Свинцовый груз

В оранжерее бункера время не текло – оно густело, превращаясь в вязкий, сладковатый сироп. Здесь всегда царили фиолетовые сумерки: мощные фитолампы заливали стеллажи с мутировавшей флорой мертвенным, но странно уютным светом, в котором кожа казалась фарфоровой, а тени – бархатными. Воздух здесь был тяжелым, перенасыщенным влагой и кислородом. С непривычки от него кружилась голова, как от вина, но для двух людей, привыкших к пересушенной вентиляции жилых отсеков, это был глоток свободы. Здесь пахло не металлом и хлоркой, а жирной, удобренной землей, мокрым керамзитом и пряным духом цветущей мутации. Андрей Николаевич стоял у лабораторного стола, заваленного инструментами. На нем не было халата – здесь, в своем личном Эдеме, он позволял себе вольности. Черная водолазка плотно облегала его худое тело, подчеркивая сутулость плеч, рукава были закатаны до локтей. Его длинные волосы были убраны в небрежный пучок, пронзенный карандашом, чтобы не мешали. Он колдовал над Helianthus anomalis – тем самым черным "подсолнухом", который они добыли ценой ожогов и крови. Растение прижилось. В искусственном климате оно раздалось вширь, его мясистые, темные листья блестели от влаги, а тяжелая головка медленно поворачивалась вслед за движением человека, реагируя на тепловой контур. Сергей находился здесь же. Он не стоял на страже. Командир оккупировал единственный свободный угол, где Андрей постелил старый армейский каремат. Бирюк лежал на спине, закинув руки за голову, вытянув свои длинные ноги в форменных штанах поперек прохода. Он был расслаблен той особой, глубокой расслабленностью крупного хищника, который точно знает: периметр закрыт, замок надежен, а добыча рядом. Его китель висел на ручке входной двери, перекрывая смотровое окошко. Майка задралась, обнажая живот, покрытый рыжими волосками и веснушками, которые в фиолетовом свете казались чернильными брызгами. – Влажность восемьдесят процентов, – пробормотал Андрей, не оборачиваясь. Он опрыскивал листья из пульверизатора. Мелкая водяная пыль висела в воздухе светящимся облаком. – Ему нравится. Смотри, как раскрылся. – Ему-то нравится, – лениво отозвался Сергей. Его голос был низким, сонным. – А у меня скоро жабры вырастут. Мы тут как в аквариуме, Николаич. – Аквариум – это замкнутая экосистема. Идеальный баланс. Тебе не нравится баланс, капитан? Сергей хмыкнул и повернул голову, наблюдая за движениями ученого. За эти месяцы он изучил Андрея лучше, чем устав караульной службы. Военный знал, как тот морщит нос, когда сосредоточен. Как закусывает дужку очков (которые сейчас лежали на столе). Как его лопатки двигаются под тонкой тканью водолазки. Это знание не надоедало. Наоборот, оно давало ощущение права собственности. – Мне нравится, когда ты не бубнишь, – ответил Сергей. – Иди сюда. Перерыв. Андрей поставил пульверизатор. Вытер мокрые руки о тряпку. Он не стал спорить. Подошел к лежащему военному. В этом подходе была привычка. Они делали так сотни раз за последние недели. Андрей перешагнул через ноги Сергея и сел верхом на его бедра. Просто и естественно, как садятся в любимое кресло. Колени ученого уперлись в ковер. Он оказался нависающим над Бирюком, возвышаясь в фиолетовом сумраке. Сергей тут же положил свои тяжелые, горячие ладони на бока Андрея. Его пальцы привычно нашли впадину талии, большие пальцы легли на ребра. – Устал? – спросил он, глядя снизу вверх. Шрам на лице Сергея в этом свете выглядел не уродством, а просто