Принцип апельсиновой кожуры

      Октябрь 2020 г.,       Сеул, Южная Корея.       Их плечи неловко сталкиваются в дверях, и это длится меньше секунды. Это не инён — восемь слоёв жизни — когда взаимный шорох одежды свидетельствует об общей истории в прошлых жизнях, эфемерных, далёких и неправдоподобно трагичных. Это случайная встреча, это череда параллельных намерений и диаметрально противоположных судеб.       Чудом находящих пересечение.       В полутьме коридора, из которого они оба выныривают, чтобы протиснуться в ванную, плотный и липкий воздух, которым неприятно дышать. Многочисленные зеркала и фото в рамках дребезжат, с нижних этажей чужого большого дома доносятся мягкие басы, а на стенах с картинами, которым впору украшать обложки журналов, нервно отплясывают красные, жёлтые и фиолетовые пятна. Эти же гирлянды будут использоваться на Хэллоуин, и на Рождество, и на чей-то день рождения, но сейчас ничто из этого. Чужая тусовка, чужие люди. В этом калейдоскопе звуков и ощущений восприятие сужается до минимального, буквально в расстояние вытянутой руки. И эта вытянутая рука касается чужой по ошибке, из банального желания не расшибить лоб.       Минхо не снимал свои линзы со вчерашнего вечера, слишком поздно вернувшись домой, а, проснувшись и получив тревожное сообщение от сестры с просьбой приехать, тут же выскочил из квартиры и дал по газам. У него не было времени привести себя в порядок. Его машина ещё пятнадцать минут бухтела, как назло собирая все светофоры, страшно оскорблённая той небрежностью, с которой он с ней обращался из-за торопливости, а глаза больно пощипывало.       Ему хотелось избавиться от линз, закинуть вещи в стиралку и проспать свои следующие три жизни. Настроение, и без того нулевое, портилось.       Может, поэтому ему показалось, что незнакомый ему парень, высокий и нескладный, как палатка на первом кемпинге, скривился. Не просто скривился, а устроил целое маленькое представление. Деланно закатил глаза, дёрнув пухлыми губами, словно отведал дольку лимона, и испустил усталый вздох. Минхо выловил это двадцать пятым кадром в линзах, а значит, мог со всей ясностью утверждать, что процесс воспаления глазного яблока был запущен, и он на шаг ближе к конъюнктивиту.       Парень же, горячий, как раскалённая охапка углей, ловко юркает в проём. И нет, это не дешёвый подкат. Он буквально ошпаривает Минхо плечом, даже сквозь плотную ткань помятого лонгслива, наверняка сохранившего запах белизны.       — Смотри под ноги, — на автомате бросает Минхо, и это лучшее — приемлемое по шкале безобидности — что он может выдать в середине октября, не имея позади летних каникул и свободного времени последние несколько лет, зато жонглируя хроническим недосыпом, академической запарой на третьем курсе экономического и подработкой в ресторане.       — Сам смотри, — он снова закатывает глаза и несётся вперёд, мимо раковин, почему-то в женскую часть туалета.       Минхо ещё несколько секунд абсолютно оскорблённо смотрит ему вслед, не понимая, кому вообще принадлежит эта пиздецки дорогая хата, которая вмещает в себя туалет с разделением по половой принадлежности. Но идёт туда же, потому что это точный пункт назначения, указанный Минни в том самом тревожном сообщении.       В женском туалете картина маслом — тоже размазано и вызывает приступ брезгливости. Ну, или аллюзия на полевой госпиталь — тоже жалкое зрелище и несет спиртом. Минхо морщится и от яркого света, неприятно ударяющего по зрачкам, и от издаваемых звуков, и от количества человек, столпившихся в сравнительно небольшом помещении.       Это похоже на несанкционированный обряд экзорцизма, вот только изгоняют… чей-то пьяный дух. И кислород здесь больше концепт, чем химический элемент, необходимый для поддержания жизнедеятельности.       — Я больше не могу, онни, — вскинув голову над унитазом, отчаянно скулит Юци. На её губах, с которых смазалась розовая помада, лопается пузырь слюны.       Её голос он не спутает ни с чьим другим. Не по тому, что он непривычно глубокий и грубый для девушки, а по тому, что она — лучшая подруга его сестры, а у девчонок подобные обещания что-то вроде клятвы на крови — на всю жизнь и после, в посмертии, если оно существует. Вот и приходится знать её близких, самых дорогих людей. К его счастью, список невелик.       Под открытыми лишь на треть глазами Юци разводы туши, а тускло-розовые волосы собраны на затылке и удерживаются рукой его сестры, сидящей рядом на коленях. Сама Минни обеспокоенно воркует рядом. В красном платье с бесконечным количеством хаотичных прорезей, под которыми видно защитные шорты и которое тоже больше концепт, чем одежда. Возможно, он не разбирается, и это — модный лук, но не собирается на этом заострять.       Во-первых, это чревато побоями тяжёлой степени тяжести.       Во-вторых, обидой высокой временной продолжительности.       В-третьих, у Минни есть своя голова на плечах, к чему ей вторая.       Сестра утешающе поглаживает Юци по спине, что-то шепча на ухо, в мочке которого болтается огромная блестящая бабочка-серёжка, и его не видит. Так бы это немая сцена с его стороны была давно прервана.       Мать Тереза хренова.       — Я сейчас потеряю сознание, — дыша микро-дозами, канючит парень, прислонившийся спиной к стене неподалёку. Должно быть, на солнце его кожа смуглая, но сейчас он болезненно-бледный, а на его лбу выступает испарина.       — Мы все здесь скоро потеряем сознание, Джисон, — вставляет тощий парень у окна, что-то печатающий в телефоне. И он, в расстёгнутой на одну пуговицу рубашке и тёмных брюках выглядит здесь адекватнее всех и неуместнее всех одновременно. Скучно, подсказывает зумерская часть его подсознания, — и угадай, по чьей вине.       