Принцип апельсиновой кожуры

      Декабрь 2020 г.,       Сеул, Южная Корея.       — Я особо не парюсь, как-нибудь сдам, — пожав плечами, говорит Джисон, будто сессия это что-то вроде прогулки до магазина на углу улицы, а не полоса препятствий, которую преодолеваешь в экипировке для глубоководного дайвинга. Вполне возможно, что для таких людей, как он — харизматичных и умеющих уболтать любого — так и есть. — На крайняк, приду на пересдачу. После кольца я, честно говоря, чувствую себя суперменом. Ну, знаете, как будто я всесилен. Что угодно могу сделать. Через стену там пройти или…       … «вырвать мне глаза, чтобы я этого не видел, ты тоже сможешь, Джисон?» — думает Хёнджин, наливая воды из кулера в пластиковый стакан. Его покрасневшие руки двигаются скованно и неохотно, а сухая кожа грозится треснуть. После пробежки между корпусами дискомфортно першит в горле, и виной тому вовсе не минусовая температура.       Он с таким энтузиазмом спешил сюда не для того, чтобы огорчаться, а чтобы халявно поесть. Джисон бросил в общий чат на четверых короткую, но действенную наживку: «Здесь есть бесплатная еда», и после четырёх пар голодный и уставший Хёнджин, неохотно плётшийся на внеклассное обсуждение билетов, в мгновение ока оказался в обозначенном месте и тут же пожалел об этом.       Бесплатный сыр только в мышеловке? Верно. Его больно щёлкнуло по носу, отдавило хвост и местами перебило внутренности. И это не приукрашивание.       Взгляд, словно зачарованный, скользит в сторону, которой стоило бы воспламениться, так долго (с призванными прикрыть его наглое, неоправданное собственничество интервалами) и недоверчиво (бестактно, бесстыдно, бестолково) он буравит её глазами. Вот только ничего не получается: увиденное не загорается, не сворачивается, как бумага, и не обугливается.       Увиденное бесит. Неимоверно, слишком сильно. Хёнджин не знал, что подобное возможно. Не степень негодования, вызывающая штормовую бурю. Нет. А то, как что-то светлое и прекрасное, каковым он это считал, перестаёт таковым быть. Теперь он готов плеваться, будто на языке расцветает капля смертельного яда.       Он обожал отыскивать любовь, куда бы не пошёл — заполненный вагон метро, когда девушка клала слишком тяжёлую после раннего пробуждения голову на плечо парня; дальний угол университета, когда Феликс буквально вис на Чане, обхватив ладонями шею, и счастливо и лукаво щурился, целуя его, свято уверенный, что никто не видит и что их тайна по-прежнему в сохранности; в очереди за кофе на обеденном перерыве, когда Джисон, преодолев очередь самым бесчестным образом, притягивал к себе за талию смеющуюся Юци.       Хёнджину нравилось наблюдать за влюблёнными людьми: подмечать их порозовевшие щёки, нежный блеск в глазах, понятные только двоим слова. Ему нравилось знать, что любовь витала в воздухе, находила невообразимые пути, чтобы задержаться в чьём-то сердце.       А потом… потом случился Ли Минхо. Невероятно красивый, строгий, неулыбчивый, абсолютно не его типаж. Но забавный, нежный где-то глубоко внутри, безумно тёплый, если узнать его достаточно хорошо. Хёнджин был в этом так сильно уверен, что не замечал ничего другого. Он пропустил мимо все сигналы, свидетельствующие о главном — о том, что Минхо уже занят.       Господи, конечно, он встречался. Конечно, он уже кому-то принадлежал. Был чьим-то забавным, нежным где-то глубоко внутри, безумно тёплым парнем.       — ... Хёнджин, ты меня вообще слушаешь? — Джисон машет руками перед его лицом, и рукав не сброшенного хёнджинова пуховика намокает, неприятно облепливая дрогнувшее запястье. — Бля, Хённи, ты растяпа. Стой тут, притащу салфетки, не придётся позориться.       Он не успевает толком оскорбиться: ведь слышать это от Джисона, который занимает первое место в их рейтинге по неуклюжести, лицемерно, но тот уже испаряется. Хёнджин ставит переполненный стакан на подставку кулера и стряхивает лишнюю влагу с промокшего рукава. Его шея теплеет под вопросительным прищуром Сынмина, стоящего рядом, и нет никаких сил отыгрывать равнодушие: лепить его, как из папье-маше, скреплять степлером и сверху покрывать блёстками, чтобы сбить прицел с другого, более важного, скручивающего сердце колючей проволокой под высоким напряжением.       — У тебя всё в порядке? — уточняет Сынмин, и его беспокойство ложится на сердце заживляющей мазью. Он нечасто проявляет эмоции, держит всё в себе, поэтому услышать неприкрытое любопытство, опасно граничащее с заботой, редкость, а от того и бесценно. — Ты в последнее время действительно рассеянный. Если так сильно переживаешь из-за японского, прислушайся к Минни и обратись к Чо с предложением репетиторства. Я видел, как она выступает на потоковых семинарах по международным конфликтам, льёт много воды, но на вопросы отвечает по делу. На днях в коридоре вообще вступила в спор с профессором Сугияма на японском, звучала вдумчиво и серьёзно, даже с моими скромными познаниями в нём. Не ручаюсь, но думаю, она — неплохой вариант.       Хёнджин смутно её припоминает, зато при имени профессора неприятно дёргается нижнее веко. Перед глазами всплывает его разочарованный выдох и взгляд с укоризной, будто Хёнджин его подвёл. Возможно, совсем немного это так. Последние месяцы он витал в облаках вместо того, чтобы усердно заниматься, и сам долгое время не мог понять, в чём дело.       — Миён-сонбэним?.. А, да, точно, точно. Я как раз планировал поговорить с ней, — Хёнджин вытаскивает руку из пуховика, с сожалением отмечая, что намочил и рукав светло-серого худи. Да блять. И старается звучать озабоченно, поддерживая официальную версию события, напрочь убившего в нём радость. — Завтра. Поговорю с ней завтра.       — Напиши ей сегодня вечером. Нечего откладывать. Какого числа у тебя зачёт?       — Двадцать седьмого, — вздыхает Хёнджин и под звук падающего стула в помещении опрокидывает в себя стакан уже потеплевшей воды, а предпочёл бы кружку пива.       Недостаточное количество баллов для зачёта по японскому становится не катастрофичным, но крайне огорчающим открытием декабря. Он-то думал повалять дурака перед сессией, ошибочно уверенный, что наберёт достаточный балл, чтобы на неё не идти, а теперь вынужден валяться в ногах потенциальных репетиторов, потому что они все как на подбор — претенциозные старшекурсники с ценником, который подбивает его продать парочку органов на чёрном рынке. При всём к себе уважении, он — первокурсник без подработки, и его единственные финансовые источники это стипендия и помощь родителей, которых он старается сильно не напрягать. Хочется какой-то независимости, даже если маленькой и довольно жалкой в своём проявлении.       Спустя три секунды подлетает Джисон, воровато оглядываясь, и вцепляется в мокрый рукав его пуховика, старательно протирая бумажными салфетками, словно случившееся — его вина. На его лице горит хитрющая улыбка.       — Только не говори, что ты их стащил, — хмыкает Сынмин, прислонившись спиной к стене и сложив руки на груди с самым занудным видом, — из сумки своей невесты.       — Во-первых, слёзно выпросил, а не стащил. Во-вторых, ЙА! — Джисон выпучивает глаза и, понижая голос до заговорщического шёпота, говорит. Пару раз он даже оглядывается и вытягивает шею, как сурикат в тех спокойных, заземляющих документалках, которые крутят на ТВ по ночам. — Я же просил не называть её так! Ци-Ци мне голову открутит, если услышит!       — Это не имеет никакого смысла, — фыркает Сынмин, закатывая глаза. — Если она приняла предложение, надела кольцо, она — твоя невеста.       — Это всё семантика! Юци говорит, это плохо повлияет на нашу репутацию до окончания университета. И я согласен, это нужно сохранить в тайне. Как только мы выпустимся, как только встанем на ноги, мы тут же…       — Слова-то какие знаешь! В плане развития она хорошо на тебя влияет, но скрывать твои намерения… Это как-то нездорово, не находишь?       — Мы любим друг друга, разве не это самое главное?       