Свинцовый груз

В этот вечер Бар "100 Рентген" напоминал брюхо сытого, пьяного зверя, переваривающего дневную добычу. Народу набилось битком – сталкеры, бандиты и вольные бродяги пережидали грядущий Выброс, о котором предупреждали ученые. Воздух был сизым, слоистым, плотным от табачного дыма, перегара и тяжелого, жирного запаха жареного лука. Гитара в углу надрывно хрипела, пытаясь перекричать гогот за дальними столами и звон стекла, но тонула в этой какофонии жизни. Герметичная дверь бункера, ведущая с поверхности, открылась не сразу. Кто-то навалился на штурвал с той стороны тяжело, всем весом, словно у него не осталось сил даже на поворот механизма. Засов скрежетнул, как зубы по металлу. Створка неохотно подалась внутрь. В душный, накуренный зал вохнул поток ледяного, могильного воздуха. Он пах не просто улицей – он пах озоном, выжженной землей и тем специфическим электричеством, которое бывает только в эпицентре аномальных полей. Разговоры стихли. Сначала у ближних столов, потом тишина масляным пятном расползлась до самой стойки. Гитарист прижал струны ладонью, оборвав аккорд. В Бар вошли тени. Пять человек. Они не были похожи ни на сталкеров, ни на военных. Они выглядели как куски самой Зоны, которые она пережевала и выплюнула обратно, не сумев переварить. Их тяжелые штурмовые "Булаты" потеряли цвет, став серыми от въевшейся радиоактивной пыли. Броня была иссечена осколками до мяса кевлара, местами виднелись оплавленные дыры от "Электр". На разгрузках – ни одного целого подсумка, только пустые петли. Оружие висело на шеях, потертое до белого металла, мертвое, пустое. Но страшнее всего были лица. Серые, пергаментные, с запавшими глазами, в которых застыло выражение бесконечной, свинцовой усталости. Так выглядят люди, которые перешагнули черту смерти, но забыли упасть. Они прошли сквозь толпу, как атомный ледокол сквозь рыхлую шугу. Сталкеры молча расступались, вжимаясь в столы, пряча глаза. От вошедших несло таким жутким, давящим фоном безнадежности, что у бывалых перехватывало дыхание. Центральная фигура – гигант, возвышающийся над остальными на голову – подошел к стойке. Он тяжело, как падающая могильная плита, оперся кулаками о дерево. Столешница жалобно хрустнула. Медленно, с усилием, он поднял руки и стянул шлем. Лицо Сергея изменилось до неузнаваемости. Это был больше не человек – это был монумент войне. Грубые черты заострились, кожа обветрилась до черноты, словно дубленая шкура. Рыжий "ежик" волос стал грязно-седым, словно присыпанным пеплом Радара. Левый глаз был закрыт жутким, воспаленным шрамом, который пересекал все лицо. Правый смотрел из глубины глазницы тяжелым, пустым, немигающим взглядом. В этом взгляде не было жизни. Там была только Выжженная Земля. – Бирюк... – выдохнул Бармен, и полотенце беззвучно выпало из его рук на пол. – Серега... Ты? – Водки, – произнес Сергей. Голос был похож на скрежет гравия в бетономешалке – сухой, механический. – Всем. По бутылке. – Живой... – Бармен засуетился, гремя стеклом, не веря своим глазам. – Господи, Серега... Вас же списали. Три месяца назад. Радар... Оттуда не возвращаются. Это же могильник. – Мы не вернулись, – равнодушно ответил Сергей, глядя сквозь Бармена, сквозь стену, в никуда. – Мы просто не сдохли. Он взял бутылку. Сорвал пробку зубами, сплюнув пластик на пол. Запрокинул голову и влил в себя половину горлышком. Огненная жидкость текла по подбородку, по грязному воротнику, впитываясь в ткань, но он даже не поморщился. Ему нужно было залить пожар внутри, который жег сильнее спирта. Его бойцы за спиной пили так же. Молча. Страшно. Синхронно. Сергей опустил бутылку. Глухо стукнуло стекло о дерево. – Янтарь, – сказал он. Это было единственное слово, ради которого он выжил. Ради которого он полз по Рыжему лесу, жрал землю и резал глотки фанатикам "Монолита". Это слово было его маяком в аду. – Что с Янтарем? Бармен замер. Он отвел глаза, начал яростно, бессмысленно тереть пятно на стойке тряпкой. – Серег... ты это... сядь лучше. Поешь. У меня борщ есть... – Говори, – голос Бирюка упал до шепота, но