Кидая угрожающий взгляд через плечо, Минни окрикивает: «Ким Сынмин!», что больше звучит как оскорбление, чем имя, и просит его поторопиться и вызвать, наконец, такси. Между ними завязывается небольшая и даже увлекательная перепалка, полная сарказма и чего-то ещё, неуловимого, как оазис — в пустыни.       Почему-то Минхо придерживался ошибочного мнения, что его сестра — доброжелательный и милый человек. По крайней мере, со своими одногруппниками или кто они там друг другу.       — Погуляли, блять, — выплёвывает светловолосый парень, сидящий на подоконнике рядом с Сынмином. Он с досадой бьётся затылком в черной шапке и волнами белых волос, стекающим по его шее, рискуя пробить окно и вывалиться на улицу. — Да вызови ты уже это ебучее такси.       С россыпью веснушек и милой улыбкой, он должен продавать шарики мороженого детям или переводить бабушек через дорогу. Вот кто выглядит по-настоящему доброжелательным и милым — на первый взгляд. Но это действительно ошибочно. Как в том тренде из тиктока, он выглядит как булочка с корицей, но может тебя убить. Минхо не сидит в тиктоке, ему его подкинули, точнее подкидывает Чан, у которого вообще-то отсутствует зумерская часть подсознания, но он отлично её восполняет — может быть, тоже за счёт младшей сестры и младшего брата.       — Хуй нас кто из этой глуши сейчас повезёт.       — Онни, — жалобно кряхтит Юци прежде, чем её снова сгибает пополам. Её пальцы с длинными леопардовыми ногтями отчаянно скребут вдоль ободка унитаза, разрезая воздух противным скрипом, от которого все морщатся.       Стоящий в тени проёма, Минхо не совсем уверен в том, как стоит начать. Минни не раз говорила ему, что так проявляется его социальная неловкость. Чтобы избавиться от неё он упахивался в танцевальном зале до потери ориентиров. Несколько раз — довольно буквально.       Поэтому, кивая в сторону некого Джисона, Минхо начинает так:       — Почему он блюёт в какой-то пакет?       … и награждается неловкой тишиной и обращёнными на него как минимум пятью взглядами разной степени недоумения.       Большая часть этих горе-студентов не врубается, кто он и что здесь забыл. Минхо, впрочем, тоже, если отложить семейный момент.       — Благородно уступил сортир даме, — поясняет Феликс, с подозрением щуря подведённые чем-то ярким глаза. Кажется, присматривается, исходит ли от Минхо угроза. Похвально. Это черта хорошего друга. Или друг хорошего черта. Минхо хочется внести ясность: во всём этом чужом большом доме угроза исходит только от этой пёстрой компании.       Парень, что толкнул его, на него не смотрит. Минхо надеется, что это из-за поздно проснувшейся совести, но не привык обманываться. Тот выглядит незаинтересованным во вторжении и порхает над бледным Джисоном, как сильно опекающий родитель. Продолжая зумерскую категоризацию, выглядит как булочка с корицей, а на деле — размякшее тофу. Сам еле стоит на ногах, пошатываясь, но поправляет на друге съехавшую одежду и обтирает мокрый от слюны подбородок бумажными салфетками, периодически кривя нос с еле заметной горбинкой.       Мать Тереза хренова, мужская версия.       — Хённи, я перепишу на тебя всё наследство, — измождённо смеясь между рвотными позывами, клятвенно заверяет его Джисон и снова надувает крафтовый пакет из-под бургера всем известной марки. Стоит отдать должное производителям за качество упаковки: блевотных пятен, просочившихся наружу, не обнаружено. — А Феликса и Сынмина выпишу оттуда нахуй, тоже мне друзья…       — И чё ты перепишешь на него? Свои два на два метра в общаге или NC-фанфик по Драмионе, который написал в старшей школе вместо того, чтобы готовиться к экзаменам? — смешливо вопрошает Феликс, сложив неожиданно изящные для парня руки на груди.       Джисон порывается парировать, но снова шумно блюёт, Минхо же — аппарировать, но его тихо и виновато окликает обернувшаяся Минни, когда Юци немного отпускает. В глазах сестры мелькает облегчение. И, к сожалению, его внутреннее ухо, как и ухо любого старшего ребёнка в семье, настроено на эту волну, чтобы в необходимый момент оказаться рядом с младшими, входящими в его зону ответственности, и исправить устроенный балаган.       Хёнджин хохочет, размазанный непритязательной шуткой. Его раскрасневшиеся щёки забавно округляются, а глаза пьяно и счастливо блестят. Похоже, в состоянии активного хаоса он чувствует себя, как рыба в воде — сохраняет рассудительность и дружелюбность по отношению к своим, но абсолютно не умеет пользоваться языком с чужими.       Впрочем, это не плохая черта. Полубезопасная, знающая себе цену. Он не нарвётся на ненужное внимание, но на неприятности — точно да.       — Рот открывай, — потеснив сестру, Минхо присаживается на корточки и протягивает Юци, наблюдающей за ним расфокусированно и спасённо, пластинку мятной жвачки. Что ж, лучшие подруги сестёр в какой-то момент становятся +1 к заботе об окружающих. Юци дрожащей рукой забирает её и разжёвывает, прислушиваясь к внутренним ощущениям.       — А мне?.. — хрипло просит Джисон.       — Рука в говне, — снова цепляется Феликс, грациозно спрыгивающий с подоконника. Многочисленные цепочки на его шее мелодично звенят не в пример хриплому басу. Он рэпер или жена рэпера?..       Минхо удалит тик ток этим же вечером.       — Больше нет, — говорит Минхо. — Не думал, что откачивать от алкогольной интоксикации придётся больше одной двухногой проблемы.       Хёнджин хмыкает. Минхо сдвигает взгляд с невдупляющего Джисона, обиженно дующего губы, на него и смотрит. Испытующе и безотрывно. Обычно это срабатывает, и люди стыдливо отводят свой или вовсе отворачиваются, больше его не донимая. Но Хёнджин смотрит в ответ, горделиво задрав подбородок, и донимает, ничего толком не делая.       — Такси заказано, — правозглашает Сынмин.       — Наш спаситель, — кивает Хёнджин, отвлекаясь на звук его голоса.       — Не стоит благодарить парней за базовый минимум, — фыркает Минни и, вау, что это с ней? Минхо стоит углубиться в этот вопрос на досуге.       — Ты меня и за роскошный максимум никогда не поблагодаришь, — хмыкает Сынмин.       Минхо хмурится. Что это за игра такая? Это ворчливый флирт или у него двоится в ушах?       Хёнджин прыскает снова.       — Все на улицу. Развезу вас по домам, если обещаете не заблевать мне салон, — Минхо пожалеет об этом. Жалеет каждый раз, когда срывается из дома в подобные места и вытаскивает Минни и Юци из очередной клоаки. Это случалось всего лишь трижды, но кто-то же должен считать. Статистика важна, даже такая, особенно такая, потому что это материал для потенциального шантажа или склейки пьяных видео для слайд-шоу на свадьбу непосредственных участников, что, впрочем, тоже шантаж. — Если заблюёте, оплачиваете клининг и идёте домой пешком.       — Мы все не поместимся, — доносится до него голос Хёнджина.       — А кто сказал, что я повезу всех?       Хёнджин замирает с приоткрытым ртом, и так ощущается маленькая победа. Минхо дёргает уголком губ, позабыв об усталости, впаявшейся в кости.       — Не обращай внимание, Хёнджин-и, — вздыхает Минни, подхватывая пошатывающуюся Юци под руку, чтобы взвалить на себя, как Атлант — небо, — оппа так шутит, а он не умеет, но это его единственный недостаток.       Ложь, пиздёж и провокация. Минхо умеет шутить, и поэтому у него нет недостатков и благоразумной младшей сестры. Эту ему подкинули.       — Я ещё не всё, — смотря на зашевелившихся соучастников, лепечет Джисон. Его спохватившиеся кривляния на светлой кафельной плитке выглядят страшно и нелепо, как эпилепсический припадок или контемпорари, о котором он вряд ли что-то знает. — Подождите меня!       — На, — Юци подцепляет пальцами жвачку изо рта и протягивает ему, и это пол-беды, потому что вместо того, чтобы сморщиться или хотя бы перехватить своими дрожащими пальцами, Джисон склоняется и слизывает её с чужих, не отрывая нежно расширившихся зрачков от лица склонившейся Юци. Та расплывается в тронутой — чокнуто-нежной — улыбке, дрожащей в уголках.       И это как-то интимно. Минхо не ханжа, но они для него дети, и это кошмар. Чану придётся отпаивать его валерьянкой или коньяком — опционально — всю ночь. Бедный Чан, должно быть, готовящий что-то на их небольшой кухне, даже не догадывается пересказ какого психологического хоррора Минхо притащит в дом.       Всех остальных из туалета сдувает ветром под возмущение великих мучеников. Минхо приходится задержаться, чтобы подхватить Юци на руки, и обернуться, чтобы понять, справится ли Хёнджин с Джисоном, но к ним уже юркает Минни, чтобы подхватить со второй стороны, и… всё путём.       Мать Тереза хренова, странный дуэт.       Минхо, с надеждой посматривающий на выход отсюда, искренне понимает и Сынмина, и Феликса, хотя его и бесит, что они свинтили, не потрудившись помочь. Обмениваться использованной жвачкой — тошнотворно и негигиенично, а прилюдную демонстрацию такого обмена стоит причислить к одному из видов пыток в Женевской конвенции.       Хёнджин же, тихо смеясь, произносит самую невинную реплику, что Минхо слышал за все свои двадцать с лишним лет:       — Они просто романтики.       Розовые очки — вера в крепкую дружбу и вечную любовь, юности это простительно.

* * *

      Только на кухне, залитой горчично-жёлтым светом лампы, установленной под выключенной вытяжкой, Минхо отыскивает подобие тишины. За весь путь — от коттеджа вплоть до их с Чаном квартиры — он был лишён возможности услышать собственные мысли в голове. Они то и дело прерывались шумными голосами, наполовину расскаянными и виноватыми, наполовину оголтело-наглыми. За каким чёртом эти придурки созвонились, пока ехали разделившись, в его машине и заказанном такси, Минхо не знал. Но удивительным и абсолютно научно недоказанным образом, только так разделённые Джисон и Юци чувствовали себя лучше. Его шутку про симбиотов из Венома оценил только прыснувший Джисон, что даже придало сил в половину третьего ночи.       Кто, блять, знал, что ему придётся вести Чану не только пересказ психологического хоррора, но и сам психологический хоррор?       Потому что:       Причина №1. Слабый желудок Сон Юци и Хан Джисона.       — Блять, её опять рвёт! Извини, Минхо-хён, мы скинемся и оплатим клининг!! — рвущий шаблоны первого впечатления, Феликс быстрее прочих переходит на ты, но, искусно сохраняя вежливость, сопровождает её потоком брани.       — Надеюсь, вы дружно скинетесь из окна.       — Оппа! — закутавшаяся в его куртку Минни, сидящая на пассажирском, принадлежащем ей с того момента, как он обзавёлся правами, откровенно засыпает, но продолжает упорствовать, если дело касается косвенных посягательств на жизнь её друзей. А то что они посягают на его собственность и личное пространство, искусно опускается.       — Прости, и правда, чего это я? Надеюсь, Джисон, Юци и Хёнджин дружно скинутся из окна.       — Я здесь причём?! Я не блевал! — телефон Минни, стоящий на держателе на центральной панеле, прорезает вопль возмущения, который дарит Минхо тень улыбки.       — Нечего было оскорблять оформление салона моей машины.       — Этот болванчик, правда, уродливый.       — Это кошка, — поправляет Минхо следом, стиснув руль пальцами сильнее. Приоткрывшая один глаз Минни, позабавленно фыркает.       — Кошка-болванчик. Уродливая.       — Бля, Хёнджин, уймись, — за эту поездку в духе Безумного Макса Минхо утверждается в мысли, что Феликс, несмотря на обучение на какой-то творческой специальности, самый дипломатичный человек из всей этой вереницы полузнакомых ему людей. — Он подговорит таксиста, и тот высадит тебя в лесополосе, а я не стану тебя защищать.       — Не подавай ему такие жуткие идеи!       — Поздно, уже подал.       Причина №2. Ли Минни, более известная как его младшая сестра (feat. язвительный Хван Хёнджин).       — Почему я не могу отвезти их в общежитие?       — Их не впустят, — устало подытоживает она, одновременно виновато и укоризненно скрещивая руки поверх его куртки. Слишком похоже на их мать, Минхо не умеет закрывать на подобное глаза. К сожалению, не по причинам, связанными с просроченными линзами.       — Не аргумент. Что ты мне предлагаешь? Отвезти их в наш дом?       — Слишком далеко. Может, к вам с Чанни?       — А Чанни, блять, в курсе? — подозрительная тишина, повисающая в салоне и по ту сторону провода, норовит уколоть стыдом, но Минхо отмахивается от руки, заносящей шприц с ним. Он не был обязан быть гостеприимным хозяином. Это, блин, его болото. Его и Чана. Они приглашают посторонних строго по договорённости, оба ценящие собственный комфорт выше социальных взаимодействий. Если это не приносит им коммерческой, или репутационной, или любой другой выгоды. Друзья Минни вряд ли принесут что-то, кроме убытков.       — Я позвоню и попрошу. Пожалуйста, оппа, — Минни задействует настойчиво-мягкие нотки, с проблесками настоящей тревоги. Его тоже беспокоит состояние Юци и Джисона, он даже подумывает вернуться утром следующего дня в тот чёртов коттедж вместе с администрацией университета и проверить все оставшиеся жидкости на наличие психотропных или любых других запрещённых веществ. Люди не могут блевать так долго и много, синхронно. — Я буду век тебе обязана.       — Сама напросилась.       — Звучит, так будто ты только что заключила сделку с Дьяволом, — за эту поездку в духе Безумного Макса Минхо утвердается в мысли, что Хёнджин любит подливать масло в огонь. Это не тот случай, когда человек избегает неприятностей, а они его находят. Хёнджин идёт к ним с распростёртыми объятьями и глупой улыбкой на лице.       — Что-то вроде того, — вздыхает Минни, набирая номер Чана с телефона Минхо, — тоже пожизненная кабала с процентами после смерти.       Причина №3. Дразнить Хван Хёнджина — забавно.       Они три раза останавливаются из-за Джисона и Юци, которых скрючивает пополам. Дважды посреди безлюдной пустой трассы, тянущейся лентой сквозь густой лес, и оба из них они с Хёнджином, выходящие из разных машин, умудряются перекинуться парой беззлобных реплик по поводу и без. В третий раз останавливаются на заправочной станции, и, пока Минхо отыскивает активированный уголь, чтобы не обзавестись двумя студентами-трупами, Хёнджин мельтешит где-то поблизости, уже распаковав кислотно-синий, похожий на антифриз, чупа-чупс.       Они недружелюбно толкаются на кассе, оплачивая покупки в две пластиковые карты под недоуменный взгляд пожилого кассира, и трогаются в сторону выхода. Хёнджин продрог, но не подаёт вида. Минхо почти сожалеет, что отдал куртку сестре, ведь та осталась внутри тёплого, разогретого до комнатной температуры салона.       — У тебя будет синий язык, — зачем-то говорит Минхо, удобнее перехватывая шуршащий пакет с леденцами, пудингом в качестве самооказанной психологической помощи и бутылками минеральной воды без газа. Завтра он заставит Минни оплатить ему психотерапевта.       — И? — и если пьяный Хёнджин резковато-веселый, то трезвеющий — застенчиво-тихий. Обычно такой ответ звучит с издёвкой, надменно, а этот как искреннее уточнение, как будто он не до конца понимает, а в чём собственно проблема — почему нельзя ходить с синим языком?       И Минхо, который всегда знает, что ответить, вдруг теряется. И, правда, что с того?       — Микро-косплей аватара?       Две секунды под козырьком заправки, на прохладном октябрьском ветру, абсолютно ничего не происходит, за исключением зловещего хруста веток, доносящегося из леса через дорогу. Хёнджин хлопает глазами, а потом преобразуется. И снова так, что Минхо выхватывает каждую деталь двадцать пятым кадром в линзах, которые не менял два дня: глаза превращаются в изогнутые тёмные линии, губы, потрескавшиеся, насыщенно-розовые, расплываются в улыбке.       И… с его неумелых шуток ещё никто так часто не смеялся. Даже Минни, а она — сестра, ей положено по долгу крови. Даже Чан, а он — лучший друг, ему положено по долгу этой часто ставящей Минхо в тупик связи. Возможно, сегодня он отыскал целевую аудиторию для своего первого потенциального стендап-концерта.       — Именно так. Хочешь тоже? Попробовать?       — Косплей?       — Ага.       Хёнджин вытаскивает чупа-чупс изо рта с характерным причмокивающим звуком и протягивает вперёд с таким невозмутимым видом, что отчего-то спирает дыхание, но их окликает высунувшийся из салона такси Сынмин, и приходится крупно, совсем недостойно вздрогнуть и снова разойтись.       Минхо таращится в окно заднего вида всю дорогу до дома и периодически бросает взгляд на молчащий телефон сестры, звонок на котором всё ещё длится, но больше не оживает, за исключением одного раза, и заставившего все притихнуть и погрузиться в свои мысли.       — Ци-Ци, — как-то робко и тихо зовёт Джисон, — если мы сегодня выживем, я женюсь на тебе.       — Почему ты можешь сказать мне это только, когда мы пьяны? — хмыкает еле живая Юци, пряча скатывающиеся по щекам слёзы. Феликс притягивает её крепче к себе, Минни отворачивается к окну, вцепляясь пальцами в колени до побелевших костяшек.       — Потому что только так я чувствую себя смелым рядом с тобой.       Возвращаясь на кухню в их с Чаном съёмной квартире, Минхо наблюдает за тем, как в кастрюле закипает вода, и шумно выдыхает, выпуская наружу всю сламывающую пополам усталость этого вечера, плавно перетёкшего в ночь. Лишь мысль о том, что его ждёт свеженький, в меру сладкий десерт на верхней полке холодильника, не даёт кинуться на стену, изображая умалишённого.       — Что ты делаешь, хён?.. — трезвый Хёнджин — внезапно вежливый и любопытный — подкрадывается со спины, сохраняя бесшумную дружелюбность, и опаляет дыханием плечо. Минхо стянул с себя позорный лонгслив не первой свежести, всё-таки провонявший белизной, и переоделся в домашнюю футболку с потёртым свитшотом трёх котов.       Раздирая упаковку, Минхо становится случайной жертвой осознания, что этот парень — ровесник сестры, лучший друг бывшего парня её лучшей подруги, сладкоежка с фриковатыми вкусами — выше его на полголовы. Минхо-то всё равно, он не гонится за лишними сантиметрами, но внезапно это ощутимо.       Обычно над ним не возвышаются, рассматривая из-под подрагивающих ресниц.       — Варю антипохмельный рамён, — Минхо возвращается к кухонной столешнице, тонко нарезая имбирь, и не видит, как немного отстающего по своевременным реакциям Хёнджина трогают эти слова.       — По запаху и виду ничем не отличается от обычного, — зато его любопытство неуёмно, он огибает Минхо за спиной, по неуклюжести задев плечом, и склоняется над бурлящей кастрюлей. Горячий пар, поднимающийся от неё, насыщенный из-за наваристого говяжьего бульона, который ещё оставался со вчерашнего ужина, и Хёнджин вдыхает его, прикрыв от наслаждения глаза. Тонкие волоски у его висков закручиваются. — Есть какой-то секретный ингредиент?       Желудок Хёнджина издаёт утробный звук, сигнализирующий о голоде, и, стушевавшись, он морщится.       — Разумеется, — невозмутимо отмечает Минхо. — Я. Залезь в холодильник, там есть немного риса с кимчи. Поешь.       Огорошенный чужим неравнодушием, Хёнджин замирает. Минхо же возвращается к готовке, разгружая мозг, и размельчает дольки чеснока, прижимая острие ножа к нему плашмя.       Сейчас он закончит оказывать помощь утопающим, хотя это сугубо их прерогатива — спасаться, и вернётся в прежнюю враждебно настроенную ко всем колею, потому что откровенно заебался. Минни считает, что это осенняя хандра, Чан — тоска по Хару (что вроде как делает это весенней хандрой?), уехавшему к приболевшей матери в Иокогама, в котором вырос.       Минхо считает, что отношения на расстоянии, даже по уважительной причине, которую он всецело понимает, принимает и поддерживает, потому что это семейное, а он — хороший парень и хороший человек, отстой. Они с Хару созванивались два раза в неделю, а списывались и того реже из-за личной занятости.       — Вообще-то я хотел извиниться, — пока Минхо отыскивает в навесном шкафу тарелки и, не насчитав нужного количества, достаёт пузатые чашки, Хёнджин, потупив взгляд, нервно переступает с ноги на ногу. И Минхо инстинктивно напрягается. Только не чужая драма. Он не вынесет кого-то утешать. — Я был резковат, извини. Просто… Джисон умеет портить атмосферу. Этот вечер должен был быть прикольным, а в итоге… ну, ты знаешь.       Минхо шумно выдыхает, пряча усталую улыбку, и раскладывает отваренную лапшу по пиалам. Извинение. Всего лишь. Раз уж Хёнджин сам об этом заговорил, можно пролить свет на все эти странные конфигурации в отношениях вереницы полузнакомых ему людей сестры.       — Что с ними не так? Почему они с Юци бухие в хлам?       Он разрезает пополам отваренные вкрутую яйца, бросив один короткий взгляд через кухню и с удивлением обнаружив, что на их с Чаном балконе ведётся разговор между его сестрой и Сынмином — самой тёмной лошадкой в этой пришибленной стае. В ночных сумерках едва угадываются их очертания, но, судя по расслабленным позам, разговор спокойный, не требующий его вмешательства, что отлично, потому что ему бы хотелось избегать хирургического вмешательства в отношении своего тела как можно дольше, а разозлённая сестра этому никак не способствует.       На ней всё ещё его куртка, в которую Минни кутается, как котёнок, решивший прыгнуть с кровати на стол, но не рассчитавший своей силы и упавший на пол. Потрёпанная гордость и всё такое. Сынмин указывает пальцем куда-то в небо, и их плечи мягко сталкиваются.       Они, что, обсуждают… звёзды?       — Ну, они же… — Хёнджин с сомнением пожёвывает губу. Не выдаёт секреты своих близких, это радует. — Как много ты о них знаешь? Юци что-то говорила? Или Минни?..       — Знаю, что они проблемные бывшие. Не больше, — Минхо пожимает плечами, разливая бульон по пиалам. Он не сплетничает и не лезет в чужое грязное бельё, не так воспитан, но некоторые вещи умудряются просачиваться в его мозг не по его воле. Например, из-за сестры и её лучшей подруги.       Хотел ли он знать большую часть подноготной всей их школы? Нет, но кто его спросил.       — Верно, — задумчиво кивает Хёнджин. — Они расстались пару месяцев назад, а потом поступили в СНУ, стали пересекаться, и это превратилось в катастрофу. Слово за слово, и вот они уже пьют на спор какого-то сомнительного вида жидкость на вечеринке по случаю посвята.       — Хм.       — Давай угадаю, ты не фанат дейтинг-шоу, да? — Хёнджин улыбается, смотря на него, как-то робко и затаённо, отвлекая от нагретых ручек кастрюли.       — Что интересного в том, чтобы наблюдать за чужими отношениями?       Минхо ненавидит чужую драму. Ему, если честно, хватает своей и немного чановой, с драмой сестры он разбирается лишь в том случае, если его попросят, пообещав поделиться почкой, если его собственная когда-то откажет. Юци и её парень, очевидно Джисон, — это долго тянущаяся история целого лета, которая никак не закончится и которая его никак не касается.       Только если не по его воле, опять же.       — Причины, по которым они сходятся. Причины, по которым расстаются.       