Свинцовый груз

Время остановилось и рассыпалось, как механизм с сорванной пружиной. Вместе с ним рассыпалась надежда – не исчезла, а перестала быть чем-то цельным. Осталась Жажда. Она давно уже не жила в горле: горло высохло и задубело, превратившись в бесполезный, потрескавшийся пергамент. Жажда разлилась по всему телу, поселилась в мышцах и костях. Кровь загустела, стала тягучей, как сироп, и сердце с трудом проталкивало её дальше, сбиваясь с ритма. Каждый удар отдавался в ушах глухим, неравным боем, словно кто-то бил по барабану, забывая темп.

Бум... (пауза)... Бум...

Егор лежал на полу ванной комнаты. Холодный кафель под спиной был чуть прохладнее воздуха, и это рождало обманчивое ощущение облегчения, почти милосердия. Он скреб ногтем по хромированному носику крана, не надеясь ни на что. Сухо. Вода кончилась – вчера или позавчера, время больше не имело значения. Сначала напор ослаб, превратившись в тонкую, унизительную нить, потом кран начал захлёбываться ржавым воздухом, "чихать", и, наконец, окончательно замолчал. Система водоснабжения бункера, забытая и лишённая заботы, встала, как умирающее животное. – Пить... – беззвучно шевелились губы, покрытые коркой. Язык распух и не помещался во рту, напоминая кусок войлока. В тишине камеры, ставшей абсолютной, звуки его собственного умирающего тела казались чудовищно громкими. Скрип суставов. Урчание пустого желудка, переваривающего собственную слизистую. Свист воздуха в носу. Но страшнее всего были Голоса. Они вылезли из стен, как только вода ушла. – Он не придет, – шептал бетон голосом Бориса. – Ты плохой. Ты грязный. Ты сломал игрушку. – Сдохни, – шуршала вентиляция. – Сдохни тихо. Не мешай спать. Егор зажал уши ладонями, но это не помогло. Звук шел изнутри. Ему нужно было выйти. Не к людям – он забыл, что люди существуют. Ему нужно было к Воде. Его воспаленный мозг рисовал картину: огромная, черная река течет прямо за дверью. Нужно только открыть шлюз. Он попытался встать. Тело было чужим, тяжелым, набитым песком. Он поднялся на четвереньки, потом, цепляясь за раковину, выпрямился. Голова закружилась, темнота перед невидящими глазами вспыхнула красными искрами. Он побрел в комнату. Шел на ощупь, выставив руки. Наткнулся на стул. Тот самый, тяжелый, с металлическими ножками, на котором сидел Борис во время уроков. Егор ощупал его. Холодная сталь. Тяжелое сиденье из плотного пластика. Оружие. – Открыть... – прохрипел он. – Выйти... Он схватил стул за ножки. Поднял. Мышцы задрожали от напряжения – стул весил килограммов пять, но для истощенного Егора это была штанга. Он подошел к двери. Нащупал гладкую поверхность металла. Нашел ручку. Дернул. Заперто. Конечно. Ярость, горячая и бессмысленная, вдруг затопила его. Это была ярость крысы, загнанной в угол. – Отдай! – закричал он двери. – Отдай воду! Он размахнулся. Слепой удар был неуклюжим. Он метил в замок, но стул ударил плашмя по полотну двери. БАМ! Звук в замкнутом пространстве был подобен взрыву гранаты. Уши Егора, настроенные на тишину, отозвались острой болью. Он взвизгнул, выронив стул. Тот с грохотом упал ему на ногу, раздробив палец. – Аааа! – он запрыгал на одной ноге, хватая ртом воздух. Боль отрезвила. Она дала энергию. Адреналин хлынул в кровь, разжижая её. Егор снова схватил стул. Теперь он действовал не как человек, а как механизм разрушения. Он нащупал замок левой рукой. Зафиксировал точку удара в памяти мышц. Размахнулся правой, держа стул как таран. Удар! ДЗЫНЬ! Металл ножки врезался в накладку замка. Вибрация отдалась в плечо, высушив суставы. – Еще! – скомандовал он себе. – Еще!

Удар.

ДЗЫНЬ!

Удар.

КРАК.

Что-то хрустнуло. То ли пластик стула, то ли механизм замка, то ли кости в кисти Егора. Он не чувствовал своих рук. Ладони были мокрыми и липкими – он сбил кожу в кровь, но не замечал этого. Он бил вслепую, в темноту, ориентируясь на звук удара. Он бил ритмично, с визгом выдыхая воздух. Удар – вдох. Удар – вдох. Ему казалось, что он пробивает скорлупу яйца, чтобы вылупиться. За дверью была жизнь. За дверью была вода. На двадцатом ударе звук изменился. Вместо звонкого ДЗЫНЬ раздался глухой, скрежещущий ХРРР. Язычок замка, деформированный ударами, выскочил из паза или сломал ответную планку. Дверь дрогнула. Егор отбросил искореженный стул. Вцепился в ручку обеими окровавленными руками. Налег всем весом. Потянул на себя. Дверь сопротивлялась. Петли заржавели без смазки. Он уперся ногой в косяк. Зарычал, вкладывая в рывок остатки жизни. – Откройся!!! Скри-и-и-и-и... Тяжелая стальная плита подалась. Поток воздуха ударил в лицо. Это был не свежий воздух. Это был сквозняк из коридора – холодный, пахнущий пылью, старой краской и... свободой. Для Егора, просидевшего в спертом карцере неделю, этот запах был слаще роз. Он вывалился в коридор, упав на колени на мягкий ковролин. Тишина. Огромная, гулкая тишина пустого бункера. Здесь не было слышно ни дыхания Бориса, ни шагов охраны. Обитель была мертва. – Эй? – позвал он шепотом. – Кто-нибудь... Никто не ответил. Только эхо метнулось по длинному переходу. Егор пополз. Он не знал куда. У него не было карты. Но у него был Дар. Он закрыл рот и втянул воздух носом. Пыль. Штукатурка. Смазка. И едва уловимая, тонкая нотка сырости. Там, впереди, где-то далеко, был выход на поверхность. Там был дождь. Он повернул голову, как локатор. Вентиляция гудела слева. Значит, там шахта. Он пополз налево, оставляя на ковре кровавые отпечатки ладоней. Слепой, безумный крот, выбирающийся из норы на поверхность, к радиоактивному солнцу.