Свинцовый груз

Утро в каюте началось не с будильника, а с резкого, противного зуммера селектора внутренней связи. Этот звук, похожий на скрежет металла по стеклу, разрезал теплую, сонную тишину, выдергивая их из кокона, который они ткали всю ночь. Сергей открыл единственный глаз. На часах было 07:15. Андрей, лежавший у него на плече, вздрогнул всем телом и натянул одеяло на голову, пытаясь спрятаться от реальности. Его черные волосы рассыпались по груди Сергея, щекоча кожу. – Кого там черт несет... – проворчал Бирюк. Его голос был хриплым со сна. Он аккуратно переложил голову Андрея на подушку и потянулся к настенному аппарату. – Бирюк. Слушаю. – Товарищ капитан, – голос дежурного был сухим, лишенным эмоций. – Вам пакет из штаба группировки. Литер "Срочно". Зайдите в узел связи. – Понял. Иду. Сергей повесил трубку. Посмотрел на Андрея. Ученый уже не спал. Он выглянул из-под одеяла – сонный, растрепанный, без очков, с отпечатком шва наволочки на щеке. Его глаза, обычно такие проницательные, сейчас были мягкими и беззащитными. – Что случилось? – спросил он тихо. – Штаб, – коротко бросил Сергей, начиная одеваться. Он натягивал штаны, стараясь не смотреть на Андрея. Интуиция – та самая, что спасала его от кровососов и аномалий – сейчас выла сиреной. – Наверное, новые разнарядки по секторам. Спи. Я быстро. Он соврал. Капитан чувствовал, что это не просто разнарядка. Сергей оделся за минуту. Привычные движения: ремень, китель, берцы. У двери он обернулся. Андрей лежал, глядя на него. В его взгляде плескалась тревога, смешанная с нежностью. – Ты вернешься к завтраку? – спросил он. – У нас остался кофе. – Вернусь. Ставь чайник. Сергей вышел. Коридор бункера казался бесконечно длинным и стерильным. Лампы гудели на той частоте, от которой начинала болеть голова. В узле связи пахло озоном и перегретым пластиком. Радист, молодой парень из "Долга", протянул ему распечатку. – Приказ по группировке, Сергей Саныч. Генерал Воронин подписал. – Читай, – буркнул Сергей, не беря листок. Руки вдруг стали влажными. – Досрочное завершение контракта на охрану МБУ "Янтарь". В связи с передислокацией сил на Барьер. Полная ротация личного состава. Радист поднял глаза. – Смена прибывает завтра в 09:00. Нам приказано сдать посты и выдвигаться на Росток. Сергей выхватил лист. Буквы прыгали перед глазами. "...убыть в пункт постоянной дислокации... сдать пост смене наемников..." Завтра. Девять утра. У него осталось двадцать четыре часа. – А наука? – спросил он глухо. – Ученые тоже сворачиваются? – Никак нет. У них продление гранта. Они остаются еще на две недели. Потом спецбортом на Большую Землю. Сергей скомкал приказ в кулаке. Бумага хрустнула, как сухая кость. В голове щелкнул калькулятор. Он уйдет завтра в Бары, в штаб "Долга". Андрей останется здесь. Один. Через две недели Андрей улетит в Питер. А Сергей... Сергей останется в Зоне. Потому что уйти из "Долга" – это не заявление на стол положить. Это ад. Рапорт рассмотрят через месяц. Потом – особый отдел. Проверки на лояльность, сдача оружия, карантин, подписки о неразглашении. Списание со счетов. Это минимум полгода. Полгода в казарме, под присмотром, без права на переписку с гражданскими. Полгода тишины. Андрей уедет. Он вернется в свой институт, в свою жизнь с высокими потолками. А Сергей застрянет в шлюзе между мирами. Они потеряются. Номер телефона