частью ландшафта, глубокой тенью, пересекающей глазницу. – Спина ноет, – признался Андрей. – Низкий стол. Приходится горбиться. – Я же говорил – подставку сделай. Или дай команду техникам. – Я сам. Не люблю, когда чужие трогают мои вещи. Андрей наклонился вперед, упираясь ладонями в грудь Сергея. Он чувствовал под руками твердые мышцы и ровный, мощный ритм сердца. Тук-тук. Этот ритм успокаивал лучше любого транквилизатора. Сергей поднял одну руку и вытащил карандаш из волос Андрея. Тяжелый черный узел распался. Волосы рассыпались по плечам, упали на лицо, создавая завесу, отделяющую их от остального мира. – Так лучше, – констатировал Бирюк. Он намотал прядь на палец, потянул легонько, заставляя Андрея опустить голову еще ниже. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Влажный воздух оранжереи смешивался с их дыханием. Мята Андрея и табак Сергея. – Ты пахнешь землей, – прошептал Сергей, касаясь носом щеки ученого. – Как крот. – А ты – железом. Как всегда. – Железный крот. Звучит как название для нового мутанта. Андрей улыбнулся. Это была не та холодная, вежливая улыбка, которой он одаривал начальство. Это была мягкая, усталая улыбка человека, который наконец-то пришел домой и снял тесные ботинки. Он потерся щекой о щетину Сергея. Рыжие волоски кололи кожу, и это ощущение заземляло. – Хорошо здесь, — тихо сказал Андрей. – Тихо. Фильтры гудят. Растения дышат. Никто не требует отчетов. – И никто не лезет с проверками, – добавил Сергей. – Я заблокировал замок. Сказал, что у нас... санитарная обработка помещения. – Ты лжец, капитан. – Я стратег. Сергей чуть сжал талию Андрея, притягивая его плотнее к своему паху. В этом движении не было немедленного требования секса. Это было просто желание чувствовать вес. Тяжесть другого тела, которая подтверждает, что ты не один в этой бетонной коробке. Андрей закрыл глаза, наслаждаясь моментом статики. Они замерли в этом положении – странная скульптура из двух мужчин в фиолетовом мареве. Вокруг них шелестели листья, капала вода в системе полива, и мир за пределами гермодвери казался далеким и неважным сном. Здесь и сейчас была только эта влажная духота и тепло рук на поясе. Бирюк лежал неподвижно, позволяя Андрею использовать себя как опору. Его руки, широкие и шершавые, медленно, с тягучей ленцой поглаживали спину ученого – от лопаток до поясницы, перебирая позвонки сквозь тонкий трикотаж водолазки. – О чем думаешь? – спросил он. Голос вибрировал в груди, отдаваясь Андрею прямо в солнечное сплетение. – О фотосинтезе, – соврал Бекетов, не открывая глаз. – О том, что этому цветку здесь лучше, чем на воле. Здесь нет ветра. Нет паразитов. Только свет и еда. – Тебе тоже здесь нравится? – Мне? – Андрей хмыкнул. – Я здесь деградирую, Сережа. Мой мир сузился до размеров микроскопа и твоей койки. Это комфортная... стагнация. Сергей перестал гладить. Его ладонь легла на затылок Андрея, тяжелая и теплая. – Контракт заканчивается, – произнес он. Тон был ровным, но Андрей почувствовал, как напряглись мышцы живота под ним. – Через две недели. У меня. У тебя чуть позже, но это решаемо. Рапорт на стол, и свободен. – И что? – Андрей поднял голову. Он посмотрел в лицо военного. В фиолетовом сумраке единственный глаз Сергея казался черным провалом. – Ты вернешься в казарму? А я на кафедру? Будем слать друг другу открытки с 23 февраля? Сергей криво усмехнулся. Шрам дернулся. – Я не пишу открыток. У меня почерк дрянной. Он помолчал, собираясь с мыслями. Ему, привыкшему