этот шепот перекрыл гул вентиляции. – Где экспедиция? Бармен перестал тереть. Он поднял на Сергея тяжелый, виноватый взгляд, в котором был приговор. – Нету Янтаря, Сережа. Мир качнулся. Пол ушел из-под ног. – Что значит "нету"? – Наемники. Полная зачистка. Они вынесли всё. Оборудование, данные... персонал. Бункер сожгли термитами. Выжгли под ноль. – Персонал? – Сергей почувствовал, как немеют пальцы, превращаясь в лед. – Бекетов? Андрей Николаевич? – Списки висят в штабе, – тихо, почти неслышно сказал Бармен. – Официально – все двухсотые. Там бойня была. Говорят, никого не щадили. Трупы сжигали в коллекторах, чтобы следов не осталось. Опознать... некого. Сергей закрыл единственный глаз. В ушах зазвенело. Тонко, пронзительно, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. Картинка, которая держала его на плаву все эти месяцы – сад, абрикосы, старая "Нива", Андрей в белом халате, смеющийся на кухне – вспыхнула и рассыпалась серым пеплом. Он опоздал. Вся эта боль, весь этот нечеловеческий путь через ад, все эти смерти, которыми он вымостил дорогу назад – всё было зря. Пустота. Внутри него образовалась черная дыра, которая мгновенно пожрала остатки души, оставив только оболочку. – Суки... – выдохнул он. Его рука, лежащая на стойке, сжалась в кулак. Рядом стоял стакан – забытый кем-то, пустой, граненый. Кулак Сергея сомкнулся на нем. ХРУСТЬ. Толстое стекло лопнуло, превратившись в мелкое крошево. Острые осколки вошли в ладонь, разрезая задубевшую кожу, вгрызаясь в мясо до кости. Темная, густая кровь хлынула на стойку, смешиваясь с пролитой водкой. Сергей не разжал руку. Он сжимал осколки, наслаждаясь этой физической болью, потому что она была понятной. Она была легче, чем то, что творилось в груди. – Серега! Рука! – Бармен дернулся к аптечке. – Плевать, – Сергей отдернул руку. Кровь капала на пол. Кап... Кап... Звук был громким в наступившей тишине. Он посмотрел на свою окровавленную ладонь с тупым, отстраненным безразличием, словно это была чужая рука. –Налей еще. – Тебе перевязать надо! Ты же кровью истечешь! – Налей! – рявкнул он так, что за соседним столиком притихли новички, вжав головы в плечи. Бирюк допил водку. До дна. Его повело. Усталость, алкоголь и чудовищный шок сделали свое дело. Ноги стали ватными, но он устоял. Командир медленно развернулся к залу, прислонившись спиной к стойке, чтобы не упасть. Ему было всё равно. Пусть смотрят. Пусть видят, что легендарный Бирюк – это просто пустая, выпотрошенная оболочка. Он скользил тяжелым взглядом по лицам. Сталкеры, бандиты, пьянь, герои, трусы... Все они были живы. Они дышали, пили, смеялись. А Андрей – мертв. Сожжен в коллекторе. Несправедливость этого факта душила. Ему хотелось достать пулемет и разнести этот гадюшник к чертям. Просто чтобы стало тихо. Чтобы мир сдох вместе с ним. Локти Сергея уперлись на стойку, чтобы уставшее тело не рухнуло на пол. Кровь с его распоротой ладони капала на грязные доски, но он не замечал этого. Бирюк смотрел в зал. Его взгляд был тяжелым, мутным от водки и горя. Он ненавидел всех, кто был здесь. Ненавидел сталкеров, которые ржали над сальной шуткой. Ненавидел новичков, которые с восторгом пялились на его шрамы. Ненавидел саму жизнь, которая посмела продолжиться после того, как Янтарь сгорел. Ему хотелось найти повод. Любой. Косой взгляд, лишнее слово. Чтобы подойти и разбить кому-нибудь лицо. Чтобы выпустить пар, который разрывал грудную клетку. Он скользил взглядом по лицам, ища жертву. Но никто не смотрел ему в глаза. Инстинкт самосохранения работал у посетителей Бара отменно – они чувствовали, что от Бирюка фонит смертельной опасностью, и отводили взгляды. Взгляд Сергея, не найдя зацепки, ушел в тень. В самый дальний, глухой угол, куда не добивал свет мутных ламп. Туда, где обычно валялись те, кто уже не мог стоять. Там, за ящиками из-под тары, сидело Существо. Бомж. Грязный, бесформенный ком ветоши. Чужой, огромный бушлат, из которого торчала тощая шея. Голова лежала на столе, лицом вниз, на скрещенных руках. Рядом стояла пустая бутылка. Существо спало тяжелым, нездоровым