сменится, адрес затеряется, чувства перегорят. Их "Ростов" и "сад" рассыпались в пыль, даже не начавшись. – Подпишите ознакомление, – радист протянул журнал. Сергей подписал. Ручка прорвала страницу. Он вышел из узла связи. Ноги были ватными. Ему нужно было вернуться в каюту. Сказать Андрею. Капитан остановился посреди коридора, прислонившись лбом к холодной бетонной стене. Закрыл единственный глаз. "Сука, – думал Сергей, сжимая зубы до скрипа. – Как же больно. Лучше бы под пулю". Он представил лицо Андрея. Представил, как тот сейчас варит кофе, ждет его, строит планы на вечер. Представил, как погаснут его глаза, когда он поймет расклад. Он стоял так минуту. Пять. Собрался. Надел маску "Бирюка" – жесткую, непроницаемую. Рвать надо быстро. Как пластырь с раны. Он вошел в каюту. Андрей уже встал. Он был в халате, босой. Стоял у стола, держа в руках две дымящиеся кружки. Увидев Сергея, он улыбнулся. Светло, открыто. Так улыбаются только своим. – Ну что? Начальство лютует? – спросил он легко. Сергей закрыл дверь на замок. Прислонился к ней спиной, не проходя внутрь. – Андрей, – сказал он. Голос звучал чужим, деревянным, словно из динамика. Улыбка Андрея медленно угасла. Он поставил кружки на стол. Звякнуло стекло. Он поправил волосы, убирая прядь за ухо. Нервный жест. – Что? – спросил он одними губами. – Что там было? – Приказ. Сергей подошел к столу. Положил скомканный лист. – "Долг" уходит. Завтра утром. Нас перебрасывают на Росток. – Всех? – Всех. – А я? – вопрос был быстрым, испуганным, как выстрел. – Ты остаешься. Еще на две недели. С наемниками. А потом – домой. Андрей молчал. Он смотрел на мятый лист бумаги, как на результаты биопсии, подтверждающие рак. Потом поднял глаза на Сергея. В них не было слез. В них было понимание. Страшное, взрослое понимание. – Значит... Ростова не будет? – спросил он тихо. – Я подам рапорт, – сказал Сергей, но в его голосе не было уверенности. – Я добьюсь... – Тебя запрут в дознавательской, – перебил Андрей. Голос его дрожал. – Пока они будут проверять твои контакты... пока оформят... Я уже буду в Питере. Андрей снял очки. Положил их на стол рядом с приказом. Его лицо без очков было беззащитным. – Мы потеряемся, – констатировал он. – Ты останешься здесь. Я уеду. И всё. Это конец. – Не говори так, – Сергей шагнул к нему. – Мы что-нибудь придумаем. – Что? – Андрей горько усмехнулся. – Ты дезертируешь? Тебя расстреляют. Я останусь здесь нелегалом? Меня вышлют. Он вдруг шагнул вперед и уткнулся лбом в грудь Сергея. – Обними меня, – попросил он. – Просто обними. Пока ты еще здесь. Пока ты еще мой. Сергей сгреб его в охапку. Сжал до хруста ребер, до боли. Он уткнулся лицом в шею Андрея, вдыхая запах мяты и тела, стараясь впитать его, сохранить в легких как запас кислорода перед погружением. – Я найду тебя, – шептал он в черные волосы, и это звучало как молитва отчаявшегося. – Я переверну этот чертов мир, я разнесу штаб, но я выберусь. Слышишь? Я найду тебя в твоем Питере. – Я буду ждать, – ответил Андрей, гладя его по жесткому рыжему затылку. Но Сергей чувствовал, что рубашка на его груди становится мокрой от слез ученого. Они стояли, обнявшись, посреди каюты, где пахло кофе, который никто не будет пить. И они оба знали, что завтра утром, когда взревут моторы вертолетов, их маленький мир, построенный на шоколаде и касаниях, перестанет существовать.

