Свинцовый груз

Утро после "ночной смены" в коллекторе не наступило – оно вползло в камеру вязкой, серой мутью. Пробуждение напоминало всплытие с глубины без декомпрессии: суставы ломило, во рту стоял отчетливый металлический привкус, словно он всю ночь жевал алюминиевую фольгу, а черепная коробка казалась тесной для мозга. Егор открыл глаза, но облегчения это не принесло. Мир вокруг вибрировал. Стены, выкрашенные в тошнотворный голубой цвет, едва заметно дрожали. Ууммммм... Ууммммм... Звук был низким, на грани восприятия. Он не входил через ушные раковины. Он рождался прямо в центре головы, в переносице, и расходился кругами тупой боли по затылку, стекая вдоль позвоночника холодной ртутью. Егор сел на кровати, с силой потирая виски. Он попытался сглотнуть, широко зевая, надеясь, что уши просто заложило от перепада давления. Не помогло. Гул был не акустическим. Это гудела сама реальность, натянутая, как басовая струна. – Хватит... – прошептал он в пустоту, раскачиваясь из стороны в сторону. – Перестань гудеть... Щелчок замка прозвучал как выстрел. Егор вздрогнул, инстинктивно подтягивая колени к груди. Борис вошел в камеру. Сегодня он был без подноса. На нем был парадный китель, застегнутый на все пуговицы, отглаженный до хруста. Он выглядел бодрым, наэлектризованным, словно только что принял контрастный душ, но в уголках глаз залегли тени. – Вставай, – бросил он, даже не глядя на сжавшегося парня. – Оставь постель. Ты нужен мне в кабинете. – У меня голова... – начал было Егор, но язык заплетался. – Она раскалывается... Там шумит... Борис замер на полпути к двери. Медленно, с хищной грацией, он повернул голову. – Шумит? – переспросил он тихо. – Где шумит? – Везде. Как трансформатор за стеной... Или как будто дрель у соседей... Давит на зубы. Борис подошел ближе. Взял Егора за подбородок, заглядывая в глаза. – Вентиляция выключена, Свидетель. Генератор работает в штатном режиме. Тишина абсолютная. – Нет... – Егор поморщился от нового приступа вибрации. – Громко. Очень громко. Уголок рта Бориса дрогнул. В его взгляде вспыхнул холодный, расчетливый интерес. – Идем. Проверим твою чувствительность. Путь по коридору превратился в пытку. С каждым шагом, приближающим их к крылу администрации, гул усиливался. Он становился плотным, вязким. Егор шел, касаясь плечом стены, потому что пол казался ненадежным, зыбким. Ему приходилось продираться сквозь воздух, который, казалось, загустел до состояния воды. Дверь кабинета была распахнута. Егор остановился на пороге, невольно прикрыв уши ладонями, хотя это не помогало. Здесь звук превратился в набат. Он сверлил мозг, вызывая тошноту. В центре комнаты, на массивном дубовом столе, стоял Он. Контейнер №4. Это был обычный свинцовый кейс, размером с коробку для обуви или аптечку. Весом килограммов пять, не больше. Сверху прикручена грубая железная ручка для переноски. Свинец был старым, тусклым, покрытым царапинами и вмятинами. Просто грязный, тяжелый предмет, забытый на полированном столе. Но для Егора этот предмет орал. Волны давления исходили от него концентрическими кругами, заставляя сердце сбиваться с ритма. Борис прошел к столу. Взял чистую ветошь и банку с оружейным маслом. – Подойди, – скомандовал он. – Ящик грязный. На нем пыль дорог. Святыня должна блестеть. Егор сделал шаг. Колени подогнулись. – Уберите его... – прохрипел он. – Пожалуйста... Он давит... – Это просто свинец, Сосуд, – голос Бориса был спокойным, но в нем звенело напряжение. Он наблюдал. – Металл. Он мертвый. Подойди и почисти его. Егор, шатаясь, приблизился к столу. Запах машинного масла смешался с запахом озона, который чудился ему в воздухе. Он взял промасленную тряпку дрожащими пальцами. – Тереть? – спросил он с ужасом. – Тереть. До блеска. Егор протянул руку. Ему казалось, что он сует руку в огонь. Как только его пальцы коснулись холодного, шершавого бока контейнера, гул в голове превратился в визг циркулярной пилы. ДЗЗЗЗЗЗ! Резонанс. То, что лежало внутри, за сантиметром свинца, среагировало на биополе. – Ааа! – Егор вскрикнул, но не отдернул руку. Борис, стоявший рядом, перехватил его запястье и с силой прижал ладонь Егора к крышке. – Держи! – рявкнул он. – Терпи! Что ты чувствуешь? – Горячо! – врал Егор, потому что не мог подобрать слов. Это было не горячо. Это было так, словно через его нервную систему пропустили ток высокой частоты. Зубы заныли. В глазах потемнело. – Меня трясет! – Это не тебя трясет, – прошептал Борис восторженно. – Это пространство вибрирует. Ты чувствуешь Поле, Свидетель. Ты слышишь то, к чему мы глухи. Внезапно в носу у Егора что-то лопнуло с мокрым хрустом. Горячая, густая жидкость хлынула из ноздрей, заливая губы. Кап-кап-кап. Тяжелые алые капли упали на серый свинец контейнера, расплываясь на масляной пленке. – Кровь... – всхлипнул Егор, видя красные пятна. Борис смотрел на кровь на крышке ящика как на чудо. – Сосуды не выдерживают, – констатировал он быстро, по-деловому. – Внутричерепное давление скачет. Ты – идеальный резонатор. Он резко отпустил руку Егора. Схватил контейнер за ручку и одним движением убрал его со стола, поставив на пол, за толстую сейфовую дверцу в стене. Захлопнул сейф. Тишина обрушилась на кабинет мгновенно. Гул исчез, словно выдернули шнур из розетки. Остался только тонкий звон в ушах. Егор сполз на ковер, зажимая нос рукавом. Кровь текла ручьем, пропитывая ткань пижамы. Голова кружилась, к горлу подкатывала тошнота. Борис опустился рядом на корточки. Протянул бумажные салфетки. – Зажми переносицу. Голову не запрокидывай, захлебнешься. Егор послушно прижал салфетки к лицу. Они мгновенно промокли насквозь. – Зачем... – прогундосил он сквозь бумагу. – Зачем вы это сделали? – Я проверял теорию, – Борис встал, вытирая руки от микроскопических брызг крови. – И теория подтвердилась. Ты чувствуешь Идол. Ты слышишь его песни, пока мы слышим лишь тишину. Он посмотрел на скорчившегося у его ног парня. В его взгляде не было жалости, только удовлетворение механика, который нашел нужную деталь для сложного прибора. – Иди в лазарет, – сказал он сухо. – Пусть тебе поставят тампон с перекисью. И лежи. Отдыхай. Сегодня я тебя больше не трону. – А завтра? – с испугом спросил Егор. – А о завтрашнем дне не думай. У каждого дня свои заботы. Егор с трудом поднялся. Он шел к двери, оставляя на ковре мелкие красные капли. Он был слаб, у него кружилась голова, но внутри поселилось странное, холодное знание: он нужен. Борис не убьет его. Не сейчас. Эта маленькая свинцовая коробка, от которой у него кровь идет носом, стала гарантией его жизни. Он стал живой стрелкой компаса, и пока стрелка дрожит – компас не выбрасывают.