сном, иногда вздрагивая всем телом, словно от удара током. Сергей скривился в брезгливой гримасе. "Падаль, – подумал он с холодным отвращением. – Вот оно, будущее. Сдохнуть под забором или спиться в углу. Третьего Зона не дает". Это убожество раздражало его. Оно было зеркалом. Сергей смотрел на этого алкаша и видел то, во что превратится сам через месяц. Он уже хотел отвернуться, пойти к выходу, в ночь. Но что-то зацепило его периферийное зрение. Не одежда. Не поза. Рука. Рука спящего бродяги, которая бессильно свесилась с края стола. Она была ужасной – черной от въевшегося мазута, с обломанными, траурными ногтями, с огрубевшей, шелушащейся кожей. Рука землекопа или мародера. Но форма... Сергей замер. Он моргнул, прогоняя пьяную пелену. Кисть была узкой. Пальцы – длинными, тонкими, с выступающими суставами. Даже в грязи, даже в расслабленном состоянии сна, в этой руке сквозила какая-то неправильная, болезненная аристократичность. И мизинец. Мизинец был чуть отставлен в сторону. Неестественно, манерно. Как тогда. В столовой. Когда этот палец держал фарфоровую чашку. Память, которую Сергей похоронил заживо пять минут назад, вдруг проснулась и ударила его под дых. Вспышка. Белая кожа. Тонкие пальцы, расстегивающие пуговицы. Запах мяты. Сергей тряхнул головой. "Бред, – сказал он себе. – У тебя белая горячка, Бирюк. Это просто бомж. Бекетов мертв. Его сожгли. Тебе же сказали". Но он не мог отвести взгляд. Эта рука гипнотизировала. Она казалась чужеродным объектом, пришитым к телу бродяги. И еще кое-что. На запястье, там, где рукав грязного бушлата задрался, виднелась тонкая, белая полоска. Шрам. Не от ножа. От пореза бумагой или стеклом? Или... след от ожога? Сергей помнил этот след. В оранжерее. Когда Андрей обжегся о пробирку. Сергей оттолкнулся от стойки. – Командир? – окликнул его Вася-пулеметчик, но он не услышал. Он шел через зал. Медленно. Тяжело. Как во сне, где ноги вязнут в песке. Расталкивал людей плечами, не замечая их возмущения. Ему нужно было увидеть лицо. Просто увидеть чужое, пьяное, незнакомое рыло, чтобы убить эту безумную надежду, которая причиняла боль. Чтобы убедиться, что обознался. Он подошел к столу. Тень от его огромной фигуры накрыла спящего. Сергей стоял и смотрел на грязный затылок. На седые, неровно обкромсанные волосы, торчащие клочьями, в которых запутался мусор. На воротник, засаленный до жирного блеска. От бродяги несло сивухой, немытым телом и мокрой шерстью. "Не он, – выдохнул Сергей с облегчением и разочарованием одновременно. – Конечно, не он. Николаич бы скорее повесился, чем надел такое". Он развернулся, чтобы уйти. Но в этот момент спящий пошевелился. Он что-то пробормотал во сне. Неразборчиво. Глухо. Но интонация... Этот тихий, чуть скрипучий тембр, даже искаженный хрипом. Сергей застыл. Его рука – окровавленная, дрожащая – сама потянулась к плечу бродяги. Он должен был знать. Даже если это ошибка. Даже если это убьет его окончательно. Он схватил спящего за плечо. Жестко. – Эй! – рявкнул Сергей. – Подъем! Человек за столом дернулся, вжимая голову в плечи – рефлекс побитой собаки. Он медленно, с опаской поднял голову. Очки. Перекошенные, замотанные синей изолентой, с трещиной на левом стекле. За ними – мутные, красные глаза, полные животного ужаса. Но Сергей смотрел не в глаза. Он смотрел на родинку. Маленькую родинку на шее, которую сейчас пересекала царапина. Земля ушла из-под ног Бирюка. Грохот музыки, смех, звон – всё исчезло. Осталось только это лицо. Лицо мертвеца, которого он любил. – Андрюша... – выдохнул Сергей. Голос сорвался. Он не верил. Это был не Андрей. Это была его тень. Оболочка, из которой высосали жизнь. Но это был он. Живой. Андрей медленно поднял руку. Его пальцы, черные от грязи, дрожали так сильно, что он с трудом контролировал движение. Он потянулся к лицу стоящего над ним гиганта. Он хотел оттолкнуть наваждение. Развеять пьяный морок. Но пальцы наткнулись на плоть. Горячую. Грубую. Живую. Андрей провел подушечкой пальца по шраму, пересекающему левую глазницу Сергея. Кожа там была