по-простому, глядя на брата с заботой и лёгким сожалением, будто извиняясь. Локи — так, как умел только он, с какой-то потаённой внутренней тоской, но в то же время искренне и тоже, будто бы извиняясь. — Локи... Трикстер то ли раздражённо, то ли устало выдохнул, и вновь стал серьёзным. Улыбка сбежала и с лица громовержца. — В общем-то, ничего особенного, — начал Лафейсон, сдаваясь. — И тайны-то никакой нет. Просто... Ладно уж, сотру тебе завтра память. Не сомневайся, это я умею. — Договорились, — слегка улыбнулся голубоглазый. — Ты сказал, что всё стало как раньше. Но это не так. На самом деле стало ещё хуже, чем было, когда ты попросту меня не замечал. Ты... Всё изменилось. Всё. Просто, видимо, твоя новая жизнь не была такой уж интересной, как тебе поначалу казалось. Наверное, скучно было проводить день за днём на однообразных пирах, с одноликими девушками, в монотонных сражениях с теми, кто заведомо слабее. Неинтересна стала и бесконечная похвальба, которую никто не смел оспорить. И тогда, в один момент, ты вдруг вспомнил обо мне. Вспомнил о том, что в чулане у тебя валяется старая позабытая игрушка... — Локи! Я ведь уже... — Она-то не давала великому богу грома заскучать. Она всегда была рядом, всегда принимала участие в самых лучших, самых захватывающих приключениях. О, она была безотказной. Так почему бы не подобрать её с пола, не отряхнуть от пыли и не заставить её снова работать? — Локи помолчал. — Только вот одного ты не учёл, братец. Игрушка хорошо помнила своего старого... нет, не скажу хозяина... друга. Брата... Но тот ас, который вновь обратился к ней, это был уже не тот Тор. Это был уже не её брат. Нет. Уже никогда. Это был Золотой принц, первенец Одина, будущий царь Асгарда. И по совместительству та ещё скотина. — Выбирай выражения брат! — О, я выбрал со всей тщательностью и дотошностью, не сомневайся. Тебя никогда не удивляло то, что я всегда с тобой соглашался? — вдруг резко сменил тему маг. — Что? И вовсе не всегда. Как раз наоборот, ты ведь постоянно... — После твоего изгнания — да. Но до него... Неужели ты ни разу не задавался вопросом: почему мой брат, обладающий филигранным интеллектом, молчит в тряпочку и даже не пытается оспорить мои бездарные, ограниченные идеи? — Эй... — Так что? — ... Нет. Вообще-то я никогда об этом не задумывался. — Оно и видно. — Так действительно, почему? — В детстве я часто соглашался с тобой, потому что, ну, ты же мой старший брат. Большой, сильный, и, конечно же, всегда прав. В юности я частенько доверялся твоим решениям просто потому... Сам не знаю. Наверное, я просто тебе доверял. Просто знал. Знал, что то, что выбираешь ты, не может быть плохо для меня. А потом... соглашаться мне стало не с кем. И когда ты опять вспомнил обо мне... Я вновь стал соглашаться с тобой. Не потому, что считал, будто ты прав, не потому, что безоговорочно доверял тебе. А просто потому, что так было проще. Я уже понял, что по-настоящему тебе не нужен. И решил, что тоже не нуждаюсь в тебе. И я просто... — Локи пожал плечами. — Я просто дал тебе то, что ты хотел. Чтобы не усложнять всё. Чтобы спокойно жить, если тебе так проще. — В каком смысле? — нахмурился громовержец. — Ты ведь хотел неодушевлённого, кивающего тебе головой болванчика, который будет соглашаться, смотреть с восхищением и благоговением. Который будет безропотно слушаться будущего царя и повиноваться ему. Над которым можно будет безнаказанно подшутить и поглумится. Который ничего не сможет ответить. И так любимая игрушка превратилась в слугу. В последнего из слуг, если уж на то пошло. Я стал мальчиком на побегушках, мальчиком для битья, шутом. — Я никогда тебя не... — Не бил? Правда? Правда? — Нет, — тихо выдыхает Тор. Локи грустно усмехается. — Но я ведь не... Ты ведь тоже... — Да? — Локи прищуривается. — Напомни мне, громовержец, когда я давал тебе сдачи? Может тогда, когда ты "слегка увлёкся" на дуэли, красуюсь перед своими друзьями? Или, когда ты врезал мне за испорченную причёску дорогой Сиф? Или, может, когда я осмелился выказать пренебрежение к очередной твоей пассии? Или же, когда ты убить был меня готов на Свартальфахейме? — Я понял, Локи, понял. Я... Надо же... Я ведь даже... — Понимаю. — Маг поджал губы. — Ты даже не замечал, что я и не пытаюсь отбиваться. — Но почему? — Во-первых, ты... агрх, — невнятно буркнул трикстер, зарываясь лицом в собственные ладони. — Не думал, конечно, что скажу это. Но ведь это ты у нас великий воин. Я, знаешь ли, ещё жить хочу... хотел... кхм... В общем, страшно. Страшно, когда ты смотришь с такой ненавистью, что готов ударить... и бьёшь. И страшно, потому что... я каждый раз не верил. Не думал, что ты на это способен. Ведь одно дело сражаться на арене в честной дуэли, или драться в детстве, или... И совсем другое — видеть ненависть в твоих глазах. И боятся, что это навсегда. — Локи