Хёнджин говорит это с серьёзным и взвешенным выражением на бледном лице, на котором медленно прорастает росчерк усталости от бессонной ночи, проведённой на ногах. Когда-то Минхо тоже таким был — гулял на вечеринках, откисал с Чаном после и утром к первой паре бежал в университет, потому что ему нельзя было слететь со стипендии. Они с Чаном больше не посещают тусовки, но откисают после рабочих смен и утром он снова бежит на пары, потому что с тех пор мало, что изменилось вокруг. Только внутри. И это часть взросления, почему-то имеющая неотвратимый привкус пепла.       Выгорание? Возможно.       — Давай угадаю, ты — фанат дейтинг-шоу, да? — хмыкает Минхо, вспоминая, что держит близко к сердцу двух таких людей и избегает моментов, когда они оказываются вдвоём за одним телевизором. Гостиная в такое время ему не принадлежит, а степень дешёвых драм, созданных по сценарию, сравнима с радиацией. Если поднести барометр, он взорвётся.       — Ага.       — Тогда, раз ты такой эксперт, в чём их причина? Юци и Джисона. Почему в одно время они готовы выкинуть вещи с балкона, а затем обменяться использованной жвачкой в чужом толчке?       — Они молоды и напуганы, а ещё безумно влюблены, — Хёнджин улыбается мягко и немного мечтательно, уперев подбородок в основание ладони, пока его локоть пытается отыскать точку опоры на столе. Это не зависть, а восхищение, даже больше — желание прочувствовать что-то подобное. — Боятся, что эта страсть быстро их погубит. Сгорит как спичка, а затем только рутина и ненависть.       Впечатляюще.       — Ты всех так анализируешь? — Минхо ставит опустевшую кастрюлю в раковину и по привычке вытирает руки об домашние штаны.       — Да, у меня что-то вроде чуйки. Я чувствую атмосферу любви.       — И что? Между кем ещё здесь есть такая атмосфера? Что, например, происходит между моей сестрой и этим мрачноватым парнем?       — Сынмином?.. Ну, они как бы… проблемные защитники проблемных бывших. Есть небольшая конфронтация на этой почве. А вот у Феликса с Чан-хёном, кажется, мэтч… и взаимная симпатия.       — Что?..       Больше они не говорят. Разговор свёртывается сам собой. Минхо приходится всех растолкать и, вручив по придающему живительных сил супу, а Юци и Джисону — чашке тёплой воды, неожиданно обнаружить в гостиной под телевизором, смотрящих какой-то старый, смутно знакомый ромком. Чан, заметивший его смятение, приглашающе хлопает по подлокотнику рядом с собой, и Минхо нехотя подчиняется, оглядывая блудных чертей насупленно-выпроваживающим взглядом. Нехотя он просачивается в тишину, изредка прерываемую смешками касательно сюжетной составляющей. Сквозь щель плохо задёрнутх штор проскальзывают лиловые сумерки.       До утра остаётся всего пара часов, а он не собирается никому уступать свою кровать, даже сестре, нежно прижимающейся к измождённой Юци. Они, забравшись на диван с ногами, о чём-то переговариваются вполголоса и даже улыбаются. Их плечи и бедра плотно соприкасаются, голова Юци лежит на плече Минни, а пальцы их рук переплетены. Больше похожие на сиамских близнецов из ромкома, который смотрят, чем на что-то милое и хорошее, они внезапно веселят. Джисон же рискует заработать косоглазие, когда пялится на них, делая вид, что этого не делает и пружинисто притопывает ногой. Угрюмо вздыхающий, Феликс уплетает суп за обе щёки, пихает коленом друга и выглядит не таким уж разочарованным, каким покидал место несостоявшегося преступления по причине коллективного алкогольного отравления.       Минхо всё ещё с опаской подмечает частоту их пересекающихся с Чаном взглядов. Но они же… обычные? Да, из-под ресниц, то застенчивые, то осмелевшие, но всё ещё обычные? Он не считывает атмосферу между людьми, как это делает Хёнджин, но что-то определённо происходит, и это что-то происходит прямо перед его пудингом, заставляя с подозрением щуриться, но помалкивать. Пока что. По единственной причине — его рот занят куда более приятными вещами, и это всё ещё пудинг.       Когда минует большая часть фильма, отбрасывающего зернистую сепию на сидящих напротив, а шея Минхо противно затекает, он абсолютно незаинтересованно обводит взглядом комнату, подсчитывая потери среди бодроствующих. Хёнджин уже посапывает на плече Сынмина, крепко обнимая опустевшую пиалу. Он кажется беззащитным и невинным, как детёныш оленя, едва держащийся на тоненьких ножках. Они, тощие и высокие, умудряются втиснуться в кожаное кресло и без обид и склок разделить территорию. Спокойно, непринужденно, похоже на их с Чаном юность, оставленную где-то позади.       — Дашь попробовать? — шепчет Чан, вытягиваясь телом, чтобы приоткрыть рот в ожидании своей порции пудинга.       — Ещё чего. Тряси вкусняшки с Минни.       — Что? Почему?!       — Ты позволяешь ей слишком много. Нужно было отказать сегодня.       — Вашей семье откажешь, как же. Ваша аура…       — Что? Лишает тебя воли? Или остатков здравого смысла? — продолжая уплетать пудинг, отбивает Минхо, пока Чан обиженно сопит ему в плечо. — Я подавал сигналы, ты должен был их уловить! Или, что, на волне нашей ментальной связи технические неполадки?       — Ты просто грозно сопел в динамик, я растерялся! А Минни умоляла! Ты же знаешь, как она умеет. Эти модуляции в её голосе, она напоминает мне Ханну, я не умею противостоять детям!       Они продолжают грозно перешёптываться, не обращая внимания на одну за одним вытягивающиеся шеи и любопытно-усмехающиеся лица. Минхо совсем немного жаль, что у них в квартире не завалялся резиновый молоток. Он так давно не выбирался в парк аттракционов и не бил им по выпрыгивающим головам, которые нужно загнать обратно в лунку, со всем воодушевлением и азартом, на который был способен.       — Понятно, продашь меня собственной сестре, а я думал, мы друзья. Круто, Чанни. Если кто-то из них займёт мою кровать, ты спишь на полу, а я в твоей.       — Но, Минхо?!..