Привалившись к полупрозрачной стене, Хёнджин раздумывает над тем, чтобы незамедлительно сбежать и укрыться где-то под одеялом в общаге. Его захлёстывает какая-то странная мешанина из чувств — и мрачное удовлетворение, и горькая обида. Никаких угрызений совести. Из-за потолочной лампы, горящей внутри коворкинга, на стену, разделяющую помещение на сектора, бликующими мазками ложится свет, который должен скрыть его неумелый шпионаж. Хотя и складывается ощущение, что даже если обвалится пол, парочке, находящейся под его пристальным вниманием, будет всё равно.       Минхо улыбается, щуря глаза, как кот на подоконнике в солнечный день. Он стоит, прислонившись ягодицами к столешнице, предназначенной точно не для предварительных ласк или что тут происходит, и проскальзывает руками за чужую спину. Гладит её ладонями, собирая складки и нетерпеливо оголяя смуглую поясницу вернувшегося откуда-то там Хару. Трётся подбородком о ткань его худи с логотипом университета и тихонечко мырлычет что-то наверняка романтичное вполголоса, чтобы слышал только адресат, обнимающий его в ответ, изредка зачёсывающий назад отросшую чёлку, свисающую на глаза, и оставляющий серию крошечных поцелуев вдоль линии его подбородка.       — ... меня тошнит, покурим? — хрипит Хёнджин, смаргивая, когда Хару смещается и, уложив руки по обе стороны от своего парня, склоняется так, что его волосы касаются скул Минхо, откинувшегося назад с лукавым вызовом в глазах.       — Вот что на самом деле не имеет смысла, — вздыхает Джисон, потирая шею. Кажется, тирада, выгораживающая Юци и её причины не называться прилюдно его невестой, знатно его измотала. — Тебя же тошнит, какие сигареты? Ты точно ок?       — Да, я имею в виду, я хочу подышать воздухом, — нескладно врёт Хёнджин, переводя бесцветный взгляд от Джисона к Сынмину, хмурящему тонкие брови. — Могу сделать это, пока кто-нибудь будет курить рядом. Сынмин-и?       Он за всю свою жизнь не нёс столько чепухи, сколько за один календарный день, но даже если парни задаются вопросами, то списывают несвойственное ему поведение на неудачи с дисциплиной, из-за которой ему понадобились индивидуальные занятия с репетитором. По крайней мере, он надеется на это. И отчасти академические неудачи играют Хёнджину на руку, которую хочется положить в пасть тигру, а затем его разозлить, потому что время, которое он потратит на изнурительную подготовку, а мог бы — на бесконечный просмотр новогодних ромкомов, и подспудная тревога проебаться, слетев со стипендии, грызут его без намёка на послабление.       — Пошли на этаж выше, там нет сигналки. Только шарф захвачу, — Сынмин исчезает за стеной, снова вмешиваясь в устроенный девчонками мозговой штурм, за что, судя по звукам, получает по шее и не остаётся в долгу, успевая в щепки разбить чей-то слабенький аргумент. Иногда ему поспорить с кем-то жизненно необходимо для здоровой менталки и чистой кожи.       — Джисон, — Хёнджин успевает перехватить его за ткань рубашки, пока он совсем не расклеился, погрузившись в нерадостные размышления касаемо неозвученных статусов, — она согласилась однажды стать твоей женой. Она приняла кольцо. Юци любит тебя. Не слушай Сынмина. Я думаю, у неё есть веские причины не афишировать это… пока что. Но если это сильно тебя тревожит, поговори с ней.       — Ты же знаешь, что я тебя люблю, да? — шмыгнув, улыбается он и притягивает в самые тесные, самые удушливые объятия, какие Хёнджину приходилось испытывать на своей шкуре. И всего на миг самому становится легче. Что бы он делал без таких друзей, Хёнджин даже думать не хочет. — В рейтинге за звание шафера на моей свадьбе ты пока лидируешь, разъёбывая этих двух придурков в сухую. Так держать, Хённи!       — Хоть где-то я на первых строчках рейтинга.       Смех Минхо звенит где-то там, в паре метров от них. На столе остывает еда, которую он принёс для них в качестве неочевидных извинений за своё колючее поведение неделями ранее. Будто он не сделал для них большего: примчался глубокой ночью в коттедж на отшибе города, пожертвовал салоном своей машины, своей квартирой, своим личным временем, пока готовил тот вкусный суп, и в целом… позаботился о них всех. Первой мыслью Хёнджина было встать и пресечь все его сомнения на корню, это они были у него в долгу, но затем из-за его плеча выступил Хару, и вся уверенность Хёнджина испарилась.       — Ты это о чём?       — Японский, помнишь?       Всё, что связано с Японией, вдруг решает сыграть за команду соперника (в этом нет никакого двойного дна). Как удачно и иронично (оно есть), но больше обидно — в школе его рюкзак был усыпан значками с персонажами из аниме и, хотя эта гиперфиксация давно схлынула, он всё ещё питал тёплые ностальгические чувства к чужой культуре. Вот поэтому и выбрал японский в качестве одной из дополнительных дисциплин при поступлении. И расплата не заставила себя ждать. Наверное, впредь не стоит принимать серьёзные решения, основываясь на своих гиперфиксациях — саморекомендация на будущее.       Хёнджин выпутывается из объятий, как раз тогда, когда Сынмин выходит, деловито завязывая чёрный шарф, чем вызывает невольную улыбку. Они втроём подарили его Сынмину на день рождения, в самый промозглый сентябрьский день, сегодня — третье декабря, и он, кажется, не собирается с ним расставаться вплоть до весенней оттепели. Может, он не силён в душевных разговорах, но он силён в проявлении своей привязанности иначе.       — Что? Я не хочу простыть под праздники. Пошли уже, — и тянет Хёнджина за локоть на верхний этаж под невразумительные возмущения Джисона, которого даже подышать свежим воздухом не пригласили.       В половину восьмого пятничным вечером Хёнджину хочется быть на квартире того же Сынмина и наблюдать сквозь окно за снегом, медленно устилающим внутренний двор, пока парни играют в приставку на большой плазме, или где-нибудь в клубе в центре танцпола, когда стук крови в ушах вторит битам, и Ли Минхо теряет над ним власть, не проскальзывая в голову. Но в половину восьмого пятничным вечером он может позволить себе только первый вариант, и то в довольно извращённом виде, потому что Хёнджин всё ещё на территории университета, борющийся с ворохом предсессионных и не очень проблем.       — Он кажется более живым, — вдруг говорит Сынмин, выпуская дым в сторону открытого на режим проветривания окна. — Минхо-хён. С приездом своего парня он как будто… ожил? Это тавтология, прости. Башка под конец дня совсем не варит.       — К чему ты это?.. — немного нервно вопрошает Хёнджин. Висок приятно холодит гладь окна, смягчая настойчивый стук подступающей мигрени. Но вот снег, похожий на пушистые хлопья, уже не кажется таким привлекательным, каким был ещё пять секунд назад.       — Брось. У Джисона вата в башке, но ему простительно, всё-таки сделал предложение любимой девушке. Феликс думает в примерно том же направлении, но ниже пояса, и делает вид, что мы все — слепые дурачки. Но я? — Сынмин делает продолжительную затяжку, позволяя словам осесть между ними, а дыму — на миг объять и раствориться. Кажется, он очень гордится собой в этот момент. Хёнджин не спешит его переубеждать, даже если кусает внутреннюю сторону щеки из-за нервов. — Тебе меня не надуть. Я же эти взгляды твои со средней школы знаю. Знаешь, как ты меня заёбывал с этими прогулками на этаж, на котором у Ким Тэхёна были уроки? Думаешь, я не срастил это ещё тогда? Он тебе нравится. Минхо, не Тэхён, хотя он тоже, но давно.       — Ты считаешь себя великим стратегом, — приоткрыв один глаз, хмыкает Хёнджин, поражённый тем, как быстро его считали. Только что он стоял на земле, уверенный в её незыблемости, а затем случился обвал, переломавший ему ноги. — Я знаю, кто быстро спустит тебя с небес на землю. Заканчивай курить. Вернёмся в коворкинг, и я брошу тебя на съедение Минни.       — Ауч, ты играешь грязно.       — Как и ты. Ни слова об этом, понятно? Минхо мне не нравится.       Хёнджин спрыгивает с подоконника, вытирая отчего-то вспотевшие ладони.       У них вряд ли что-то получится, поэтому к чему всем знать о том, что творится у него на душе, когда они с Минхо пересекаются взглядами?       