Свинцовый груз

Подсобка Бара "100 Рентген" была местом, где умирали надежды и рождались легенды. Здесь пахло гнилой картошкой, крысиным ядом и запекшейся кровью, въевшейся в деревянный пол. Освещение – одна тусклая лампа без плафона, раскачивающаяся на сквозняке, отбрасывая дерганые, пляшущие тени на стены, оклеенные старыми газетами. На сдвинутых ящиках из-под тушенки лежал парень. Совсем молодой "долговец", почти ребенок. Рядовой. Его лицо было белым, как мел, губы посинели. На бедре зияла рваная рана – осколок гранаты. Жгут был наложен кое-как, кровь сочилась сквозь грязные бинты, капая на пол. Кап... Кап... Рядом топтался его напарник, такой же зеленый новичок, держащий керосиновую лампу трясущимися руками. Андрей вошел в эту импровизированную операционную. Он был пьян. Ровно настолько, чтобы мир перестал быть враждебным и стал просто набором задач. В его голове шумело, но этот шум заглушал голоса прошлого. – Свет, – скомандовал он. Голос прозвучал хрипло, но властно. – Держи лампу выше. Не тряси. – Ты кто? – спросил напарник раненого, глядя на бомжа в чужом бушлате с ужасом. – Ты врач? – Я патологоанатом, – усмехнулся Андрей криво. – Но сегодня у меня выходной, так что будем лечить живого. Он подошел к столу (ящикам). Осмотрел рану. – Грязно, – констатировал Бекетов. – Осколок глубоко. Задел артерию? Нет, венозное... Повезло дураку. Он протянул руку в сторону. – Инструмент. Бармен, стоявший в дверях, подал ему сверток. Брезентовая скрутка. Андрей развернул её. Пинцет, скальпель, зажим, игла, катушка шелковой нити. Всё старое, ржавое кое-где, но прокипяченное. – Спирт, – потребовал мужчина. Бармен протянул бутылку водки. Андрей плеснул на руки. Потер ладони. Грязь смешалась со спиртом, стекая черными струйками. Это была пародия на стерильность, но другой не было. Затем он плеснул на рану. Парень на ящиках выгнулся дугой, замычал сквозь стиснутые зубы. – Держи его! – рявкнул Андрей напарнику. – Навались сверху! Если дернется — я ему вену перережу. Напарник навалился на грудь раненого. Андрей взял скальпель. Его рука замерла над раной. Тремор вернулся. Кончик лезвия мелко вибрировал. Алкоголь начал выветриваться, пробиваемый адреналином ответственности. – Черт... – прошипел Андрей. Он не мог резать такой рукой. Парень превратится в фарш. – Налей, – сказал он Бармену, не оборачиваясь. – Куда? В рану? – В меня. Стакан. Полный. Бармен хмыкнул, но налил. Граненый стакан водки. Андрей взял его левой рукой (правая сжимала скальпель). Выдохнул. Опрокинул в себя. Жидкость обожгла горло, упала в желудок тяжелым, горячим снарядом. Секунда. Две. Три. Химия сработала. Нейромедиаторы, оглушенные этанолом, перестали посылать хаотичные сигналы мышцам. Дрожь утихла. Рука со скальпелем замерла в воздухе, став твердой, как камень. – Работаем, – сказал Андрей. Теперь это был голос хирурга. Бекетов сделал надрез. Расширил раневой канал. Кровь хлынула сильнее. Андрей не морщился. Профессор не видел кровь – он видел гидравлику. Жидкость, давление, клапаны. – Зажим. Он сам взял зажим, пережал сосуд. – Тампон. Бармен подал кусок марли. Андрей осушил рану. Блеск металла. – Вижу, – пробормотал он. – Засел, гад. Под костью. Профессор ввел пинцет в живую плоть. Раненый застонал, теряя сознание. – Терпи, солдат. Шрамы украшают. Звяк. Осколок – зазубренный кусок чугуна – упал в эмалированную миску. – Готово. Теперь шьем. Андрей шил быстро. Его длинные, грязные пальцы, которые еще час назад не могли удержать кружку, теперь порхали. Стежки были ровными, аккуратными. "Французский шов", – мелькнуло в голове воспоминание из прошлой жизни. Красиво. Бессмысленно красиво для этого подвала. – Всё, – он отрезал нитку. – Хромать будет, но бегать сможет. Перевязывайте. Учёный бросил инструменты в миску. Снял с себя напряжение, как снимают мокрую одежду. Спина болела. Руки снова начали подрагивать – действие "наркоза" заканчивалось. Он повернулся к Бармену. Тот смотрел на него с уважением. – Золотые руки, – сказал хозяин Бара. – Грязные, но золотые. Как звать-то тебя, чудо? Андрей посмотрел на свои ладони, покрытые чужой кровью. Он вспомнил свое имя. Андрей Николаевич Бекетов. Доктор наук. Но этот человек умер. – Док, – сказал он. – Зови меня Док. – Добро, Док. Твоя бутылка. И ужин. Андрей взял бутылку водки со стола. Это была его плата. Его валюта. Его жизнь. Он вышел из подсобки в общий зал. Там было шумно. Играла музыка. Мужчина сел в свой угол. Открыл бутылку. – За тебя, Сережа, – прошептал он в горлышко. – Я спас твоего. "Долговца". Ты бы оценил. Он сделал глоток. Мир снова стал мягким и переносимым. Док закрыл глаза и провалился в небытие, где не было ни боли, ни совести, только бесконечная, спасительная темнота.