отдавать приказы, трудно было говорить о мечтах. Это казалось слабостью. – Я с юга, Николаич. Ростов. Знаешь такой? – Слышал. Дон, казаки, криминал. – Стереотипы, – фыркнул Бирюк. – Там степь. Там жара такая, что асфальт плавится и к подошвам липнет. Абрикосы растут прямо на улицах, падают, гниют – запах стоит сладкий, дурной. И ветер горячий, с пылью. Сергей говорил, и его лицо менялось. Разглаживались жесткие складки у рта. – У меня там дом. От деда остался. Кирпичный, старый, стены в метр толщиной. Летом внутри прохладно, как в погребе. Сад есть. Заросший, правда, к чертям. Виноград дикий все заплел. Он сжал затылок Андрея чуть крепче. – А ты откуда? – Петербург, – выдохнул Андрей. – Васильевский остров. Каменный колодец. Потолки четыре метра, лепнина сыпется на голову и вечный сквозняк с залива. Там красиво, но... холодно. Я всегда там мерз. – Питер... – Сергей покачал головой. – Гнилое место. Болото. Тебе нельзя в сырость, у тебя суставы ноют на погоду. Я же вижу, как ты морщишься перед дождем. Он приподнялся на локтях, приблизив свое лицо к лицу Андрея. – Поедешь со мной? Вопрос упал в тишину оранжереи, как камень в воду. Андрей замер. Его сердце пропустило удар, потом забилось в горле. – Куда? – прошептал он, боясь поверить. – В Ростов. В жару. Дом большой, места хватит. Сад в порядок приведем. Ты же любишь копаться в земле? Вот и разведешь там свои... гербарии. Только нормальные. Розы там, или помидоры. Это звучало дико. Рафинированный петербургский интеллигент и отставной спецназовец с ПТСР. Общий быт, общий сад, общая старость. В любой другой реальности это был бы сюжет для плохой комедии. Но здесь, в бункере, где смерть ходила за стеной, эта картинка казалась единственным возможным раем. – А ты? – спросил Андрей. Голос его дрогнул. – Что будешь делать ты? – Я? – Сергей мечтательно прищурился. – Собаку заведу. Овчарку. Злую, чтоб никто не лез. Мастерскую открою. Я дерево люблю, Николаич. Руки чешутся что-то делать, строить, а не ломать. Стол тебе сделаю. Нормальный, дубовый, чтобы спина не болела. Он взял руку Андрея – тонкую, с длинными пальцами – и прижал к своей щеке. Потерся о ладонь щетиной. – Поедешь? Или побрезгуешь с солдафоном жить? Андрей смотрел на него. На рыжие ресницы. На шрам. На губы, которые только что произнесли самое важное предложение в его жизни. Он понял, что больше не хочет ни кафедры, ни гранитных набережных, ни одиноких вечеров с книгой. Он хотел этого тепла. Этой тяжести. Этого запаха табака и абрикосов. – Поеду, – выдохнул он. И это прозвучало как клятва. – К черту Питер. Я хочу греться. – Вот и добро, – Сергей улыбнулся. Широко, щербато, по-настоящему. Впервые за все время Андрей видел его таким – молодым, без налета войны. – Значит, решено. Дорабатываем, пишем рапорты – и валим. Куплю "Ниву". Старую, но зверь-машину. И рванем. Он потянул Андрея вниз. Ученый лег на него, уткнувшись лицом в шею. – Дом... – прошептал Бекетов. – Это звучит... странно. – Это звучит как план. А планы я выполнять умею. Они лежали, обнявшись, в фиолетовом сумраке, под шелест листвы черного подсолнуха. Строили воздушные замки из кирпича и винограда. Они верили, что заслужили этот покой и не слышали, как в далеком коридоре, в кабинете начальника станции, факс с сухим шелестом выплюнул лист бумаги с гербовой печатью. Приказ о ротации. И в этом приказе не было ни слова о совместном отъезде. Но сейчас, в эту минуту, у них была вечность. И вкус абрикосов на губах.