Когда он впервые увидел его с Хару на подходе к кафетерию между третьей и четвёртой парой в какой-то там понедельник октября (четвёртый), то замер столбом, вынудив Джисона споткнуться об него и больно пихнуть Феликса. Под возмущённые крики парней Хёнджин растерянно хлопал глазами и ощущал, как в груди разрывается заложенная кем-то бомба. Он даже не слышал её тиканья, чтобы обнаружить, а затем она раскидала его по стенам, оставив с острым ощущением фантомной боли во всём теле.       — Хорошо. Тогда лучше играй, чтобы и остальные не прознали.       — Ты же сказал, что они…       — Так всё-таки нравится? Тогда тебе нужен план по его завоеванию.       — Заебал, — но в противовес словам Хёнджин закидывает руку на плечо Сынмина и притягивает к себе в момент движения, вдыхая впитавшийся в шарф терпкий дым. Ему нужно немного подзарядки прежде, чем он вернётся в душное помещение, где Ли Минхо снова обретёт над ним власть.       Он садится напротив Шухуа, которая редактирует вордовский файл на ноутбуке под реплики Минни и Юци, и с облегчением понимает, что остались только они. Никаких старшиков, зажимающихся по углам. И чего только тёрлись здесь? Да, Хару нужно было в профком. Да, Хару то, Хару сё.       Хёнджин включает свой погасший ноутбук, растекаясь половиной туловища по столу. Пора влиться в рабочий поток и внести свою лепту. Джисон по обыкновению кладёт ладонь на его спину, поглаживая круговыми движениями, и громко сёрбает своей матчей через трубочку.       Пока Сынмин курил, а Хёнджин грустно сидел рядом, смотря в окно, он успел сгонять в кафетерий на первом этаже и принести целый поднос с напитками для всех. Только поэтому Шухуа не треснула его толстой тетрадкой с лекционными записями за изданный неприлично громкий и раздражающий звук. Через три минуты, когда она допьёт свой облепиховый чай, эта акция будет окончена, и Джисон снова впадёт в немилость.       — Стой, стой, я уточню, — раздаётся приглушённый голос, который Хёнджин не спутает ни с чьим другим. Он приподнимает голову, не открыв до конца веки. Перед глазами плавают цветные мушки, на щеке подсыхает пятно от ещё не высохшего рукава, а фокус никак не стабилизируется.       Поэтому предстаёт он перед взмыленным Минхо, вернувшимся на этаж в верхней одежде, помятым, непрезентабельным, потерянно взирающим снизу вверх. Снова проигрывающим его безупречно одетому парню, существующему где-то там, за пределами по-янтарному насыщенного пятачка света.       — Ребята, — его голос чистый, привычно мягкий, немного шероховатый, как колючий свитер, который почему-то принято считать уродливым, когда он всего лишь тёплый и уютный, — может, кого-то подкинуть до дома?       Минхо останавливается за стулом Минни, которая запрокидывает голову, морщится и отрицательно ею мотает, и дразняще постукивает указательным пальцем по её лбу. Она отфыркивается, поправляя квадратную чёлку, и просит его быть осторожнее на дороге, потому что там гололёд, а он ещё не сменил шины.       И Хёнджин незаметно выдыхает, делая вид, что не испытывает необъяснимый прилив нежности, наблюдая за ними.       — Завтра поменяю, не ворчи, — отвечает Минхо, поднимая прямой взгляд и продолжая сканирование на предмет вспыхнувшего в ком-нибудь желания добраться до дома в комфортном салоне, а не заполненном метро, даже тогда, когда подошедший Хару обнимает его со спины, сплетая руки на животе, и терпеливо ждёт, пока его парень исполнит очередной за этот день акт благотворительности.       Хёнджин впервые видит Хару так близко. Без преград, в щедром тёплом свете, красиво танцующем на его смуглой коже. Ничего необычного. Улыбчивый симпатичный парень. Но не больше. Хотя, может, у него богатый внутренний мир или большой член, которым он отлично пользуется. Для протокола: здесь отсутствует любой намёк на зависть, или презрение, или гнев, или негодование, или…       Хёнджин также впервые видит Минхо таким… оживлённым? Сынмин чертовски прав. Энергия из него так и пышет, оказывая физическое воздействие. Глаза горят, очерчивая их по касательной, в потребности позаботиться о ком-то, потому что кажется сейчас очень сильно заботятся о нём, и Минхо теряется в этом потоке, не зная куда его перенаправить, чтобы не захлебнуться. Для протокола: здесь отсутствует любой намёк на разливающееся по всему телу нежное электричество из-за чужой заботящейся черты характера.       — Хёнджин-и?..       Иногда Хёнджина посещали странные мысли. Вроде тех, что генерируются беспокойными ночами, когда даже перевёрнутая подушка не дарит желанного успокоения. Вырастет ли когда-то его внутренний ребёнок, потому что он заебал? Или о чём думают люди, когда задыхаются? Жизнь действительно проносится перед глазами, как кинолента, или всё застилает тьма, и всё, о чём ты по-настоящему можешь думать в этот момент, это как сделать новый живительный вдох? Что происходит в эту секунду истинного мучения?       К сожалению, Хёнджин узнаёт. Он чувствует, как все взгляды, даже незаинтересованные в нём изначально, обращаются к нему в ожидании ответа. Колено подскакивает под столом, чудом не создавая громоподобного шума, непременно поставившего бы его в неловкое положение. По шее расплывается горячая волна. А сердце заходится в гулком, бешеном темпе, словно он бежит, а не еле сдвигает локти на столе, испытывая невероятный прилив смущения от чужого внимания, полностью направленного на него. Когда Хёнджин выпрямляется, в его горле пересыхает.       Левый уголок губы Минхо дёргается в намёке на мимолётную улыбку. Он слегка склоняет голову, заинтересованый в ответе, при этом не выглядит уставшим или раздражённым, подгоняющим, словно никуда не торопится.       — Эм… Я…       «Думай же, Хёнджин!! Нужно что-то ответить!!»       — Он едет со мной, — его спасает Сынмин, встревая в диалог с высокомерной ленцой. Он даже взглядом их не удостаивает, продолжая увлечённо искать что-то в ноутбуке. Голубоватый свет экрана заостряет его утончённые черты лица, углубляя тени, а запястье красиво двигается, занятое беспроводной мышкой. — Извини, хён. Хёнджин-и сегодня пас.       Что ж, он мог бы сделать это с меньшим пафосом, но Хёнджин всё равно благодарен за такую чуткость и помощь. Поджав губы, Хёнджин кивает пару раз, обозначая, что это и его позиция, и краем глаза замечает, как Юци и Джисон переглядываются, сдвигая брови так синхронно, что это пугающе. Как их там в прошлый раз назвал Минхо? Симбиотами?       — ieni kaerō watashino ai, — звук понижается, когда Хару недвусмысленно касается губами мочки уха Минхо. Тот мычит что-то в ответ, не спуская глаз с Хёнджина, и Хёнджин рад бы, но не в силах сосредоточиться на словах и перевести их, чтобы понять, что имелось в виду.       Он лишь надеется, что никто в этом гребаном месте не слышит предательской дрожи его сердца.       Впрочем, мозгу ничего не мешает работать сверхурочно, объятый желчным ядом ревности, он додумывает перевод за Хёнджина.       «Давай поскорее оставим это место и потрахаемся у меня в тачке». Хёнджин не уверен, что у Хару есть своя машина, но одевается он стильно, может, и машину может себе позволить. А даже если нет, машина есть у Минхо. Та самая, с уродливой кошкой-болванчиком. Боже, он надеется, что они накрывают её чем-то, если им приспичит заняться сексом в салоне. Она хоть и не нравится ему, Хёнджин никому не желает психологической травмы.       От наблюдения за тем, как Минхо и Хару наконец-то уходят, его отвлекает провибрировавший в кармане джинс телефон. Хёнджин пихает Джисона в сторону, когда тот норовит прочесть сообщение, и даже поднимается, уходя к еде, за которой и пришёл. Якгва тает на языке, когда он отламывает кусочек, и расцветает симфонией из сладкого мёда и контрастирующих с ним имбиря и корицы. Печенье, мягкое и нежное, вполне способное согреть. Сынмин-и (🐶) Он сказал ему: «Поехали домой, любовь моя». Ну, это так, если интересно. 19:58       Он едва не давится оставшимся куском, отходя поближе к окну, чтобы не привлекать ненужное внимание своим странным поведением. Окно не выходит на парковку, к его счастью.