***

День прошел в суете, похожей на бред. Сергей сдавал дела. Описи имущества, акты списания боеприпасов, передача карт минных полей сменщикам (передовой отряд наемников уже прибыл и нагло курил у шлюза). Бирюк двигался механически, подписывал бумаги не глядя, рычал на подчиненных. Он был функцией. Командиром, который сворачивает лагерь. Андрей заперся в лаборатории. Он консервировал образцы. Они встретились только вечером. 23:00. Бункер затих. Не сговариваясь их ноги сами принесли в одну точку. Не в каюту – там было слишком тесно от невысказанных слов. Они вышли наружу. Через технический шлюз, воспользовавшись кодом начальника охраны, Сергей вывел Андрея на задний двор бункера, в "слепую зону" за блоком дизель-генераторов. Здесь было шумно – двигатели ревели, заглушая слова, но этот шум создавал купол приватности. Ночь была холодной. Зона дышала сыростью и гнилью. Они стояли вплотную к теплой, вибрирующей стене генераторной. Сергей был в бушлате, наброшенном на плечи. Андрей — в свитере, дрожащий от пронизывающего ветра. Сергей достал пачку сигарет. В ней оставалась одна. Последняя. Он чиркнул зажигалкой. Огонек осветил его лицо – уставшее, жесткое, со шрамом, который казался черной трещиной на камне. Он затянулся. Глубоко, жадно. Передал сигарету Андрею. Ученый взял её. Его пальцы коснулись пальцев Сергея. Холодные о горячие. Андрей затянулся неумело, закашлялся, но не выбросил окурок. – Горько... – сказал он, глядя на красный уголек. – Привыкай, – буркнул Сергей. – Жизнь вообще горькая штука, когда без сахара. Они стояли плечом к плечу, передавая сигарету как трубку мира. Или как прощальный кубок. – Ты не забудешь? – спросил Андрей. Он смотрел в темноту, туда, где за периметром угадывались силуэты мертвых деревьев. – Что? – Ростов. Абрикосы. "Ниву". Сергей повернулся к нему. Он взял лицо Андрея в свои ладони. Грубые, пахнущие табаком ладони легли на щеки ученого, согревая их. – Я не забуду, – сказал он веско. Каждое слово падало как булыжник. – Я приду за тобой, Николаич. Слышишь? Даже если меня запрут на гауптвахте. Даже если отберут пропуск. Я найду дыру в заборе. Я приползу. Андрей смотрел на него. Без очков его глаза были темными, бездонными омутами отчаяния. – Я боюсь, Сережа. Я боюсь, что время сотрет это. Ты вернешься в казарму, там свои законы, своя жизнь... А я вернусь на кафедру. И этот бункер покажется сном. – Я тебе приснюсь, – пообещал Сергей. – Я буду сниться тебе каждую ночь, пока не приеду. Ты от меня так просто не отделаешься. Я – хроническая болезнь. Он наклонился и поцеловал Андрея. Это был поцелуй на ветру, под рев дизеля, со вкусом дешевого табака и безнадежности. Сергей целовал его так, словно хотел вдохнуть в него свою силу, оставить в нем часть себя, чтобы Андрею было чем дышать эти месяцы разлуки. Андрей цеплялся за его бушлат. Он не плакал. Ученые не плачут над разбитыми пробирками. Они собирают осколки. Сигарета дотлела, обжигая пальцы. Сергей отшвырнул окурок. – Иди, – сказал он. – Иди в тепло. Замерзнешь. – А ты? – А мне еще караул менять. – Прощай? – спросил Андрей. – До свидания, – поправил Сергей жестко. – До свидания, Андрей. Андрей ушел. Сергей смотрел, как его тонкая фигура растворяется в проеме шлюза. Дверь закрылась, отрезав свет. Сергей остался один в темноте. Он прислонился затылком к вибрирующей стене генератора и завыл. Беззвучно. Скаля зубы в пустоту.

***

Утро. 08:00. Плац перед бункером. Вертолеты еще не прилетели, но колонна грузовиков уже стояла, рыча моторами. "Долг" уходил по земле, до точки эвакуации. Личный состав построен. Сергей стоял перед строем. Он был в полной боевой выкладке. Броня, шлем, оружие. Лицо скрыто под шлемом, но даже через стекло были видны глаза – холодные, колючие. Он снова был Бирюком. Машиной войны. – По машинам! – скомандовал он. Голос, усиленный динамиком, раскатился над бетоном. Бойцы посыпались в кузова "Уралов". Сергей подошел к командирской машине. Поставил ногу на подножку. И замер. Он почувствовал взгляд. Спиной. Лопатками. Тем местом, где вчера были руки Андрея и где красовался шрам от "Жгучего пуха". Сергей медленно, нарушая устав, обернулся. Бункер стоял серой, молчаливой глыбой. Но в шлюзовой камере, за толстым бронированным стеклом внутренней двери, стоял человек. Андрей. Он был в белом халате. Тонкий, прямой силуэт на фоне темного коридора. Учёный не махал рукой. Не прижимал ладони к стеклу. Он просто стоял и смотрел. Белое пятно в сером мире. Стерильность, которую Сергей оставлял здесь, в грязи Зоны. Бирюк смотрел на него секунду. Две. Ему хотелось спрыгнуть с подножки. Бежать туда. Разбить стекло прикладом. Но он – командир. У него приказ. За его спиной – тридцать человек личного состава. Сергей поднял руку к виску. Отдал честь. Коротко. Сухо. Андрей за стеклом не шелохнулся. "Долговец" скрипнул зубами, развернулся и нырнул в кабину грузовика. – Трогай! – рявкнул он водителю. Колонна дернулась и поползла к воротам периметра. Сергей смотрел в боковое зеркало. Фигура в белом халате становилась все меньше. Она превратилась в точку. Потом скрылась за поворотом бетонного забора. Дверь в его личный рай захлопнулась. Впереди была дорога на Росток. Пыль, кровь и долгие месяцы ожидания в казарме, где пахнет только гуталином и мужским потом, и где нет никого, кто натер бы ему хлеб чесноком. Сергей достал из кармана разгрузки сплющенную гильзу. Внутри нее, свернутый в трубочку, лежал клочок бумаги. Номер телефона в Питере. Это было все, что у него осталось. – Я дойду, – сказал он своему отражению в зеркале. – Слышишь, Белоручка? Я дойду. Колонна растворилась в тумане.