бугристой, жесткой. – Теплый... – прошептал он. Голос сорвался на скрип. – Почему ты теплый? Зачем пришёл? Я уже пил за упокой.. Хватит, уйди. Сергей перехватил его руку. Сжал её в своей огромной ладони. Не больно, но намертво. Как капкан. – Я не сдох, Николаич, – прорычал он. – Я выжил. Чтобы найти тебя. Андрей замер. Его взгляд метнулся по лицу Сергея. Рыжая щетина с проседью. Единственный, горящий безумным огнем глаз. Искаженный рот. Пазл сложился. Химия мозга, отравленная этанолом, вдруг дала сбой, пропуская осознание реальности. Это был он. Сергей. Его Сергей. Не в "Ниве", не в саду с абрикосами, а здесь, в аду, покрытый шрамами и гарью. Реакция Андрея была страшной. Он не обрадовался. Не бросился на шею. Он отшатнулся. Резко, всем телом, опрокидывая стул. Мужчина попытался вырвать руку, вжимаясь спиной в стену, закрывая лицо локтем. – Не смотри! – закричал он. – Не смотри на меня! Ему стало невыносимо стыдно. Бекетов вспомнил себя прежнего – в белом халате, с прямой спиной, пахнущего мятой. И он знал, что видит Сергей сейчас: вонючего, опустившегося бомжа, который пьет на деньги бандитов. – Уйди! – выл Андрей, размазывая по грязным щекам слезы. – Это не я! Я умер! В бункере! Не смотри!!! Сергей не ушел. Он шагнул вперед, снося на своем пути опрокинутый стул. Он схватил Андрея за плечи. Встряхнул так, что зубы клацнули. – Заткнись! – рявкнул он. – Прекрати истерику! – Я грязный... – скулил Андрей, пытаясь сползти вниз, на заплеванный пол. – Я мертвеца раздел... Я пил из лужи... Я падаль, Сережа... Брось меня... – Ты мой! – Сергей прижал его к стене, вдавливая в бетон своим весом. – Грязный, вшивый, пьяный – плевать! Ты – мой. Он наклонился и поцеловал его. Прямо в губы. Потрескавшиеся, грязные, пахнущие дешевой водкой губы. Это был не поцелуй любви. Это была реанимация. Вдувание жизни рот в рот. Андрей задохнулся. Он замер, распахнув глаза. Вкус Сергея – кровь, табак, ярость – заполнил его рот, вытесняя вкус сивухи. Сергей целовал его жестко, собственнически, стирая языком грань между прошлым и настоящим. Он словно говорил: "Я здесь. Я принимаю тебя любого. Я сожру твою боль". Андрей обмяк. Ноги подкосились. Он повис в руках Бирюка, как сломанная кукла. Его руки судорожно вцепились в разгрузку военного, сминая грязную ткань. – Сережа... – всхлипнул он, когда Сергей оторвался от его рта. – Ты вернулся... – Вернулся. Я же обещал. Я – хроническая болезнь. В Баре стояла мертвая тишина. Сталкеры, бандиты, ветераны – все смотрели в этот угол. Они видели, как легендарный Бирюк, убийца и командир штурмовиков, прижимает к стене местного алкаша-хирурга. Как он вытирает ему слезы своим окровавленным пальцем. Никто не смеялся. Никто не отпускал шуток. Потому что от этой сцены веяло такой безнадежностью и такой силой, что становилось страшно. Сергей оторвался от стены. Он оглядел зал. Его единственный глаз горел тяжелым, свинцовым светом. – Кто вякнет, – произнес командир тихо, но его услышал каждый, – убью. Медленно. Он повернулся к Андрею. – Идти можешь? – Нет... – честно прошептал Док. – Ноги... не держат. – Держись за шею. Сергей наклонился, подхватил его под колени и под спину. Он поднял Андрея на руки. Легко. Как ребенка. Как драгоценный груз, который Бирюк нашел на пепелище. Андрей весил килограммов пятьдесят. Кости да лохмотья бушлата. Он уткнулся лицом в шею Сергея, прячась от света и взглядов. Он дрожал мелкой, частой дрожью. – Домой... – шепнул он. – Домой, – эхом отозвался Сергей. Он понес его к выходу. Мимо стойки, где застыл Бармен. Мимо столов с притихшими сталкерами. Мимо своих бойцов, которые молча расступились, пропуская командира. Они видели его лицо. Они поняли: война кончилась. Началось что-то другое. Сергей толкнул плечом тяжелую гермодверь. Она открылась со скрежетом. Пара вышла в ночь. В сырую, холодную темноту Зоны, которая пахла дождем и озоном перед Выбросом. Но для них это был самый чистый воздух в мире. Сергей прижал к себе свою ношу крепче и зашагал в темноту, унося единственное, что имело смысл в этой проклятой жизни. Он нашел его. Теперь все будет иначе.