Хёнджин (🪱)

неинтересно,

а тебя я скоро кину в бан.

19:59

Сынмин-и (🐶) Ты обещаешь это мне уже столько лет... Но. С каких пор Минхо-хён называет тебя «Хёнджин-и»? Что я пропустил? 20:00       Знал бы сам Хёнджин, что он пропустил.

Хёнджин (🪱)

ничего.

поехали тоже домой?

20:01

Сынмин-и (🐶) … «любовь моя», забыл добавить. 20:01

Хёнджин (🪱)

иди нахуй,

я серьёзно, Сынмин.

20:02

Сынмин-и (🐶) Поехали, а то твоя незаинтересованность Ли Минхо скоро начнёт транслироваться у тебя на лбу. Меньше экспрессии, дружище. И прекрати ставить точки в конце предложения в качестве пассивной агрессии. Это моя фишка!! 20:02       Сразу уехать не получается. Ещё почти двадцать минут они обсуждают дальнейший план действий: делят оставшиеся вопросы между собой, договариваются о дедлайне, несколько минут просто спорят, какой день выгоднее для отправления ответов в общий чат, чтобы осталось с запасом для подготовки. Обсуждение выжимает из него все соки.       Поэтому мерный гул двигателя разогревающейся машины кажется убаюкивающим, и Хёнджин успевает провалиться в полудрёму до тех пор, пока не затекает шея. Собственный мозг измывается над ним, подкидывая мысли, проносящиеся насквозь, от виска к виску, как выпущенная пуля.       Какие Минхо и Хару, когда никто не видит? Безудержные, весёлые, влюблённые? Что Минхо в нём нравится? Как они продолжают сохранять отношения на протяжении стольких лет? В чём фокус?       — Мы кого-то ждём? — тихо спрашивает он, сдвинув голову на подушке сиденья. Шапка сползает на глаза, лишая зрения, но Хёнджин не торопится её поправлять. Жмурится, отгоняя образы, нагоняющие желание напиться. Снова.       — Девчонки едут с нами. Минни только что написала.       — Вы переписываетесь? — слова получаются громкими и удивлёнными. Чужая неразрешенная драма неизменно захватывает ум Хёнджина не меньше собственной. К тому же, эта драма не совсем чужая, это же чувства Сынмина, он привык относиться к ним, как к хрупкой статуэтке, стоящей баснословного количества вон — на цыпочках, бережно и нежно. — Обменялись номерами спустя полгода общения?       — Это было сделано из соображений безопасности, — убрав телефон в карман, Сынмин откидывается спиной на водительское кресло. Всё отрегулировано едва ли не по линейке. Витает приятный аромат хвои. Здесь чисто и приятно находиться, как в кабинете слишком строгого, но любимого дедушки, увлекающегося собиранием марок. — Ради Юци и Джисона. Ничего больше мы всё равно не обсуждаем.       — Может, тебе стоит сделать первый шаг и обсудить что-то другое?       Шапку приходится всё-таки поправить, даже снять, потому что становится жарко, а испортить причёску Хёнджин не хочет да и Сынмин не отвечает, непонятно что испытывая в отношении озвученного предложения. Лишь пригвождает его тяжёлым взглядом, как только здание университета покидают две женские фигуры, и просит заткнуться до лучших времён.       В дублёнке и пальто, обе без шапок, с трепещущими волосами, на которых оседает снег, и с переплетенными в локтях руками, они довольно быстро идут к машине, с подачи Сынмина сверкнувшей фарами. В какой-то момент Минни поскальзывается, но Шухуа успевает её поймать и предотвратить падение, после чего они бесшумно смеются. Звуки внутри салона заглушают внешние. Хёнджин с печалью ловит мелькнувшую на лице Сынмина улыбку, которую тот тут же прячет.       Они выезжают с парковки в спокойной тишине, слишком измотанные академическим безумием, чтобы вести светскую беседу. Из радио доносится ненавязчивая мелодия какой-то песни, бьющей рекорды под конец года. Хёнджин даже прокручивает в голове парочку знакомых строк оттуда, отбивая ритм притопывающей ногой.       — Напиши Миён-сонбэним сейчас, — напоминает Сынмин без давления, сворачивая с главной улицы. Машина слушается его безропотно, аккуратно скользя по нерасчищенной трассе. Его осторожная езда всегда клонит Хёнджина в сон, вот и сейчас ему приходится приложить все усилия, чтобы банально оставаться в сознании и своевременно вступать в диалог.       Их пассажиры оживают, словно было сказано какое-то кодовое слово — так всегда, если дело касается кого-то из СНУ. Порой складывалось впечатление, что он знаком с сыном ректора, о котором ходили легенды среди студентов, через два рукопожатия, причём одно из них наверняка принадлежало Ли Феликсу, их известному экстраверту и душе любой компании.       — Ты планируешь с ней встречаться? — спрашивает Шухуа. Её тон строгий, требующий ответы. Немного взвинченный, но больше повергающий в шок.       Сынмин смеётся низким, протяжным смехом. Хёнджин резко оборачивается, насколько позволяет прижимающий его к сиденью ремень безопасности, Минни позабавленно усмехается, приподняв брови, а вот Шухуа буравит его угрожающими глазами. По спине бегут мурашки.       — Нет, это связано с учёбой, — прочистив горло, объясняется Хёнджин. Ему бы не хотелось встревать в спор, только не с Е Шухуа. — Ищу репетитора по японскому. Минни посоветовала Миён-сонбэним.       Судя по наклону головы, слова Хёнджина не кажутся Шухуа убедительными.       — Так она же уезжает на стажировку в Осаку в следующем семестре.       — Она всё-таки едет? — Минни выглядит неприятно удивлённой, загнанной в угол открывшимся знанием. — Я думала, она отказалась.       — Да, но потом передумала, — утверждает Шухуа, — так что она едет.       — Чёрт, прости, Хёнджин-и, я как-то упустила этот момент из виду.       И снова «Хёнджин-и», пускающее кусачий ток вдоль его хребта. Что с этой семьёй не так? Почему они используют ласковые приставки в именах тогда, когда меньше всего этого ожидаешь? Застают врасплох, вызывая смущённое тепло в щеках, и спутывают все ориентиры.       И ладно Минни, они всё-таки не последние друг друг люди, благодаря бедовым Юци и Джисону через что они все вместе только не прошли за эти полгода, но Минхо… Минхо не имел абсолютно никакого права называть его так, прилюдно обезоруживая, причем в присутствии своего чёртового парня, мозолящего глаза одним существованием — вот что поистине не имеет смысла.       — Ничего страшного. Я найду кого-нибудь ещё.       — Может, она согласится вести занятия онлайн? А если нет, то... Вообще-то… Есть ещё один вариант. Я могу попросить Минхо помочь тебе с японским.       — Нет, нет, не нужно, спасибо, Минни! — он чудом не подпрыгивает на месте, ударяясь макушкой о потолок, и прерывисто дышит, заставив Минни зависнуть с приоткрытым ртом. Шухуа, скрестив руки на груди, расплывается в жутковатой улыбке, смутно отдающей осведомлённостью всех его секретов, именно поэтому он не спорит с ней, толком не разговаривает и старается держаться в стороне. Целее будет. — Правда, не стоит. Я постараюсь найти репетитора сам. И если не получится, напишу тебе. Ты уже сильно помогла. Большего не нужно. Спасибо.       — Ну, хорошо. Но если что, обязательно пиши.       В сверкнувших глазах Сынмина обнаруживается «И чем тебе не план?», с которым Хёнджин спорит мысленно и из принципа, с пеной у рта, не собираясь ни у кого Минхо отбивать. Он как бы это выразиться?.. Верил в любовь как в неизбежность? Судьбу? Что-то, что неотвратимо? И, если этот человек предназначен ему звёздами, они сойдутся рано или поздно, естественным образом, без сопутствующей драмы и рыцарских поединков на обнажённых клинках.       А пока... Хёнджин собирался позволить всему идти своим чередом, не вмешиваясь в ход падающих костяшек домино. Фаталист он или просто безнадёжный романтик? Он, честно признаться, не видел существенной разницы.

