Свинцовый груз

Полгода в Зоне – это не срок. Это диагноз. Время здесь теряло линейность, сворачиваясь в кольцо: похмелье – работа – водка – забытье. И снова похмелье. Андрей сидел на краю топчана в своей каморке при Баре. Это было даже не помещение, а выгородка за стеллажами, где хранились ящики с тушенкой. Здесь пахло пылью, крысиным ядом и перегаром. Утро начиналось не с кофе. Оно начиналось с проверки рук. Андрей вытянул руки перед собой. Ладони плясали. Мелкая, противная дрожь, от которой пальцы казались чужими. – Рано... – просипел он. Голос сел от дешевого табака и молчания. Он потянулся к бутылке, стоящей на полу. Там, на дне, плескалось грамм пятьдесят "лекарства". Выпил. Тепло разлилось по пищеводу, ударило в мозг, приглушая звон в ушах. Дрожь утихла. Теперь можно было жить. Андрей встал и подошел к осколку зеркала, приклеенному к стене на скотч. Из амальгамы на него смотрел незнакомец. От Андрея Николаевича Бекетова, профессора, эстета и сноба, не осталось даже оболочки. Его черные, когда-то роскошные волосы, которые он так берег, теперь были обкромсаны. Он срезал их сам, спьяну, тупыми медицинскими ножницами, когда вши стали невыносимыми. Теперь на голове торчала жесткая, неровная щетка длиной сантиметров шесть. В черной массе волос проступила седина – не благородное серебро, а грязная соль, рассыпанная по саже. Лицо... Андрей провел ладонью по щеке. Звук был сухим, как шуршание наждака. Щетина. Густая, жесткая, черная с проседью. Бритвы у него не было, да и зачем? Кому здесь нужна его гладкая кожа? Щетина скрывала впалые щеки, скрывала шрамы от веток, скрывала возраст, который скакнул лет на десять вперед за эти шесть месяцев. Но хуже всего были глаза. За мутным, треснутым стеклом очков (он замотал дужку синей изолентой) прятался взгляд старика. В них не было ни научного интереса, ни страха, ни даже боли. Только бесконечная, стоячая вода тоски. В дверь (кусок фанеры) постучали. – Док! Ты живой? Голос Бармена. – Вхожу в фазу функционирования, – буркнул Андрей. Старые, сложные слова иногда вылетали по инерции, вызывая у местных смех. – Там к тебе "Свобода" пришла. Пацана принесли. Снорк подрал. Платит артефактами. Возьмешь? Андрей посмотрел на свои руки. Они были спокойны. – Спирт есть? – Есть. – Зови. Следующий час прошел в режиме автомата. Андрей не видел лица пациента. Он видел только разорванное мясо, осколки кости, сосуды. Его руки, грязные, с траурной каймой под ногтями, работали виртуозно. Он шил плоть, как портной шьет дорогой костюм. – Готово, – он бросил иглодержатель в миску с хлоркой. – Перевязки раз в сутки. Водку внутрь не давать, антибиотики не сработают. – Спасибо, Док! – молодой "свободовец" сунул ему в карман "Медузу" и бутылку водки. – Ты волшебник. – Я механик, – сплюнул Андрей. – Забирайте его. Когда они ушли, мужчина остался один. Вечер. Самое страшное время. Андрей сел за ящик, служащий столом. Поставил перед собой бутылку. Открыл. Запахло сивухой. Раньше он бы поморщился, но теперь этот запах был запахом дома. Док налил полстакана. – Ну что, Сережа... – сказал он в пустоту. Это был его ритуал. Анамнез болезни, которую нельзя вылечить. Каждый вечер он разговаривал с призраком. – Я сегодня зашил парня, – продолжил Андрей, глядя сквозь мутную жидкость. – Он был рыжий. Как ты. Только веснушек нет. И орал он громко. Ты бы не орал. Ты бы терпел. Он выпил. Закусил рукавом грязного бушлата. – Знаешь, я волосы обрезал. Тебе бы не понравилось. Ты любил наматывать их на руку... Помнишь? В оранжерее? В его воспаленном мозгу всплыла картинка: фиолетовый свет, тепло, тяжелая рука Сергея на затылке. Картинка была яркой, но она причиняла физическую боль. Фантомную боль в ампутированном сердце. – Ты соврал мне, капитан, – прошептал Андрей, и его глаза, обычно сухие, увлажнились пьяной слезой. – Ты говорил про сад. Про "Ниву". Про абрикосы. А сам ушел на Радар. В один конец. Он налил еще. Рука снова начала подрагивать. Доза заканчивалась. – Я ждал тебя. Честно. Я месяц ходил к периметру. Я думал, ты выйдешь. Такой большой, страшный... скажешь: "Собирайся, Николаич, поехали". Он усмехнулся. Жутко, криво. – А никто не пришел. Только собаки выли. И я теперь вою. Он посмотрел на свое отражение в светлом стекле бутылки. – Посмотри на меня, Сережа. Посмотри, во что я превратился. Я грязный. Я воняю спиртом и кровью. Я мародер. Я ношу ботинки мертвеца. Он ударил кулаком по столу. Бутылка подпрыгнула. – Где твой Бог? Где твоя справедливость? Почему ты сдох там, героем, а я гнию здесь? Ответа не было. Только шум Бара за стеной – пьяный смех, гитара, звон стаканов. Андрей допил водку из горла. Мир наконец-то поплыл. Острые углы памяти сгладились. Лицо Сергея, которое стояло перед глазами, начало растворяться в тумане. – Я скоро приду, – пробормотал Андрей, роняя голову на руки. – Я просто... немного отдохну. У меня... анамнез отягощенный... Он закрыл глаза. Ему снился сон. Оранжерея. Фиолетовый свет. И живой, теплый Сергей, который протягивает ему руку и говорит: "Иди сюда, симбиоз. Я починил крышу". Док спал, уткнувшись лицом в грязные доски стола, а за стеной гремела музыка, празднуя жизнь, которой у него больше не было.