Свинцовый груз

Банка тушенки стояла на ящике, как маленький железный идол. На этикетке, пожелтевшей от времени, улыбалась нарисованная корова, которая, судя по виду, сдохла еще до Первого Выброса. Коля сидел перед ней на корточках. Его руки, все еще черные от сажи и оружейного масла, мелко дрожали. Он держал в левой руке банку, а в правой – тупой, гнутый нож, который одолжил у кого-то из братвы в обмен на сигарету. Кайс наблюдал за ним из полумрака своего угла. Он уже собрал "Винторез", смазал, укутал в промасленную тряпку. Теперь ему было нечего делать, кроме как смотреть бесплатный цирк. Зрелище было жалким. Коля пытался вскрыть жесть, но нож соскальзывал. Он давил, пыхтел, кусал губы. Лезвие скрежетало по крышке, оставляя царапины, но металл не поддавался. Парень был слаб. Физически слаб. У него не хватало кистевого усилия, чтобы пробить дубовую советскую жесть одним ударом. – Ты её гипнотизируешь или молишься? – лениво спросил Кайс, выпуская дым в потолок. Коля вздрогнул, и нож в очередной раз сорвался, чиркнув по большому пальцу. Выступила капля крови — яркая, густая, почти черная в тусклом свете. Коля ойкнул, сунул палец в рот, глядя на Кайса виновато, как нашкодивший кот. – Она... крепкая, Пахан. Нож тупой. – Это не нож тупой. Это руки у тебя из ваты. Кайс вздохнул. Тяжело, с хрипом. Ему не хотелось шевелиться. Ему хотелось допить остатки спирта во фляге и отключиться. Но смотреть на эти мучения было физически больно. Это оскорбляло его чувство эффективности. Он протянул руку. – Дай сюда. Пока вены себе не вскрыл. Коля поспешно, боясь, что предложение отменят, сунул ему банку и нож. Кайс перехватил банку своей широкой ладонью. Жесть скрылась в его кулаке почти целиком. Он не стал пилить. Он просто вогнал острие ножа в крышку одним коротким, резким ударом. Хрусть. Металл сдался мгновенно. Кайс провернул нож по кругу, вспарывая банку, как брюхо рыбе. Движения были скупыми, точными. Никакой суеты. Запахло мясом. Жирным, пряным, концентрированным запахом еды. У Коли громко, на весь ангар, заурчало в животе. Он покраснел так, что это стало видно даже сквозь слой сажи на лице. Кайс отогнул крышку и протянул банку обратно. – Жри. Ложки нет. Хлебай так или пальцами. Коля принял банку как святыню. Он сел поудобнее, скрестив ноги в своих нелепых синих штанах. Ложки у него действительно не было. Он зачерпнул кусок холодного жира двумя пальцами – указательным и средним – и отправил в рот. Кайс отвернулся, чтобы не смотреть. Было что-то стыдное в том, с какой жадностью парень ел. Он не жевал – он глотал, давясь, торопясь, словно боялся, что еду отнимут. Чавкал. Облизывал пальцы. "Интеллигент хренов, – подумал Кайс беззлобно. – Музыкальная школа. Голод всех равняет. Через неделю будет жрать сырую крысу и спасибо говорить". – Вкусно... – прошамкал Коля с набитым ртом. Жир тек по его подбородку. – Кайс, хочешь? Тут много. Пахан скосил глаза. Пацан протягивал ему банку. Внутри осталось больше половины. Это было странно. В Зоне не делятся. Особенно "молодые". Особенно с паханами. Обычно прячут, жрут под одеялом. А этот – предлагал. Искренне. – Ешь, – отрезал Кайс. – Я сыт. Он соврал. В желудке было пусто со вчерашнего вечера. Но брать кусок у этого доходяги было ниже его достоинства. Коля доел всё, до последней жилки. Потом, подумав, вытер банку изнутри куском хлеба, который вытащил из кармана, и съел хлеб. Вылизал пальцы. Он осоловел. Глаза его стали мутными, сытыми. Тепло от еды разлилось по телу, и его начало клонить в сон. Вокруг Депо сгущалась ночь. Лампа мигнула и погасла – кто-то экономил генератор. Остался только слабый отсвет далекого костра, у которого сидела охрана. Стало холодно. Температура падала стремительно, как всегда бывает в Зоне после заката. Коля поежился. Его кожаная куртка грела не лучше газеты. Он огляделся. Идти на свое старое место, к сквознякам у ворот, где ходит Зуб, ему было страшно до дрожи. Он посмотрел на Кайса. Тот уже улегся на своем лежбище – настиле из досок, застеленном старым ватным матрасом. Кайс накрылся плащом с головой, превратившись в темный, неподвижный холм. Коля посидел минуту, борясь со страхом. Потом очень тихо, стараясь не дышать, подтянул свой тощий рюкзак. Потом подполз ближе. Еще ближе. Он не осмелился лечь на матрас. Он свернулся калачиком на голом бетоне, в полуметре от лежбища Кайса, в зоне его незримой защиты. Подложил под голову рюкзак, натянул колени к груди, пытаясь сохранить крохи тепла. Зубы начали выбивать дробь. Бетон вытягивал жизнь. Темный холм рядом зашевелился. Кайс заворчал, завозился. – Сука, – глухо донеслось из-под плаща. – Стучишь зубами, как дятел. Спать мешаешь. Коля зажал рот ладонью, пытаясь унять дрожь. – П-прости... Я с-сейчас... Шуршание брезента. Из темноты вылетело что-то тяжелое и пыльное. Оно упало прямо на Колю, накрыв его с головой. Запахло старой шерстью, псиной и табаком. Это была шинель. Старая, дырявая, жесткая, как наждак, армейская шинель. – Накройся, – прорычал Кайс, поворачиваясь на другой бок. – И заткнись. Сдохнешь тут от пневмонии – возись потом с твоим трупом. Коля вцепился в шинель. Она была колючей, тяжелой и невероятно теплой. Он закутался в нее, как в кокон, поджав ноги. Запах, который раньше показался бы ему вонью, сейчас казался самым лучшим запахом на свете. Запахом жизни. – Спасибо, Пахан... – прошептал он в воротник. – Спи, – буркнул Кайс. Через пять минут Коля уже спал, тихо посапывая. Кайс лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Он слушал это дыхание рядом. "Надо было выгнать, – подумал он привычно. – Привяжется же". Но выгонять почему-то не хотелось.