* * *

      — Ты знал, что он продал гитару, чтобы купить ей это кольцо?       Феликс привлекает Хёнджина ближе к себе, цепляясь за локоть, пока они завершают круг на достаточно оживлённом катке. Повсюду проплывают шумные компании друзей, так же крепко цепляющихся друг за друга, чтобы не упасть. Под переборы рождественских нот кто-то всё-таки падает, кто-то отряхивается, а кто-то вроде него наклоняется поближе, чтобы раслышать слова.       Зима выдаётся на редкость холодной. Но даже бодрящий, щиплющий все плохо утеплённые места мороз не в силах удержать празднующих корейцев дома. Вот и их компании взбрело в голову высыпаться на улицу, сбросив уютную духоту сынминовой квартиры, и проверить на компетентность гравитацию. Она работала отменно. Хёнджин навернулся уже два раза, джинсы промокли в нескольких местах, потому что они много смеялись и мало друг друга отряхивали.       Ноги передвигаются еле-еле, всё тело наполнено сытой, обленившей его энергией, а от него ещё умудряются требовать внимания и вовлечённости. Все его силы уходят на то, чтобы сохранять осторожность и небольшой, довольно смехотворный флёр загадочности.       Хёнджин очень старается не упасть на спину, чтобы не раздавить содержимое небольшого рюкзака. Сынмин так и не докопался до истины — что именно в нём сокрыто, но очень настойчиво накидывал варианты, каждый последующий безумнее и унизительнее предыдущего. В какой-то момент Хёнджин устал спорить и фыркнул короткое, но ёмкое:       — Там любовь.       И Сынмин отстал, неопределённо передёрнув плечами, словно ожидал как минимум заплесневелый сэндвич.       А теперь его авантюрная задумка насчёт того, как встретить следующий год, рискует провалиться, потому что в голову, как назло, ничего не лезет. Парни не отпустят его, не задав вопросов, а он бы не хотел обсуждать причины запланированного, потому что всё снова упрётся в чувства, а их Хёнджин ещё не готов с кем-то обсуждать.       Три бутылки соджу в нём мешают сконцентрироваться на чём-то, кроме льда, окрашивающегося в пятна разных цветов из-за мерцающих огней на деревьях, поэтому Хёнджин переводит на Феликса туповатый взгляд.       — Ну, — тот, такой же нетрезвый, бормочет в горловину пуховика, пряча пол-лица и озираясь, чтобы избежать возможных разборок из-за небольших беззлобных сплетен, — ту самую гитару. Его особенную. С которой он пылинки в школе сдувал, колотил нас, если мы не так на неё подышали, или, боже, задели.       — ... ааа, та, которая его талисман? — удивлённо икает Хёнджин, оборачиваясь, чтобы найти глазами едва переставляющего ноги в коньках Джисона. Невысокая, маленькая Юци стоически страхует его, обняв со спины, и заливисто смеётся, когда тот исполняет неуклюжие пируэты, призванные её впечатлить.       Он всегда очень для неё старается.       Празднование Нового года они изначально планировали провести в чисто мужской компании, но Юци с недавних пор была не просто девушкой Джисона, с которой он чаще расходился, чем встречался, а его названной невестой. Разговор между ними по этому поводу всё-таки состоялся, причём довольно спокойный и зрелый, если верить словам Джисона, с губ которого не сходила смущенная сияющая улыбка ещё половину месяца. Они с Юци отыскали компромисс, и теперь он не называл её своей невестой. Называл женой, причём по-китайски. Лаопо. С нежностью и трепетом. Довольно мило.       Хёнджин так и не понял, чего конкретно боялась сама Юци. Численность китайских студентов в СНУ была впечатляющей да и процент студентов, изучающих китайский, тоже был внушительным. При таких переменных вряд ли она, не позволяя Джисону определённое обращение в её отношении, переживала за свою репутацию в стенах университета, потому что люди знали, понимали и видели. Но он не намеревался углубляться. В конце концов, какое право он или Феликс с Сынмином имели вмешиваться в отношения их лучшего друга? Только направлять, давать советы и изредка выписывать подзатыльники в исключительно воспитательных целях, потому что Джисона, бывало, заносило на поворотах.       Главное, что между ними всё, наконец, устаканилось, и они все могли немного выдохнуть.       Шапка Джисона сползает Юци на глаза. Её по-новому осветлённые волосы, закрученные в кудри по случаю праздника, торчат во все стороны. Их смех смешивается, рассыпается бесконечными залпами конфетти. На них оглядываются другие люди, объезжая по широкой дуге. А для них, Хёнджин уверен, не существует сейчас никого, кроме друг друга, сияющего из-за фонарей льда и самых тёплых объятий. Юци и Джисон ни на секунду не отлипают друг от друга, как переварившиеся пельмешки.       — Да, её, — немного помолчав, отвечает Феликс.       Его голос вдруг меняется, в нём отчётливо звучит необъяснимая печаль, хотя Хёнджин и догадывается о её причине. Он и Чан всё ещё предпочитали прятаться по углам, а они все позволяли им это делать, закрывая глаза на то, что давно знали, что те состояли в отношениях.       У всех были свои причины молчать, и Хёнджин уважал это, потому что не хотел бы однажды оказаться в эпицентре очной ставки перед всеми своими близкими, чтобы рассказать о своих собственных чувствах, под конец года принявших форму клубка из затаившихся змей.       Они свернулись и сплелись, облюбовав рёберную клетку как гнездо, и заснули чутким сном, готовые в любой момент поднять голову, оскалить клыки и выпустить яд. Хёнджина штормило от ревности, на которую он не имел абсолютно никакого права, до радости от случайных пересечений и незначительных взаимодействий с Минхо и снова до глубокого глухого отчаяния от невозможности что-то изменить. Ведь он всё ещё был с Хару.       — ... разве это не пиздец серьёзно? — хрипит Феликс. Хёнджин инстинктивно поправляет ворот его куртки, чтобы тот не застудил горло, и искренне пытается отвлечься от зашевелившихся змей. Их коварный шёпот просачивается во все мысли, мешая думать рационально. — Они, что, действительно однажды поженятся?       Джисон теряет равновесие, едва не расшибив лоб, и остаётся лежать на поверхности льда, местами заснеженной мелкой серебристой пылью. Всего на секунду внутри Хёнджина всё обрывается, краем глаза он видит, как испуганно дёргается и Феликс, но, как только раздаётся смех, а присевшая на колени Юци, прислоняется своим лбом ко лбу Джисона, Хёнджин снова делает вдох. Он даже не заметил, что задерживал дыхание.       