* * *

      — Если в ворсе этого ковра и после третьей по счёту стирки останется ДНК Хан Джисона, я за шкирку отведу его в участок, — наблюдая за тем, как их стиральная машинка дребезжит, работая в хард режиме, Минхо даже не открывает глаз. Он сидит на корточках, обняв руками колени, и кутается в длинное худи. Накинутый на глаза капюшон создаёт иллюзию отстранённости, уединения. — И позволю повесить на него любой, желательно самый кошмарный висяк.       Он снял линзы и проспал почти восемь часов, но этого всё ещё ничтожно мало, чтобы воспылать внеземной любовью ко всему живому или чему-то, что пытается им быть — вышеупомянутый Хан Джисон, для протокола. До новой смены у Минхо пара часов, до новой академической тревоги — три секунды, если он сегодня не закончит реферат по стратегическому менеджменту, поэтому Минхо переходит на энергосбережение сильно заранее, собираясь аккумулировать всю энергию и, перегревшись, как ноутбук, оставленный на подоконнике летом, взорваться.       Если его мир сравняет с землёй, ему не придётся идти на работу — это ли не счастье?       — У тебя нет таких полномочий, — хмыкает Чан очарованно, сложив руки под мышками. В их прачечной-ванной прохладно даже с учётом включённого обогревателя, тем более в тонкой чановой безрукавке, австралиец чёртов. — Прости пацана. Первый курс сносит крышу, сам же знаешь.       — Не правда, я был памятником сдержанности и воспитания.       Первый курс был сплошным годом нового опыта. Минхо рад, что никто взаправду не ставит памятники за подобные качества, немного приукрашенные.       — Ага, до первой текилы на посвяте.       Хорошо, сильно приукрашенные. Есть всего три вещи в мире, которые способны сбить его с ног, это открытое море, нахождение на большой высоте и рюмка текилы кустарного производства Саны Минатодзаки. Она до сих пор записана у него в телефонной книжке как «Неестественный способ умереть в 17», хотя «Не брать» было бы короче и честнее.       — Туше.       — Ты собрал тогда все косяки в кампусе.       И есть всего одна вещь, которая ограждает его от первых трёх — Бан Кристофер Чан. Потому что, как показала печальная практика с текилой, его собственный инстинкт самосохранения может не всегда корректно справляется со своей единственной задачей.       — С подачи твоей бывшей вообще-то.       — Ты показался ей милым.       — Это не давало ей права накачивать меня своим ведьминским варевом.       — Ты же знаешь, — Чан, закатив глаза, устремляет взгляд в потолок. Лампочка несколько раз мигает, испытывая их терпение, замирает и, к большому облегчению обоих, стабилизируется холодным белым светом, — Сана любит раскрепощать так людей.       А ещё она любит оставаться со своими бывшими хорошими друзьями. Минхо такое не понимает. Нельзя любить, а потом, расставшись, делать вид, что ты этого не делал, подменяя ту заботу на эту. Это всё же разное. Муторное, если уточнять. Выкорчевать из себя романтические — да любые — чувства к человеку, может, и возможно, но желание заботиться о нём неистребимо на каком-то химическом уровне.       Минхо ещё не расставался, чтобы пробовать те игры, которые ведут Сана и Чан, обнимаясь в коридорах университета на две секунды дольше положенного. Он не уверен, что вообще справится с расставанием после трёх лет долгих и вполне доверительных отношений, переживающих не очевидный только для слепого кризис. В своей голове Минхо не справляется даже с потенциальным разрывом с Хару, который продолжает его игнорировать.       — Ага, и красть их секреты. Гипотетическая ситуация, — Минхо поднимается на ноги, неоправданно громко кряхтя, и мягко, приглащающе толкает Чана бедром, чтобы разыграть свою собственную маленькую игру. Что-то вроде кинуть кубик и, если он упадёт на любую грань, кратную двум, Чану нравится белобрысый дипломат с бархатным басом и кукольно-нежным лицом из неадекватной стаи сестры, — если бы выпил текилу бывшей, и в игре «Поцеловать, трахнуть, убить» тебе предложили… м-м, Ален Делон в молодости, Джоуи из Друзей и Ли Феликс, кого бы ты и для чего выбрал?       — Пардон? — Чан смурнеет, неодобрительно понижая голос. Минхо не ведёт и бровью.       Во всей квартире шумит только машинка, составившая бы конкуренцию любой баллистической ракете.       — Ты не ослышался.       — Минхо, — Чан не поддаётся, он сбегает на кухню. Теперь шумит и кофемашина — лучшее приспособление, созданное человеком. Выпивая по утрам чашечку крепкого американо, Минхо почти верит, что человечество заслуживает спасения, а потом выходит на улицу, встречает бездомных кошек и снова в нём разочаровывается, — Феликс вне игры.       — Ого! Вы знакомы три часа! Впечатляюще.       — Брось, ты из-за недотраха только об одном и думаешь. Мне интересно с ним общаться, он тоже из Сиднея, представляешь? Какова вообще вероятность, что мы могли бы пересечься в СНУ?       — Вообще-то довольно большая. Ты берёшь неправильную выборку. Сколько в нашем универе корейцев австралийского происхождения? Я знаю трёх, и двое из них флиртовали всю эту ночь, периодически уединяясь.       — Мы просто говорили. Разве вы с Хару не говорили так же? Словами через рот.       — Уже давно нет, знаешь ли, — шикает Минхо, до обидного обжигая язык отпитым кофе, и вот человечество уже снова отказано в спасении. — Сложно поговорить словами через рот, когда другой рот за три пизды от меня.       Чан смотрит на него мягко и беззлобно, в клочковатой серости позднего утра, и Минхо нестерпимо хочется остаться здесь, дома, завалиться с ним на диван и посмотреть залпом три сезона Друзей, даже если большая часть шуток Минхо непонятна, теряется при переводе с английского на корейский и рассчитана на людей с другим культурным кодом, под который ему никогда не подстроиться. Ему это и не нужно. С корейцем австралийского происхождения Чаном, который до сих пор не воспитал в себе достойную толерантность к Бульдак, Минхо не нужно переписывать свой двоичный код, не нужно никем притворяться — ни идеальным сыном, ни отличным студентом, ни благовоспитанным корейцем.       Хорошего друга вполне достаточно. Иногда даже отвратительного друга достаточно. Как-то так Чан принимает его любым, даже ни на что негодной биомассой, не улавливающей тонкости перевода с английского на корейский при просмотре его любимого сериала.       — Я думаю, он скоро позвонит. В конце концов, он всегда выходит на связь. Другое дело — хочешь ли ты этого, Минхо?       Минхо тянет непонимающее «М-м?», всматриваясь в кофейный осадок на дне пузатой керамической чашки. Босым ногам тепло, а вот в груди сквозит, как за окном. Холодно и противно.       — ... Хару так и не согласился познакомиться с твоей мамой?       На лице Минхо раскалывается усталая улыбка. Он ставит чашку на кухонную столешницу с глухим стуком, обозначая точку. Это Минни читает по кофейной гуще. Максимум, который там видит Минхо это «Собирайся на работу, долбоёб», потому что время поджимает, а он занимается какой-то хернёй.       — Хорошо, даже если Феликс вне игры, прошу не забывай предупреждать, если нужно будет освободить квартиру на пару часов, ладно?       Рука Чана смешно вздёргивается, по-дедовски складываясь в кулак и сурово качаясь перед его лицом. Он открывает рот, собираясь поспорить, вернуть тему, с который Минхо так не изящно соскачил, как пиликает входная дверь. Хотелось бы, чтобы код от их дверей знали только экстренные службы, но это снова... семейный момент. Насколько Минхо известно, Ханна и Лукас тоже его знают и пользуются, когда находятся в Сеуле проездом.       — Это я! — на порог вваливается Минни. Свежая, накрашенная и собранная. От неё веет нерастраченной энергией — это магия первого курса. Распущенные тёмные волосы блестят от мокрого снега. Только осунувшееся слегка лицо выдаёт в ней усталость беспокойно прожитой ночи. — Принесла вам еды. Если перестанете делать то, что делаете, успеете поесть её тёплой.       Ботинок на высоком каблуке два раза подскальзывается на мокрой плитке, и только тогда они спохватываются, чтобы помочь ей с двумя крафтовыми пакетами, оттягивающими руки.       — Откуда деньги? — уточняет Минхо по обыкновению, бесстыдно разглядывая содержимое. Тайская еда упакована в контейнеры и картонные коробки, некоторые из которых перевязаны верёвкой с бантиками. Пахнет, как ни крути, аппетитно, а Минхо ничем, кроме кофе, не закидывался. Но, если поторопится, то успеет и тогда больше людей сегодня переживут встречу с его хандрящей версией.       — Это возмещение морального ущерба от ребят, — Минни аккуратно стягивает перчатки, забираясь на высокий барный стул.       — Как твои пьянчужки, кстати?       — Им сделали промывание.       — Справедливость всё-таки восторжествовала.       — Они в порядке? — протягивая ей палочки, уточняет Чан. Он вскрывает контейнеры и беспокоится о живых, Минхо перманентно хочет вскрыться сам и беспокоится только о том, сколько времени проведёт в пробке по дороге до ресторана. — Жасминовый? Или бергамот?       — Да, к третьей паре уже будут на ногах. А можно кофе?       Чан загружает кофемашину, демонстрируя чудеса многозадачности: тыкает кнопки, при виде которых у самого Минхо разбегаются глаза, попутно накручивает рисовую лапшу на палочки и абсолютно абстрагируется от их разговора. Минхо уважает его за это — то, что он никогда не вмешивается воспитание младших и не раздаёт непрошенных советов.       — Деньги нужны?       — Нет.       — Если решила поклянчить у мамы, лучше попроси у меня, — Минхо проглатывает ещё порцию риса, не меняясь в поучающе-укоризненном лице.       — Я ничего не клянчила! — вспыхивает Минни, ощущающая несправедливое поползновение на свою автономию. — Мне не нужны деньги. У меня есть свои.       — Откуда?       — Устроилась на работу.       — Не пизди.       В него летит оскорблённая салфетка, следом перчатки, одна из которых оказывается в контейнере с его рисом, а затем Минни спрыгивает со стула. Её волосы путаются в бортах расстёгнутой меховой дублёнки, а глаза горят задето и обиженно. Грудь Минхо вспарывает укол стыда, и вот от этого шприца уже не отмахнуться. Он проникает под кожу однократно, но очень и очень болезненно, как в детстве — обидно почти до слёз.       — Украла из твоего кошелька!       — Нельзя ответить сразу и по делу? Это так сложно?       Чан ставит чашку с ароматным кофе на стол, упрашивая её вернуться, но Минни не обращает на него никакого внимания, раскручивая маленькую перебранку до размеров неприятной ссоры.       — Почему тебе легче поверить, что я украла, чем в то, что нашла работу? Если у тебя нет настроения, это не значит, что ты имеешь права портить его остальным, — её последние слова звучат уже из коридора, пока она яростно надевает ботинки.       Минхо даёт себе три секунды на то, чтобы выдохнуть и пойти исправлять ситуацию. Он догоняет сестру только в коридоре подъезда, наскоро схватив ключи и куртку и уверив Чана, что ещё не растерял своего рассудка, хотя и складывается иное впечатление.       — Прости, ты права, я сегодня мудак и нет мне оправданий, — тихо говорит он, равняясь с Минни у лифта. Минхо на пробу толкает её плечом. Ненавязчиво, раскаянно, извиняясь. Если она не столкнёт его с лестницы, это хороший знак. — Давай я подвезу тебя до университета. И... где ты работаешь?       Она смеряет его прищуренными глазами, подведёнными чёрным, отыскивает в трещинах что-то, помимо хронической усталости, и тяжёло вздыхает. Боже, он надеется, это не смертельно. В конце концов, от эпизода осенне-весенней хандры ещё никто не умирал, верно? Никаких зарегистрированных случаев?       — Кафе у дома, — уже в лифте Минни смягчается и голосом, и чертами, даже поправляет шарф на его шее не похожим на затягивание петли образом. — Эта пара часов после пар. На учёбе не скажется, а карманные деньги у меня будут.       — Ты молодец, Минни. Я тобой горжусь.       Когда он говорит важные вещи важным людям, Минхо, как правило, не смотрит им в глаза. Нет никаких проблем. Просто не взращивает в них лишнюю нежность. Вот и сейчас он буравит цифры на панели, отсчитывающие сменяющиеся этажи. Всего их семь.       — Ты тоже, оппа, — Минни, в отличие от него, смотрит прямо в глаза и взращивает лишнюю нежность, как усердный садовник — цветы в саду. — На случай, если никто так и не сказал этого тебе.       И это больше приятно, чем нет. Даже трогательно. С похвалой так всегда. Она имеет положительный эффект, но он быстро рассеивается. Минхо хочет однажды перестать от неё зависеть, но ещё больше, чтобы люди вокруг перестали об этом узнавать. О том, что он в ней вообще нуждается. Нуждаться в чём-то — разве это не индикатор того, что чего-то в Минхо недостаточно? Это не делает его крутым. Жалким — да.       — Минхо! Постой! — Минни спешит обратно, когда Минхо уже заводит машину. Спустив окно, он склоняет голову.       — Что, всё-таки подвезти? Перчатки завезу уже завтра. В следующий раз целься чуть выше, если планируешь попасть мне в лицо.       — Прости. Хорошо. Забыла передать. Это тебе, — и протягивает что-то в шуршащей обёртке, неподдающейся идентификации с первого взгляда. Сладость вне контекста не поддаётся идентификации и со второго взгляда, поэтому Минни, закатив глаза, приходится пояснить. Снег неприятно скрипит под подошвой её обуви. — От Хёнджина.       Синий чупа-чупс. Странная сцена под козырьком заправки. Протянутая рука, не до конца озвученное предложение. Его тёплые ореховые глаза в свете холодных ламп. Недосказанность, оставшаяся висеть в промороженном октябрьском воздухе.       — Он сказал, ты поймёшь.       Так это и начинается. Что-то, в чём он впоследствии винит и Юци, и Джисона, и сестру, и даже чёртовы звёзды за то, в каком положении они встали в тот холодный октябрьский день, когда Ли Минхо встретил Хван Хёнджина.