Свинцовый груз

Звук был не просто шумом – это была симфония трения. ГРХХХ-РРР... КХХХХ... Голос гиганта, пережевывающего бетонную крошку. Свинец, этот благородный, мягкий металл, полз по изувеченному асфальту Дикой Территории неохотно, сопротивляясь каждому шагу. Он цеплялся острыми углами за трещины, бодал, как упрямый баран, корни деревьев, вздувшиеся из-под земли черными венами, скрежетал о ржавые шляпки болтов. Объект весил всего пять килограммов – смешной вес для мужчины, способного сломать шею врагу голыми руками. Но для Лёхи он обладал массой не физической, а гравитационной. Он казался неподъемным, потому что был Характерным. В мире Шиза у вещей была душа, и душа эта редко бывала доброй. Рюкзак мог быть ласковым, грея спину, как кот. Асфальт был злым – он всегда норовил ударить по коленям. Тяжелый был Гордым. Лёха тянул его за кусок толстого, прорезиненного силового кабеля, который привязал к ручке сложным, мертвым узлом. Изоляция кабеля лопнула, обнажив медные жилы, и теперь они врезались в ладонь, оставляя на грязной, огрубевшей коже глубокую багровую борозду. Но Лёха не чувствовал боли. Боль – это когда "Двуногие" стреляют или когда "Жгучий пух" плюется кислотой. А это – просто крепкое рукопожатие. Друг держит его за руку. Напоминает, что он здесь. Что он не призрак. – Иди, – уговаривал Лёха, дергая импровизированный поводок. – Не упирайся, Тяжелый. Не будь букой. Он остановился, чтобы перевести дух. Мелкий, нудный дождь, оплакивавший смерть Настоятеля, наконец прекратился, но Дикая Территория оставалась мокрой, блестящей, похожей на выпотрошенные внутренности огромного механического зверя. Мир пах мокрой ржавчиной, прелой листвой и остывающим трупом, который остался лежать в кустах орешника, в сотне метров позади. Лёха уже забыл про Черепаху. Черепаха был скучным "Двуногим". Он сломался слишком быстро, выпустив из себя весь красный сок. А Тяжелый был целым. Вечным. Лёха присел на корточки перед своим трофеем. Поза его была неестественной, ломаной – колени острыми углами торчали вверх, спина колесом, голова склонена к плечу, как у любопытной вороны. Контейнер лежал в маслянистой луже, покрытой радужной пленкой бензина. Он был забрызган глиной, на боку прилип мокрый кленовый лист. Но Лёха, обладавший зрением безумца, видел сквозь грязь. Он видел Суть. Он протянул руку – черную от въевшейся земли, с обломанными ногтями, под которыми запеклась чужая кровь. Осторожно, почти с религиозным трепетом, он стер с бока контейнера шматок жирного чернозема. Потом поплевал на свинец и растер слюну рукавом, полируя поверхность. Металл тускло, мертвенно блеснул в сумерках. В этом мутном, искаженном зеркале отразилось лицо Лёхи. Перекошенное, пересеченное старым белым шрамом через щеку, с глазами разного размера: один зрачок был сужен в точку от адреналина, другой расширен во всю радужку, поглощая свет. Лёха подмигнул своему отражению. Отражение подмигнуло в ответ – весело, жутко, сообщнически. – Ты блестишь, – прошептал Шиз, и его голос был скрипучим, как несмазанная петля. – Ты как жук. Только железный. И молчаливый. Мне нравятся молчаливые. Болтуны врут. А ты не врешь. Ты гудишь. Он наклонился ниже и прижался ухом к холодному, мокрому металлу крышки. Внутри что-то было. Не звук в привычном понимании – уши не регистрировали децибелы. Это было ощущение. Вибрация. Как будто трогаешь высоковольтный провод в толстой изоляции: током не бьет, но волоски на шее встают дыбом, а во рту появляется привкус железа. Тяжелый ворчал. Он был недоволен тем, что его волокут по грязи, как мешок с картошкой, но он терпел. Это терпение вызывало уважение. – Потерпи, – Лёха похлопал ящик ладонью, оставляя кровавый отпечаток. – Сейчас придем. У меня там гнездо. Там безопасно. Там фантики от конфет. Там черепа собак – я их выварил, они белые, чистые. Мы будем играть. Ему физически необходимо было ощущать эту тяжесть на конце веревки. Лёха часто терялся. Его сознание было похоже на разбитый калейдоскоп: осколки воспоминаний, цветные пятна, голоса мертвых друзей, шум радиопомех. Иногда он забывал, где верх, а где низ. Иногда он забывал дышать. Он мог улететь в небо, раствориться в тумане. Но Тяжелый возвращал его на землю. Он был Якорем. Весомым аргументом реальности. Пока рука чувствует натяжение кабеля – Лёха существует. Он снова намотал скользкий провод на кулак. Встал, хрустнув суставами. Рывок! ГРХХХ-РРР... Свинец с визгом проехался по торчащей арматуре, высекая сноп желтых искр. Звук разлетелся по пустырю, вспугнув стаю слепых псов, пирующих вдалеке. Лёха рассмеялся. Ему нравилось, как Тяжелый огрызается на дорогу. Это был смех счастливого ребенка, который нашел самую лучшую палку в лесу. Они шли к "Гнезду". Впереди, на фоне свинцового, низкого неба, чернел силуэт. Стрела ржавого башенного крана застыла в неестественном наклоне, словно сломанная рука бога, пытавшегося достать что-то с земли, но умершего в процессе. Там, в кабине крановщика, на высоте птичьего полета, был его дом. Никто не мог туда залезть – лестница обрушилась, лезть надо было по фермам, рискуя сорваться. Только Лёха, с его цепкостью паука, мог преодолеть этот путь. Там было сухо. Там ветер пел в тросах. Там было идеальное место для нового друга. Лёха тащил свою добычу через железнодорожные пути, спотыкаясь о шпалы, скользя в мазуте, но ни на секунду не ослабляя хватку. Он был абсолютно, пугающе счастлив. В его расколотом мире, полном врагов и призраков, появилось что-то цельное. Что-то, что не предаст, не сгниет и не убежит. Идеальный спутник для конца света.