Однажды они поженятся.       — Как я мог не замечать этого? — продолжает Феликс, замедляя скольжение, его коньки издают царапающий слух звук, и тоже наблюдает за ними на расстоянии, испытывая смятение. Наверное, со стороны они выглядят до нелепого глупыми — пялятся на то, как веселятся их друзья, как ворчит Сынмин, от раздражения из-за многолюдной толпы нарезающий круги, и периодически подтормаживают. — Они ведь жесть как влюблены. И Джисон впервые на моей памяти настроен идти до конца. Я не знаю, это удивляет меня или пугает? Ты же помнишь, как он боялся любых резких изменений? Даже переход в старшие классы вызывал у него панику. А теперь… это. Я им горжусь и восхищаюсь, правда. Просто удивлён, наверное.       Тепло усмехаясь, Хёнджин всецело понимает Феликса. Подобная храбрость впечатляет, но ещё переворачивает что-то внутри тебя самого, заставляя задуматься о собственных желаниях и действиях. Он вот, уверен, не смог бы признаться Минхо даже под дулом пистолета. Наверное, о том же думает Феликс, обычно открытый, смелый, лёгкий на подъём, до сих пор не признавшийся им в отношениях со старшим парнем, а ведь его даже никто не держит под дулом пистолета. Но, может, иногда одного существования заряженного где-то пистолета уже достаточно, чтобы спасовать? Феликс осторожничает, а значит, что-то не даёт ему покоя.       Хорошо, где-то Хёнджин несправедлив. Это не его дело. Хоть немного и обидно, что они узнали об этих отношениях не от Феликса, а случайным образом, застукав их с Чаном, скрывающимися в одной из пустых аудиторий поздним вечером в университете. Постояли, конечно, на стрёме, чтобы их не спалил кто-то чужой, и ещё долго обменивались обиженными репликами.       — Джисон повзрослел раньше каждого из нас, — говорит Хёнджин.       Феликс сдвигает брови и приоткрывает рот, собираясь уточнить, что кроется за этими словами, потому что звучат они неоднозначно, но в этот же момент на всей скорости к ним подлетает Сынмин, незадолго до этого ворчливо огибающий распластавшуюся на льду парочку.       — Что обсуждаете? — закинув руки им на плечи, он подстраивается под их хиленький темп и виснет, как ребёнок. Алкоголь делает Сынмина более мягким, даже игривым, и Хёнджину это нравится. — И без меня.       — Гитару Джисон-и, — кряхтя, вздыхает Феликс и крутит плечом. — Бля, отпусти, сейчас спину заклинит, и на каталке будете меня отсюда увозить. Он её продал, чтобы купить кольцо, ты был в курсе?       И что нашло на Феликса? Почему вдруг начал в этом рыскать?       — Да я сам от тебя узнал, — Сынмин выпрямляется, поправляя чёрный шарф. Его щёки слишком розовые, а глаза ещё не лишились хмельного блеска, однако в серьёзности сказанного он им всем даст фору. — Юци нашла её и уже вернула ему. Уж не знаю, как она это провернула и сколько заплатила, но, надеюсь, они оба остались в плюсе. Иначе я заведомо переживаю за их семейный достаток. Один вещи из дома вытаскивает, вторая их возвращает. Их парное КПД равно нулю.       — Что?.. — разинув рот, Феликс хлопает глазами. Даже мочки его ушей краснеют. Он с раскаянием и каким-то новоприобретённым уважением посматривает в сторону Юци, с заботой отряхивающей от снега своего парня. — Этого я не знал.       — Полагаю, нам всем пора перестать видеть в ней соперницу. Она же его не забирает у нас, просто… — Сынмин задумчиво мычит, подбирая слова, — одалживает на время? Иногда возвращает в непригодном для жизни состоянии, ну, с этим я уже, блять, не знаю, как бороться, но в целом они… Неплохо начали ладить. По крайней мере, стали больше говорить. Это уже успех, — и поворачивается лицом к Хёнджину, — твоих рук дело, м?       — С чего взял?       — Джисон прислушивается только к тебе. Нас он перманентно не прочь послать нахуй.       Хёнджин чувствует себя отчего-то неловко. Он — самый старший из них, но он так же единственный ребёнок в семье и не уверен, как именно стоит обращаться с младшими, даже если те не родные ему по крови. Эти трое учат его всю жизнь. И он старается быть рядом, когда нужно. Быть кем-то, на кого они могут положиться. В любой момент. Ментально, когда они, пьяные в четыре утра сидят на кухне и обсуждают, боятся ли умереть, или физически, когда это заканчивается коллективным падением с дивана. Встать потом невозможно и больно, потому что беспричинный смех не утихает ни на секунду. Но после он снова полон сил, словно каждый раз, когда они проводят время только вчетвером, как в старые-добрые времена, Хёнджин заряжается бесконечной энергией.       Всё-таки его друзья — его место силы.       — Так ведите себя соответствующе, — фыркает Хёнджин, пряча замёршие руки в карманах, — вы же сами его вечно подъёбываете, откуда уважению взяться?       — Тоже верно.       Пару минут они едут в тишине, стараясь не создавать потенциально аварийной ситуации, и огибают другие компании, а потом Джисон налетает на них со спины, из-за чего они сталкиваются лбами. Хёнджин въезжает лицом в макушку Сынмина, и теперь неприятно набухает нижняя губа, принося жуткий дискомфорт. Завязывается колючая перепалка.       — Бля, пацаны, сорян, — Джисон еле стоит на ногах, помятый и всклокоченный, с красным лицом в глубине капюшона, — я всего лишь хотел вас обнять.       Да как на него злиться, когда он вот так дует губы? Чистой воды ребёнок, и что, что почти состоявшийся муж.       — И как всегда перестарался.       — Ну, не дуйтесь на меня! У меня к вам предложение, — он широко улыбается, и они прислушиваются. Проще выслушать его сразу, чем затем читать в чате двести сообщений, написанные каждое по одному предложению. — Давайте съездим куда-нибудь чисто вчетвером в ближайшее время? Мы немного отдалились, и я понимаю, что всё сложно. Но я хочу, чтобы вы знали, что мои отношения с Юци никак на нас не повлияют. Мы вчетвером — это ведь навсегда, да?       В груди что-то трещит. Похоже на сход лавины. Всеобъемлющий, потрясающий своим масштабом. Хёнджин сбивается с дыхания, захватив слишком много холодного воздуха. Сынмину приходится успокаивающе похлопать его по спине. Нервно-тронутым образом.       — Разумеется, — серьёзно отвечает Феликс, не спуская с ожидающего ответ Джисона глаз.       — Ты ещё имеешь наглость усомниться? — тихо укоряет его Хёнджин, сверкнув глазами.       — Не думай, что смерть спасёт нас от этой дружбы в следующей жизни, — хмыкает Сынмин, демонстративно закатив глаза.       Джисон шумно шмыгает носом и сгребает их в объятье, насколько это возможно. Они инстинктивно становятся кучнее. По телу разливается тепло.       — Я вас сильно люблю. Кстати, может, сделаем парные тату? — он загорается новой идеей, и они так же инстинктивно разъезжаются на коньках в стороны от Джисона, нелепо размахивающего руками. — Давайте, а! Мы мечтаем об этом с шестого класса!       — А куда твоя лаопо делась? — Сынмин осматривает каток, не находя Юци — их спасительного маяка.       — А, она Минни с хёнами встречает. Сейчас, наверно, коньки в прокат берут. Помните, я утром говорил? — Джисон оглядывает их в попытке считать недовольство, но считывает только озадаченность. — Ну, что они возможно присоединятся к нам попозже. Вы ещё покивали все, вы же... вроде с ними хорошо общаетесь?       — Неплохо, — мычит Феликс, и это смешно.       — Да, просто… — мнётся Хёнджин, и это жалко.       Как бы так уточнить, с ними ли Хару, но, чтобы не прозвучать подозрительно заинтересованным? Но в итоге не придумывает ничего лучше, чем продолжать кататься, прибившись к Джисону в качестве направляющего помощника, и сворачивать шею в попытке не пропустить появления Минхо.       Разумеется, он придёт не один. И пока они с Хару будут кататься, держась за руки, и целоваться у всех на глазах, Хёнджин исчезнет под шумок и загадает своё чёртово желание, каким бы жалким и ничтожным оно не показалось ему теперь, в свете появления остальных людей, присутствия которых он хотел бы избежать.       Но Хару не появляется, зато Чан и Минхо спустя время выезжают на лёд, о чём-то разговаривая — об этом свидетельствует пар, ускользающий от них. И Хёнджин переживает негордое собой, но определённо приятное удовлетворение.       Он не видел Минхо всего пару дней, но изменения, случившиеся с ним за этот период, слишком резко бросаются в глаза. Под глазами уплотнившиеся тени, линия подбородка резкая и острая, словно он толком не ест, а лицо бледное и измождённое как после изнурительной болезни. Вспышка беспокойства колется в груди, как булавка, забытая между складок ткани.       Он утомлён завершением года? Сессией? Работой? Чем?       — Привет, ребята! — Чан озаряет их радостной улыбкой, кивая, здороваясь на словах или пожимая руку.       Когда очередь доходит до притихшего Феликса, достойно отыгрывающего дежурное радушие, рукопожатие длится дольше положенного. И поскольку Хёнджин знает, куда смотреть, он обнаруживает то, как большой палец Чана быстро оглаживает косточку на запястье Феликса. Всё это сопровождается обменом любезностями, типичным для их культурной среды смол-током, в который они вежливо затягивают остальных.       — Поздравляю всех с наступающим! Давайте будем беречь здоровье и больше радоваться мелочам.       Краем глаза Хёнджин замечает, как Минхо, отсечённый от коммуникации собственной отстранённостью, неуверенно и тихо отъезжает к бортику, аккуратно следуя за парой переговаривающихся девушек. Хёнджин, ещё немного покивав, абсолютно неуместно и бестолково, не вслушиваясь в диалог, следует его примеру.       Двигаться без поддержки Феликса или Джисона получается так себе. Он несколько раз спотыкается, чудом устояв на ногах, и чертыхается. Минхо, сохраняющий ровный темп, катится впереди, то сливаясь с клочковатой темнотой, то проявляясь в просветах между другими людьми. И даже это простое движение получается у него грациозным и притягивающим взгляд. Хёнджин не знает, какую цель он преследует, преследуя его, но оставаясь на расстоянии, но не может остановиться.       С Минхо что-то происходит, и ему очень хочется узнать, что именно, даже если говорили они в сухом остатке дважды. Хёнджин слишком хорошо помнил оставленные им ощущения после одного единственного слова, сказанного с уничтожающей нежностью.       Хёнджин-и.       — Если это какие-то гонки, то ты уже проиграл, — Минхо разворачивается к нему лицом, продолжая движение спиной, когда освобождается больше места, и прячет руки в карманах. Его цепкий неприветливый взгляд заставляет смутиться. — Чего так медленно катишься? Давно бы меня обогнал.       — Боюсь, если я решусь на это, то меня придётся соскребать с бортиков, — глупо, зато искренне бормочет Хёнджин, убавляя шаг. — Я немного пьян.       — Вот это новость! В концертной программе вашей компании снова есть пункт заблевать мне тачку?       Хёнджин не сразу понимает, что это шутка. Кажется, Минхо давно не разговаривал с людьми, поэтому неправильно распределяет дозировку сарказма. Он замечает это запоздало и, слабо улыбнувшись, выдыхает.       — Это шутка, Хёнджин-и.       Зачем он это продолжает? Уничтожать его.       — Да, я так и понял, — но эмоций вдруг много, хотя Минхо просто назвал его по имени. И от их интенсивности хочется избавиться. Хёнджин собирается развернуться, замедляет движение и, краем глаза вылавливая приближающего парня, который точно не затормозит, инстинктивно зажмуривается, ожидая столкновения.       Но его не происходит. Зато его левое запястье горит, скованное чужой уберегающей хваткой. Минхо успел дёрнуть его в сторону.       — Ты в порядке? — спрашивает он, моргая несколько раз подряд. Мерцающий свет гирлянды играет с его тёмными волосами. Щёки порозовели. И он кажется почти здоровым. Живым. Как тогда с Хару. Но это всего лишь игра света.       Внезапная близость наносит неожиданно тяжёлый удар. Избавившись от странного оглушения, Хёнджин запоздало выдёргивает запястье и, мельком улыбнувшись, благодарит его:       — Да, спасибо, хён.       — Будь осторожнее. Здесь достаточно придурков, готовых сбить тебя с ног.       «Забавно. Старался как минимум один, но получилось только у тебя».       — Да уж, — лепечет Хёнджин, отъезжая, на этот раз куда успешнее, — ещё увидимся.       Он не знает, отвечает ли ему что-то Минхо, потому что он на него не смотрит. Увлечённый выяснить, что случилось, Хёнджин совсем позабыл о времени. Он лихорадочно пытается вытащить телефон из кармана. Остаётся ещё двадцать минут до полуночи. Пора начать приводить план в действие.       Покатавшись для вида ещё пару минут и попав в поле зрения друзей, чтобы не волновались лишний раз, Хёнджин ускользает в сторону помещений незамеченным.       Почти незамеченным.

