Свинцовый груз

Колесико медицинской каталки было сломано. При каждом обороте оно издавало высокий, ржавый визг, похожий на вскрик раненой чайки. Ииии-к... Ииии-к... Этот звук вгрызался в тишину бетонного коридора, отражаясь от стен многократным, издевательским эхом. Егор толкал тележку перед собой. Его руки, испачканные шоколадом и потом, скользили по хромированным поручням. Он наваливался на каталку всем весом своего тощего тела, упираясь босыми ногами в скользкий пол, но груз был чудовищно тяжелым. Мертвые всегда тяжелее живых. Жизнь – это легкость, это воздух в легких, это тонус мышц. Смерть – это гравитация в чистом виде. На металлическом ложе, накрытый грязной простыней с печатями инвентарного учета, лежал лейтенант "Свободы". То, что от него осталось. Он лежал неправильно, неестественно вывернув конечности, словно сломанная кукла, которую небрежно бросили в коробку. Из-под простыни свешивалась рука. Бледная, с синюшными ногтями и татуировкой в виде скорпиона на запястье. Эта рука раскачивалась в такт движению. Тук-тук. Костяшки пальцев бились о металлическую раму тележки. Егор старался не смотреть на эту руку. Он смотрел вперед, в темноту технического тоннеля, где мигали аварийные лампы. Во рту все еще стоял приторный, вязкий вкус фундука и какао. Пять минут назад этот вкус был счастьем. Теперь он казался вкусом разложения. Шоколад смешивался с подступающей тошнотой, превращаясь в ядовитую слюну, которую приходилось судорожно сглатывать. – Быстрее, – прошептал он сам себе, вытирая пот со лба плечом. – Быстрее... Воздух становился горячим. Сухим. Они приближались к коллектору. Сюда сбрасывали отходы лаборатории, мусор и, как теперь выяснилось, неудачные эксперименты. Впереди, в конце тоннеля, тьму разрывали ритмичные оранжевые вспышки. Там дышала "Жарка". Стационарная термическая аномалия, которую "Монолит" приручил и использовал как крематорий. Егор остановился в пяти метрах от границы аномального поля. Жар ударил в лицо плотной волной, мгновенно высушив слезы на щеках. Здесь пахло не гнилью, а раскаленным металлом и озоном. Он обошел каталку. Теперь нужно было самое страшное. Сбросить. Каталка не имела опрокидывающего механизма. Ему придется трогать его. Снова. Егор замер, глядя на бугор под простыней. Ему казалось, что простыня вздымается. Что лейтенант дышит. Что сейчас он откинет ткань и спросит разбитым ртом: "За что, пацан? Я же просто хотел жить". – Это не человек, – прошептал Егор мантру Бориса. – Это оболочка. Пустая. Мусор. Он зажмурился и схватился за край простыни вместе с одеждой трупа. Рванул на себя и вверх. Тело оказалось податливым, жидким. Оно перевалилось через борт тележки с влажным, чавкающим звуком. Шмяк. Груз упал на бетонный пол. Голова мертвеца стукнулась глухо, как перезрелый арбуз. Простыня сползла, обнажив лицо. Егор увидел его. Открытые, остекленевшие глаза смотрели в потолок с выражением бесконечного удивления. Рот был открыт, полон розовой пены. На шее, там, где Егор держал его час назад, темнели синяки. Отпечатки пальцев Егора. Его автограф на смерти. Егора затрясло. Ему захотелось заорать, бросить всё и убежать. Но бежать было некуда, а за спиной, в кабинете, ждал Борис, который не прощает невыполненной работы. Он схватил труп за ноги. За жесткие, грязные берцы. – Прости... – всхлипнул он. – Прости, братан... Я не хотел... Он потянул. Тело волочилось по бетону неохотно, цепляясь одеждой за неровности. Егор пятился к аномалии, чувствуя, как жар опаляет спину сквозь пижаму. Еще метр. Еще полметра. Воздух за спиной загудел. "Жарка" почувствовала биологическую массу. Она начала набирать мощь, готовясь к выбросу плазмы. Егор сделал последний рывок. Он раскрутил тело за ноги, как молотобоец, и швырнул его вперед, в мерцающее марево. Тело влетело в эпицентр. ФУУУХ! Столб огня, не рыжего, а ослепительно-белого, ударил в потолок. Температура в мгновение скакнула до тысячи градусов. Егор отшатнулся, закрывая лицо руками, падая на задницу, чтобы не опалить брови. Звук был страшным. Не треск дров, а шипение масла на гигантской сковороде. Плоть, кости, одежда – всё исчезало, распадаясь на атомы. Не было дыма. Не было запаха гари. Аномалия работала чисто. Она аннигилировала материю, превращая лейтенанта в чистую энергию. Через десять секунд всё кончилось. Огонь опал. В центре круга на бетоне не осталось ничего. Ни пепла, ни пуговиц, ни костей. Только легкое дрожание воздуха напоминало о том, что секунду назад здесь лежал человек. Егор сидел на полу, глядя в пустоту. Дыхание было тяжелое, с присвистом. Он сделал это. Он уничтожил улику. Он стер человека из реальности. Парень медленно поднял руки к лицу. Они были красными от жара. И они были пустыми. Вдруг он почувствовал, как к горлу подкатывает новый спазм. Но не рвоты. Это был смех. Тихий, булькающий, истеричный смешок вырвался из груди. Потом еще один. Егор смеялся, раскачиваясь на полу коллектора. Это был смех безумия. Смех облегчения. "Нет тела – нет дела", – пронеслось в голове чужой, циничной мыслью. – "Я чист. Я всё сделал правильно. Борис меня похвалит". Он встал. Отряхнул пижаму, хотя отряхивать было нечего. Подошел к тележке. Пнул сломанное колесо ногой, вправляя его на место. Теперь нужно вернуть инвентарь. И вернуться самому. Он шел обратно по коридору, и вкус шоколада во рту наконец-то исчез. Остался только вкус пепла и железа. Но Егор больше не морщился. Он привыкал. Он стал Кочегаром Ада, и эта должность гарантировала ему жизнь.