Свинцовый груз

Они остановились у бетонной стены, которая когда-то ограждала территорию завода. Теперь это был просто кусок серого монолита, изъеденный временем и пулями, поросший рыжим, радиоактивным мхом. Тишина здесь была звенящей. Только ветер свистел в арматуре, торчащей из бетона, как сломанные ребра. Кайс пнул ногой кучу мусора, выудил оттуда пару пустых ржавых банок из-под энергетика и поставил их на выступ стены. Отошел на десять шагов. – Вставай здесь, – приказал он. Коля встал. Ноги его разъезжались в жидкой грязи. Синие штаны "Адидас" уже потеряли свой цвет до колен, превратившись в бурое месиво. Он прижимал автомат к животу, как драгоценность. – Подними ствол, – голос Кайса был сухим, лишенным эмоций. – Приклад в плечо. Ноги шире. Ты не на линейке в школе. Упрись. Коля попытался выполнить. Он поднял "Ксюху", упер рамочный металлический приклад в плечо. Тот скользнул по скользкой синтетике куртки. Коля поправил, вжимая железо в ключицу. Ему было неудобно. Автомат перевешивал вперед, руки дрожали от напряжения. Кайс подошел сзади. – Ты стоишь как балерина, – прорычал он. Пахан ударил носком своего берца по внутренней стороне ботинка Коли, заставляя того расставить ноги шире. Жестко. Грубо. – Корпус вперед. Наклонись к прицелу, а не от него. Ты должен наваливаться на оружие, а не бояться его. Коля послушно наклонился. Теперь он стоял враскоряку, сгорбившись. – Локти не растопыривай, – Кайс ударил ладонью по торчащему локтю Коли, прижимая его к корпусу. – Так тебе их отстрелят. Соберись. Ты комок нервов, а должен быть камнем. Коля кивнул, закусив губу. Он чувствовал тепло Кайса за спиной, его тяжелое дыхание. Это пугало и успокаивало одновременно. Пахан был здесь. Он руководил процессом. – Целься, – скомандовал Кайс, отходя в сторону. – Мушку в прорезь. Видишь банку? – В-вижу... Она размытая. – Смотри на мушку, идиот. Банка и должна быть размытой. Снимай предохранитель. Щелчок флажка прозвучал оглушительно. – Палец на спуск. Плавно. Не дергай. Просто дави, пока не удивишься выстрелу. Коля затаил дыхание. В прорези прицела плясала ржавая банка. Сердце колотилось так, что мушка прыгала в такт пульсу. "Просто нажать. Просто нажать". Он зажмурился и рванул спусковой крючок. БАХ! Звук ударил по ушам кувалдой. Коля не ожидал, что это будет так громко. В фильмах выстрелы звучали как сухой хлопок, здесь же воздух разорвало громом. Приклад с силой ударил в плечо, больно врезавшись в кость через тонкую куртку. Ствол подбросило вверх, в серое небо. Запахло сгоревшим порохом – едким, кислым запахом войны. Коля пошатнулся, делая шаг назад, чтобы не упасть. Уши заложило, в голове звенел тонкий комар. – Ты... ты видел? – крикнул он, оборачиваясь к Кайсу. Он не слышал своего голоса. – Я попал? Кайс стоял, скрестив руки на груди. На его лице застыла гримаса скепсиса. – Ты убил облако, снайпер, — сказал он, но Коля прочел это скорее по губам. – Ты глаза закрыл. – Я не закрывал! – Закрыл. И дернул. Плечо болит? – Немного... – соврал Коля, потирая ушибленное место. Там уже наливался синяк. – Будет болеть сильнее, если не прижмешь. Еще раз. Глаза не закрывать. Смотри, куда летит пуля. Коля снова вскинул автомат. Страх перед выстрелом смешался с азартом. Ему хотелось доказать. Не Кайсу – себе. Что он может. Что он не просто "Катька" с гитарой. Он прицелился. Банка. Мушка. Дыхание. Выстрел. Банка дзинькнула и отлетела в сторону, пробитая насквозь. – Есть! – завопил Коля, опуская автомат. – Кайс, я попал! Он обернулся, сияя. Его лицо, перемазанное пороховой гарью, светилось детским восторгом. Но Кайс не смотрел на банку. Кайс смотрел в сторону высокой, пожухлой травы, которая начиналась за бетонной стеной. Его поза изменилась мгновенно. Расслабленность исчезла. Он превратился в натянутую струну. – Тихо, – сказал Пахан. Не громко, но так, что восторг Коли застрял в глотке. Кайс медленно снял с плеча свой "Винторез". – Что там? – прошептал Коля, чувствуя, как ледяной холодок ползет по спине. – Ты нашумел, дурак. Звонок к обеду. Трава зашевелилась. Не от ветра. Из серо-рыжих зарослей вынырнула тень. Она была быстрой, низкой и грязной. Слепой пес. Мутант не был похож на собаку. Это был кусок сырого мяса, обтянутый лоскутами облезлой шерсти. Огромная пасть, полная кривых, желтых зубов, была открыта, и оттуда капала густая слюна. Глаз не было – только гладкая, бугристая кожа на черепе. Но тварь «смотрела» прямо на Колю. – Стреляй, – спокойно сказал Кайс. Коля замер. Одно дело – стрелять по банке. Другое дело – видеть перед собой это. Пес зарычал – низкий, вибрирующий звук, от которого вибрировали внутренности. Он припал к земле, готовясь к прыжку. – Стреляй, блядь! – рявкнул Кайс. Коля попытался поднять автомат. Но руки стали ватными. Они не слушались. Автомат весил тонну. В голове была пустота. Звенящая, белая пустота. Он смотрел на желтые клыки и не мог пошевелиться. Это был тот самый ступор жертвы – кролика перед удавом. Пес прыгнул. Это был рывок серой молнии. Коля вскрикнул, закрываясь руками, роняя автомат в грязь. Пф-ф-ф. Пф-ф-ф. Два тихих, почти ласковых хлопка. Слепой пес, уже летевший в прыжке, вдруг дернулся в воздухе, словно наткнулся на невидимую стену. Его голову отбросило назад, брызнул фонтан черной крови. Туша рухнула в грязь в метре от ног Коли, проехавшись по инерции и запачкав его синие кроссовки слизью. Тварь дернулась и затихла. Коля стоял, прижав руки к лицу. Его трясло крупной, неконтролируемой дрожью. Он медленно открыл глаза. Мертвый мутант лежал у его ног. Воняло псиной и тухлятиной. Кайс опустил "Винторез". Он подошел к Коле. Его лицо было страшным – спокойным и злым. – Я же сказал – стреляй, – тихо произнес он. Коля смотрел на него расширенными, полными слез глазами. – Я... я не мог... Она... она живая... – Она мертвая, – Кайс пнул тушу сапогом. – А ты мог быть мертвым. Он наклонился, поднял из грязи автомат Коли. Ствол был забит землей. – Ты бросил оружие, – констатировал Кайс с презрением. – Ты закрыл глаза и бросил оружие. Он сунул грязный автомат Коле в грудь, больно ткнув магазином в ребра. – Поздравляю, Моська. Ты – мясо. Кайс развернулся и пошел прочь, к Депо. Коля остался стоять над трупом собаки. Его колени подгибались. Он смотрел на свои руки – чистые, розовые руки музыканта, которые только что его предали. И на удаляющуюся спину в рваном плаще, которая была единственным, что стояло между ним и этой зубастой смертью.