Свинцовый груз

Утро началось с кашля. Кто-то в глубине ангара выплевывал легкие так надрывно и долго, что этот звук, казалось, сдирал эмаль с зубов. Коля открыл глаза. Первое, что он почувствовал – тяжесть. На нем лежала шинель. Грубое, колючее сукно пахло пылью, дешевым табаком и чужим, тяжелым теплом. Он лежал, свернувшись калачиком на голом бетоне, но под этим серым панцирем было уютно, как в берлоге. Он пошевелился, и шинель сползла. Холод тут же вцепился в лодыжки, пробираясь под тонкую ткань синих спортивных штанов. Коля сел, протирая глаза грязными кулаками. Угла напротив не было. Точнее, он был пуст. Лежбище Кайса было аккуратно заправлено (по-армейски, ни одной складки на матрасе), а сам Пахан сидел на ящике у самодельного стола. Перед ним лежал растерзанный пластиковый корпус старой рации. Кайс был зол. Это чувствовалось даже со спины – по напряженным плечам, обтянутым черным свитером. Он тыкал острием ножа во внутренности прибора, бормоча проклятия. – Сука... Гниль китайская. Чтоб у тебя, тварь, батарейки потекли в аду. Рация в ответ только шипела белым шумом, то взвизгивая, то захлебываясь статикой. Коля осторожно, стараясь не шуршать своей "шумной" одеждой, выбрался из-под шинели. Он аккуратно сложил её – не так идеально, как Кайс, но стараясь проявить уважение к вещи, которая спасла его ночью. – Сломалась? – тихо спросил он. Кайс дернулся, словно его ударили током. Он резко обернулся, наводя нож на Колю. В его глазах, красных от недосыпа, плескалось бешенство. – Ты чё подкрадываешься, Моська? Жить надоело? Коля поднял руки – ладонями вперед, жест капитуляции. Рукава его олимпийки задрались, открывая тонкие, бледные запястья. – Я не подкрадываюсь. Я проснулся. Кайс сплюнул на пол. Он отшвырнул рацию на стол. Пластик жалобно хрустнул. – Сдохла, падла. Приемник накрылся. А мне частоту ловить надо, Бармен передачу обещал про выброс. Без неё мы как слепые котята. Он потер переносицу грязными пальцами. – Придется к Технику идти. А этот жмот три шкуры сдерет за пайку конденсатора. Коля сделал шаг вперед. Его взгляд зацепился за микросхемы, торчащие из корпуса. – Можно... я посмотрю? Кайс посмотрел на него, как на умалишенного. Кривая ухмылка вернулась на его лицо. – Ты? Ты банку тушенки открыть не мог, пальцы себе чуть не отрезал. Куда ты лезешь? Там контакты тоньше твоего хера. Коля покраснел. Румянец привычно залил его щеки, делая лицо похожим на помидор. Но он не отступил. – Там не в силе дело, Пахан. Там... нежность нужна. Я в музыкалке еще и аппаратуру чинил. У нас усилители вечно горели. Дедушка научил паять. Кайс молчал, разглядывая парня. Этот нелепый "Адидас" эта шапка с дыркой, эти щенячьи глаза. И руки. Длинные, тонкие пальцы, которые вчера до блеска надраили котелок. Пахан вздохнул. Терять было нечего. Рация все равно была трупом. – Валяй, – он подвинул ящик ногой. – Сломаешь окончательно – будешь сам новости орать. Громко. Коля сел. Он взял рацию в руки с такой осторожностью, словно это был птенец. Покрутил, подул на плату, сдувая пыль. Потом взял со стола нож Кайса. Пахан напрягся, но Коля перехватил лезвие у самого кончика, используя его как отвертку. В ангаре было шумно, но в их углу повисла тишина. Кайс закурил, наблюдая. Пацан преобразился. Исчезла суетливость, исчез страх. Он ссутулился, уткнувшись носом почти в самую плату. Кончик языка высунулся из угла рта – детская привычка от усердия. Его пальцы, которые вчера дрожали на банке, теперь двигались с пугающей точностью. Он поддевал, зачищал, скручивал какие-то волоски проводки. – У тебя тут окислилось, – пробормотал Коля, не поднимая головы. – И контакт на антенне отошел. Канифоли нет? – Сосновая смола есть. Вон, на балке, – буркнул Кайс, удивленный вопросом. Коля кивнул. Он работал еще минут десять. Его дыхание было ровным, тихим. Кайс поймал себя на том, что залип. В этом мире всё ломали, рвали, взрывали. Видеть, как кто-то что-то чинит, было странно. Это было... уютно? – Включай, — Коля протянул рацию обратно. Кайс взял прибор. Он не верил. Он крутанул колесико громкости. Сначала — тишина. Потом – треск. А потом, сквозь пелену помех, пробился голос. Чистый, немного гнусавый голос диктора "Свободы": "...погода на Свалке — благодать, фон в норме, но к вечеру ждем дождик с кислинкой. Всем бродягам — удачной охоты..." Кайс посмотрел на рацию. Потом на Колю. Пацан сидел на ящике, вытирая грязные руки о свои штаны. Он сиял. Он ждал. Он вилял невидимым хвостом. – Работает, – констатировал Кайс. В его голосе не было восторга, но исчезло раздражение. Он достал из кармана разгрузки плитку шоколада. Старую, побелевшую от времени, твердую как кирпич. Отломил половину. – Держи. За работу. Коля поймал шоколад на лету. – Спасибо! Я... я сладкое люблю. Он тут же сунул кусок в рот, начал грызть с громким хрустом. Кайс убрал рацию в подсумок. Посмотрел на парня долгим, оценивающим взглядом. Руки слабые. Но голова варит. И пальцы ловкие. Может, и не совсем бесполезный груз. – Ладно, Кулибин, – Кайс поднялся, накидывая плащ. – Собирайся. – Куда? – Коля замер с набитым ртом. – На периметр. Посмотрим, как ты стреляешь. Паять ты умеешь, это я понял. Теперь проверим, есть ли у тебя яйца. Коля перестал жевать. Румянец схлынул с его лица, оставив бледную маску. Но Кайс уже не смотрел. Он шел к выходу, зная, что Тень последует за ним.