* * *

      На самом деле, задумка проста. Закрыв сессию, Хёнджин успел залпом посмотреть несколько рождественских ромкомов, слёзно над ними повздыхать, загнаться насчёт своего отсутствующего партнёра и составить план действий на следующий год. Одним из обязательных к выполнению пунктов было завести отношения, что он собственно и намеревался загадать.       Пройдя несколько коридоров, Хёнджин не обнаруживает никакого стола. Да и откуда ему здесь взяться? Ладно, придётся чем-то пожертвовать. Счёт идёт на минуты. Он сделает всё остальное так, как нужно, и будет надеяться, что это сработает.       Ещё раз оглянувшись, Хёнджин расстегивает пуховик, садится у стены и быстро достаёт из рюкзака виноград. Он и не солгал Сынмину. В каком-то смысле этот виноград был любовью, потому что именно её он должен был к нему призвать. И начинает его есть.       — Что ты?..       Очередная виноградина оказывается во рту. Хёнджин сжимает челюсти, разрывая тонкую зелёную кожицу. По языку растекается влажная сочная мякоть. Минхо замирает в движении, позабыв опустить до конца руки, как будто он — персонаж видеоигры, и только что его поставили на паузу.       — Эм, там такое дело... — Хёнджин поскорее сглатывает, виноград проходит болезненно и трудно, едва не встав поперёк горла. Он морщится, сквозь боль продолжая объяснять, и чувствует себя полным дураком. Это же надо так опозориться, и перед кем... — В общем, если съесть 12 виноградин под столом в полночь, то в течение года найдёшь половинку. Стол я не нашёл, пришлось импровизировать...       На бледном лице Минхо расцветает сложная палитра из эмоций. В этот самый момент Хёнджин, управляющий его персонажем в видеоигре, психанув, одновременно зажимает все кнопки на клавиатуре или бьётся лбом об неё, что куда вероятнее. В конце концов, нахмурившись, Минхо исчезает, косолапо проковыляв в коньках дальше по коридору. Хёнджин зажмуривается от досады, желая провалиться сквозь землю от стыда, и вжимается в стену что есть силы.       Он не вернётся к остальным, попросту не сможет посмотреть Минхо в глаза при всех. Закончит то, за чем пришёл, а потом, сдав коньки, позорно сбежит, купив билет в один конец до Чеджу, сменит имя и внешность и для пущей убедительности инсценирует смерть Хван Хёнджина, потому что это никуда не годится, с такой удачей ему…       — Двигайся, Хёнджин-а, — вдруг приказывает вернувшийся Минхо. Хёнджин распахивает глаза и рот и бесстыдно пялится снизу вверх. Это входит в дурацкую привычку — очерчивать его глазами, едва хлопая ресницами от увиденного. Он не знает, как это контролировать и не заставаться врасплох чужой красотой. В ней нет ничего искусственного, и Хёнджин впитывает её невольно, но жадно, как закоренелый эстет.       — Ты чего?       — Буду с тобой, — он плюхается рядом в своей длинной черной куртке, абсолютно нестильной, делающей его похожим на гусеницу, которая отличается от хёнджиновой лишь длиной, — прослежу, чтобы съел все виноградины и не подавился, а то как встретишь свою половинку, если поперхнёшься и умрёшь здесь от асфиксии?       Всё, что говорит этот человек, звучит несерьёзно, шутливо, абсурдно, но он сохраняет невозмутимый настрой, деловой вид и нотки взрослой зрелости, и Хёнджин, попавший под очарование, только и делает, что кивает. Скажи ему Минхо что угодно, он бы, наверное, выполнил, не задавая вопросов. Только сейчас Хёнджин замечает два пластиковых стакана с фруктовым соком в его руках. Один Минхо протягивает ему и, склонив голову на бок, шепчет:       — Ничего крепче у них не нашлось, поэтому сегодня мы с тобой выступаем за здоровый образ жизни. Да и в тебе, кажется, достаточно алкоголя, передвигаешься заторможенно.       — Спасибо, хён, — спешно отвечает Хёнджин. В коридоре ледового дворца прохладно по умолчанию, но отчего-то делается тепло.       И благодарит Хёнджин вовсе не за напиток, хотя и этот маленький жест довольно приятен. Минхо не высмеял его желание, а поддержал. В своей манере, конечно. Хёнджин пошире раскрывает пакет с гроздью зелёного винограда и молча протягивает ему. В инструкции не было сказано, что будет, если разделить этот виноград с кем-то, кто ему не безразличен.       — Что будет, если мы съедим по половине? — спрашивает Минхо, словно улавливая ход его мыслей. — Мы встретим половину человека?       Осмелев под влиянием остаточных градусов, Хёнджин утыкается лбом в его плечо и отвечает сквозь завладевший им лёгкий смех:       — Или мы оба просто встретим кого-то особенного.       Взгляд Минхо где-то не здесь, он блуждает, ни за что не цепляясь, дрейфует, очевидно как и мысли, может, поэтому он позволяет Хёнджину задержаться в своём личном пространстве. Слишком близко. Хёнджин вдыхает впитавшийся в шуршащую ткань его куртки холодный сеульский воздух и хочет затеряться где-то между задравшимся капюшоном и воротником серого свитшота, желательно ближе к телу, в изгибе вкусно пахнущей парфюмом шеи. А затем незаметно отстраняется, плотнее прислоняясь к стене.       — Думаешь, этот кто-то всегда должен быть особенным? — задумчиво протягивает Минхо, закидывая виноград в рот и тут же подцепляя следующий. Горошина прокатывается между его пальцами, заставляя Хёнджина сбиться дыханием и подобраться. Такие простые вещи не должны выглядеть захватывающими, горячими, но они выглядят. — Что если этот человек будет... обычным? Занудным, скучным, не стоящим времени. Не стоящим усилий... пытаться ради него.       У слов есть двойное дно, слишком уж они конкретны. Хёнджин не совсем уверен, что его содержимое его касается, что Минхо хотел бы, чтобы он в нём копался, но тот выглядит потерянным, по-настоящему опечаленным, и Хёнджин решается сделать шаг вперёд. Робкий, осторожный. Как на льду, который вот-вот треснет и сломается, отправив его под воду.       — Я думаю, что мы все изначально самые обычные люди, хён. Только любовь в глазах смотрящего делает нас особенными.       Моргнув три раза подряд прежде, чем позволить их подёрнутым усталостью взглядам пересечься, Минхо улыбается, довольный ответом. Тень его всепоглощающей тоски никуда не девается, но Хёнджин не уверен, что в праве расспрашивать о большем и настойчиво лезть в чужую душу. Минхо продолжает есть виноград, а потом вдруг спрашивает:       — Минни сказала, что ты ищешь репетитора по японскому. Это ещё актуально?       Ох, Минни... В следующий раз ему не стоит просить её о помощи. Потому что сейчас именно из-за её благих намерений он рискует поперхнуться и умереть. Некрасиво и нелепо, самой дурацкой смертью прямо рядом со своим крашем.       Он связывался с Чо Миён, но она мягко отказалась, сославшись на стажировку, а затем посоветовала поговорить с Саной Минотадзаки, своей близкой подругой. Но Хёнджин уже с ней говорил и пришёл к выводу, что она из категории тех претенциозных старшекурсников с ценником, который подбивает его продать парочку органов на чёрном рынке, в результате чего ему пришлось взять всё в свои руки. Довольно кривые, но что имеем.       — Вообще да, а что?       — Хочу предложить свои услуги, — Минхо опрокидывает стакан сока, будто это крепкий алкоголь на вечеринке, и его кадык делает одно сплошное движение под кожей, которое Хёнджин прослеживает против своей ослабевшей воли. — У меня теперь много свободного времени, поэтому могу позволить себе парочку учеников. Насколько всё плохо? Как ты сдал зачёт в этом семестре?       — Занимался самостоятельно. Сдал на тройку, — поспешно отвечает Хёнджин, отводя взгляд, как будто быстрота сказанных слов и общая отстранённость помогут ему избежать неловкости, стыда за ошибки и недальновидность, за отсутствие таланта в овладении языками.       — Самый лучший балл. Есть над чем поработать. Скинешь мне пособие, по которому занимаетесь, — Минхо поднимается на ноги и, пошатнувшись на лезвии коньков, протягивает ему свою руку. — С Новым годом, Хёнджин-а, давай исправим твой японский.       Где-то вдали раздаётся неразборчивый шум, взрываются фейерверки. Может, Хёнджину не надо далеко ходить и всё это происходит в его груди. Предвкушение переполняет его, потрескивая на кончиках дрожащих пальцев, пока лицо обретает счастливо-глуповатое выражение. Минхо же улыбается уголками губ, сдержанно и вежливо, но глаза... Его глаза сияют так, словно в океанской глубине проплывают мериады способных к биолюминесценции организмов.       Год только наступил, а его желания уже начали исполняться? Это что, какой-то сон? Или ловушка для его наивности, о которой он ещё пожалеет? Но в тот момент, когда их ладони соприкасаются, Хёнджин отбрасывает все сомнения и страхи. К чёрту. Ему выпала возможность общаться с Минхо вне стен университета. Он будет ею наслаждаться.