сглотнул. — Забудь. — Ох, Локи... — вздохнул громовержец. — Брат... Братик... Тишина, задумчивая и неловкая для Лафейсона, давящая и удручающая для Одинсона, постаралась своим безмолвием заявить о себе, но не смогла надолго задержаться в каюте асгардского царя. — Тор... ты чего? — обеспокоенно поинтересовался трикстер, когда, спустя минуту покачивания из стороны в сторону, бог грома вдруг замер и с решительным видом подался к нему. — Эй-эй-эй... Осторожнее... Ау! Идиот! — Не вырывайся, брат, подожди. Я должен тебя обнять! — Обнял уже сегодня, спасибо! На несколько лет вперёд хватит этих тёплых незабываемых ощущений. Я для кого рассказывал, что ты от меня отказался, я от тебя отказался? Всё! Мы не должны... Тор! Слезь с меня! И несчастный Локи во второй раз за день оказался придавлен к полу весом своего немаленького братца. Соображалось царю откровенно паршиво. Но в то же самое время с невозможной ясностью он понимал, что виноват. Как исправить такую огромную и длительную ошибку, ценой которой стал его младший брат, Тор не представлял. Но навязчивая мысль о том, что тёплые братские объятия растопят ледяное сердце ётуна, побудила его к решительным действиям. Отчаянно вырывающийся и отпихивающий заботливого старшего Локи вскоре затих. Нет, он никогда не сдавался. А вот уступить, пойти на компромисс... Да, это в его стиле. — Не слишком-то удобно, не находишь? — всё-таки поинтересовался маг, когда громовержец, явно утомлённый борьбой, даже не постарался поднять его с пола, а просто улёгся сверху. — Нормально, — вяло отмахнулся Тор. И действительно, ноги громовержца, запутавшиеся где-то в утащенном им пледе, скрывались где-то за гранью видимости придавленного к полу трикстера и к облегчению пленника не доставляли ему никаких неудобств. Зато мешал торс громовержца, навалившийся на его живот, и его белобрысая макушка, удобно устроившаяся на груди младшего брата. — А мы почти что перпендикулярно лежим... — Не шуми, Локи, я сплю! — возмутился вздрогнувший от внезапного звука бог грома, который похоже действительно умудрился задремать за несколько секунд. — Ты не спишь. Просто твой мозг под влиянием обильного количества алкоголя отказывается нормально функционировать. И как он ещё от тебя не убежал? В таких-то условиях. — Локи, ну я же сплю! — Ммм!.. — задохнулся от возмущения маг, когда рука громовержца вдруг поднялась и упала на него. Прямо на рот. Несомненно, прямо на рот, который этим незамысловатым способом блондин явно попытался заткнуть. — Знаешь, что?! Я в эти игры больше не играю! Довольно! — заявил маг, яростно замотав головой и стряхнув со своего лица руку Одинсона. Он высвободил свои руки из-под Тора и резко спихнул его с себя. Блондин со скорбным звуком плюхнулся на пол. Локи, напротив, поднялся на ноги и с нескрываемым недовольством покосился на лежащего на полу брата. — Ты жестокий, — почти что простонал Тор, собираясь с силами и тоже вставая на ноги. — А ты пьяный, — безжалостно отрезал маг. Словно в подтверждение его слов Тора пошатнуло. Локи скривился. — И ты положил мне на лицо свою грязную руку, которая валялась на полу! — Я просто хотел, чтобы ты не шумел. — Между прочим, ты собирался сделать так, чтобы я заснул, — тихо проговорил Локи. — А в итоге просто напился. Как и всегда. Не стоило тебе доверять. — Ох. — Громовержец ударил себя ладонью по лбу. — Брат, извини, я... Постой-ка... — сообразил он. — Я ведь помогал тебе! Ну конечно! А ты жульничал и не пил. — Эм... В свою защиту... Но договорить Локи не успел. Бог грома наклонился за отставленной и позабытой им шестой бутылкой вина, поднялся вместе с ней, едва удерживая равновесие, и резко толкнул брата на кровать. — Ну, голубчик, теперь не отвертишься, — угрожающе пробормотал он. Чего только пьяным царям в голову не взбредёт? Да ещё и царям, возомнившим себя заботливыми старшими братьями. Лафейсон не успел ничего понять. Иллюзию создать не успел, исчезнуть не успел, Тора заколдовать не успел. А всё, потому что расслабился. Потому что слишком легко и быстро он доверяется своему старшему брату, который и братом-то его не является. Вот картина. Локи в чёрных брюках и белой рубашке лежит на постели. Тор, исключительно в трусах в цветочек, сидит на нём. И вливает в рот опешившего брюнета последнюю бутылку вина. Маг, который вовсе не желал с ног до головы облиться сладким липким напитком, не находит ничего лучше, кроме как, не толкаясь и не отплёвываясь, честно проглотить всё до последней капли. Достаточно вкусно. Нет, конечно, можно было бы вырваться. Но может это не такой уж и плохой вариант? К тому же это всего лишь одна бутылка. Голова тяжелеет. Становится ватной. Нет, кажется, силы он слегка не рассчитал. Конечно, не привык ведь пить целыми днями, как непутёвый братец. Да ещё и так резко. Целую бутылку. В глазах темнеет. И пустота. Пустота. Пустота...