Свинцовый груз

Раковина в его палате была белоснежной, но Егoру казалось, что вода, стекающая с его рук, имеет розоватый оттенок. Он тер ладони куском хозяйственного мыла уже пятый раз. Пена покрывала пальцы густой, едкой шапкой, щипала заусенцы, сушила кожу до пергаментного скрипа. Но фантомное ощущение чужих, сальных волос и липкого пота пленника не исчезало. Оно въелось в дактилоскопические узоры. Егор смотрел в зеркало. Из амальгамы на него глядело существо с запавшими глазами и серой кожей. На шее цвели багровые засосы – метки собственности. На скуле желтел старый синяк. Но в глазах существа не было ужаса, который должен был там быть после того, как он помог пытать человека. Там был голод. И ожидание. Он вытер руки о штаны, не удосужившись взять полотенце. В голове пульсировала, заглушая совесть, одна простая, яркая картинка: коричневая фольга, хруст, сладкий вкус. Шоколад. Ему обещали шоколад. Он вышел в коридор. Теперь он не крался, прижимаясь к стенам. Он шел к кабинету Хозяина уверенно, как собака, услышавшая звук насыпаемого корма. Совесть пыталась поднять голову, шепча: "Ты предатель. Ты держал его, пока он кричал. Ты мразь". Но желудок и измотанная психика кричали громче: "Ты выжил. Ты молодец. Иди возьми свое". Дверь кабинета была приоткрыта. Щель манила полоской теплого, янтарного света. Егор толкнул створку. Борис сидел в кресле, читая книгу. На столе, в круге света от лампы, лежала она. Плитка темного шоколада. Не дешевая соевая гадость, а настоящий, импортный, в глянцевой обертке. Рядом дымилась чашка чая. – Я пришел, – голос Егора дрогнул. Он прозвучал требовательно и жалко одновременно. Борис медленно закрыл книгу, заложив страницу шелковой лентой. Поднял глаза поверх очков. – Я вижу, – он улыбнулся. Спокойно, одобрительно. – Ты умылся? – Да. – Хорошо. Грязь должна оставаться в лазарете. Здесь – храм чистого разума. Он кивнул на ковер у своих ног. – Садись. Егор опустился на колени привычным, отработанным движением. Он сел на пятки, положив руки на бедра ладонями вверх. Поза просителя. Поза вещи. Его взгляд был приклеен к столу. Борис протянул руку и взял шоколад. Медленно, с садистским наслаждением, он потянул за уголок обертки. Шрррр... Звук рвущейся фольги в тишине кабинета показался Егору громче взрыва. Слюна наполнила рот мгновенно, болезненным приливом. Борис отломил один квадратик. Темный, блестящий, с выпуклым орехом внутри. – Ты сегодня был полезен, Сосуд, – произнес он, вертя кусочек в пальцах. – Ты проявил твердость. Я горжусь тобой. – Он... он сильно кричал? – спросил Егор шепотом. Ему нужно было оправдание. – Все кричат, когда из них выходит бес, – философски заметил Борис. – Мы не делали ему больно ради боли. Мы спасали его душу от лжи. Ты помог ему очиститься. Ты понимаешь это? – Да... – соврал Егор. Ему было плевать на душу пленника. Ему нужен был сахар. – Открой рот. Егор подался вперед, как птенец. Губы разжались. Шоколад коснулся языка. Взрыв вкуса. Горькое какао, сладость сахара, твердость фундука. Это было настолько ярко после пресной каши и вкуса собственной крови, что Егор застонал. Он закрыл глаза, рассасывая лакомство, чувствуя, как эндорфины ударяют в мозг, смывая память о криках в лазарете. – Вкусно? – спросил Борис, гладя его по голове. – Очень... – прошамкал Егор с набитым ртом. – Ты заслужил. Борис отломил второй кусок. – Знаешь, почему я даю это тебе? – спросил он, поднося шоколад к губам Егора, но не отдавая сразу. Дразня. Егор потянулся за рукой, едва не касаясь её носом. – Потому что я... помогал? – Потому что мы – одно целое, – поправил Борис. – Рука не может существовать отдельно от головы. Ты – моя рука. А голова заботится о теле. Егор съел второй кусок. Потом третий. Он ел с рук человека, который превратил его жизнь в ад. И в этот момент он любил его. Любил за этот вкус, за тепло камина, за то, что его не бьют. Мир за стенами кабинета – холодный, жестокий, где лежат на столах изломанные люди – перестал существовать. Был только этот ковер. И этот вкус. Когда плитка кончилась, Борис отряхнул руки от крошек. – А теперь, – сказал он, меняя тон на деловой, – мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Егор сыто моргнул. – Что? – Лейтенант в лазарете. Он... закончился. Препарат оказался слишком сильным для его сердца. Егор замер. Сладость во рту вдруг стала приторной, тошнотворной. – Он умер? – Отбыл, – поправил Борис. – Его тело нужно утилизировать. Я не хочу тревожить братьев по пустякам. Ты сделаешь это. – Я?! – Ты. Возьмешь тележку. Отвезешь его в коллектор. И сбросишь в "Жарку". Она всё сожжет. Чисто и быстро. Егор попятился, сидя на коленях. – Нет... я не могу... труп... ночью... – Ты только что съел мою награду, Свидетель, – голос Бориса стал ледяным. – Ты принял плату. А теперь ты отказываешься от работы? Это нечестно. Неблагодарность – страшный грех. Борис наклонился и взял его за подбородок. Жестко. Пальцы вдавились в щеки, заставляя губы сложиться в гримасу рыбы. – Ты сделаешь это. Потому что ты – соучастник. Ты держал его голову. Ты видел, как он умер. Если ты не избавишься от тела, ты предашь нас обоих. Он отпустил лицо Егора. – Иди. Тележка в коридоре. Егор встал. Ноги дрожали. Во рту все еще стоял вкус шоколада с орехами, но теперь он казался вкусом могильной земли. Он пошел к двери. Он знал, что выполнит приказ. Не потому что боялся пистолета. А потому что Борис был прав: он съел шоколад. Он продался. И теперь ему нужно было отработать цену своей сытости, сбрасывая мертвое тело в огонь аномалии.