Принцип апельсиновой кожуры

      Ноябрь, 2021 г.,       Сеул, Корея.       — Хён! — его юрко утягивают в полупустой двор, едва Минхо выходит из университета. Он не успевает застегнуть куртку, в момент движения она распахивается, и холодный ноябрь будоражаще проскальзывает за шиворот. — Смотри, там снег идёт!       Маленькая ладонь Сону выскальзывает из его. Прикрыв веки, он смело вдыхает колючий воздух. Его светлые волосы красиво завиты, и их устилают медленно падающие снежинки. Кто-то из профкома развешал гирлянды на голых ветках деревьев, и постоянно меняющиеся цвета — красный, зелёный, жёлтый — пульсируют и путаются в его прядях.       Вжав подбородок в грудь, Минхо смаргивает наваждение, на миг заставляющее его оказаться на раскалённом песке среди вереницы других людей. Здесь же их двое, и ему кажется, что весь город опустел и лишился звуков, а они с Сону — не больше, чем наспех слепленные фигурки в пределах игрушечного снежного шара.       Этим поздним вечером Минхо задерживается в аудитории на третьем этаже, обсуждая свою дипломную работу с научным руководителем, а Сону самоотверженно помогает своим друзьям в коворкинге с последними штрихами суперважного творческого проекта. Минхо честно слушает его, пока они идут по длинным тёмным коридорам, едут в лифте и забирают верхнюю одежду в гардеробе, но если его спросят детали — имена друзей Сону, их специальность, что это, в конце концов, за суперважный творческий проект такой — он вряд ли найдётся с ответами. Почему-то их у Минхо нет, зато карманы полны смятых чеков из больницы, а голова гудит от потока информации, которую необходимо структурировать.       Поехать домой вместе — уместное и логичное предложение, которое прерывает болтовню Сону и вызывает у него смущённую, но радостную улыбку.       — Почему ты совсем не смотришь на снег? — спрашивает он, приподнимая плечи, чтобы хоть как-то защититься от редких порывов ветра. Это поколение готово отрицать необходимость шапок в угоду моде до посинения. Минхо забывает, что он — часть этого поколения, потому что, по ощущениям, ему семь десятков от роду: в подтверждение на голове даже найдётся парочка седых волос. — Не нравится?       — Не люблю холод.       — Но ты говорил, что любишь зиму, — заправив прядь волос за ухо, периодически щекотно сползающую на щёку, говорит Сону. — Да и потом… я знаю несколько способов согреться, хён.       — Действительно? — усмехается Минхо, притягивая его к себе за пояс шерстяного пальто, на котором остаются капли растаявшего снега. Это порыв, это импульс, это… что-то тёплое и мимолётное, как искры от бенгальских огней. Всегда есть риск обжечь пальцы, но не более. — Например?       Сону почти одного с ним роста. Он опаляет его губы своим дыханием и давится лукавым смешком. Нос щекочут его мягкие духи с запахом ванили. Минхо прикрывает глаза, подаваясь вперёд, чтобы услышать, как с грохотом захлопывается дверь, будто чья-то рука неосторожно скидывает со стола тот самый снежный шар. Люди внутри него в смятении отбрасываются друг от друга на почтительное, по меркам вторженца, расстояние. На деле же Минхо оборачивается, уворачиваясь от неслучившегося поцелуя. Он слишком долго настраивался на него, чтобы так легко спустить с рук это бесцеремонное вмешательство кому-то третьему.       Обиженно надутые губы Сону оставляют лёгкий след на его челюсти, крепко сжимающейся до желвак под кожей, когда Минхо понимает, кто, стремительно рассекая пространство, шагает по направлению к ним.       Лицо Хёнджина невозможно прочитать в разноцветном полумраке. Снег летит ему в глаза, вынуждая щуриться, широкий шарф висит на шее, оплетая рукава пуховика, а обувь скользит каждые три шага, из-за чего, подходя ближе, он едва не впечатывается в хмурящегося Минхо. Но его ярко-красные волосы в свете фонарей и гирлянд похожи на розовый фруктовый лёд, тающий на дне бумажного стаканчика, и внезапно это самое завораживающее, что Минхо видел за последние несколько недель, а потому он успевает растерять охапку заготовленных претензий.       Хёнджин выставляет вперёд руку с зажатым в ней телефоном. Экран с потрескавшимся местами защитным стеклом гаснет, и Минхо, не успевший ухватить предоставленную ему информацию, недоуменно приподнимает бровь. Это даже как-то задевает. Хёнджин, что, умрёт, если спросит напрямую.       — Юци тоже тебе писала?       Ну вот, не умер же.       Хёнджин не разблокирует телефон, но в его голосе проскальзывает плохо сдерживаемое раздражение. И Минхо бы возмутиться, втянуть его в перепалку, вытрясти все ответы, но с недавних пор нет никаких сил. Он покорно достаёт свой, проверяет чат с Юци и понимает, что не услышал уведомлений и пропустил как минимум три её звонка, перед встречей с профессором поставив телефон на беззвучный режим. Юци «Срочно приезжай по этому адресу!! Это касается Минни» 20:38       Пальцы соскальзывают по мокрому экрану из-за едва уловимой дрожи.       — Хён, что-то случилось?       Ладонь Сону ложится поверх его куртки и ведёт сплошным движением вдоль линии позвоночника, на мгновение откидывая его во времени, когда они с Хару ещё встречались. Но это бесполезно. Для этой тревожности, осевшей на дне желудка, нет никакого действенного способа по избавлению, кроме эвтаназии.       — Мне нужно ехать. Что Юци написала тебе?       Взгляд Хёнджина тяжелый и сканирующий, как спроектированный специально для него аппарат МРТ. Минхо убирает телефон в карман. Ему бы хотелось избегать медицинских терминов остаток жизни, но, как назло, на ум приходят только они.       — То же самое, что и тебе, — Хёнджин не знает содержимого его сообщения, но почему-то настаивает на обратном. Значит, действительно что-то случилось. Снова. — Нам обоим нужно ехать.       Минхо кивает, мысленно распрощавшись с единственным оплотом спокойствия, который обретал за пределами дома и других людей — Сону. Тот тщательно пытается скрыть разочарование от необходимости расстаться вот так, скомканно и неловко, под мокрым снегом, утратившим былое очарование.       — Прости, — Минхо касается его локтя и с трудом сглатывает ком в горле, — это… семейное.       — Понимаю. Тогда… пока? Спишемся позже?       — Конечно, — Минхо кивает на автомате, а, когда Сону уже успевает сделать шаг в сторону выхода с территории университета, запоздало ловит его за запястье, — подожди, давай мы подкинем тебя хотя бы до метро.       Уже у машины, отозвавшейся на разблокировку коротким сигналом, Минхо сбивается с выверенного шага. Он наблюдает за тем, как Хёнджин нахально занимает переднее пассажирское сиденье, наплевав на все негласные правила о заблаговременном их бронировании, и приходит в блеклую ярость. То есть Хёнджину позволено сначала исчезать, прятаться, убегать, а затем возвращаться как ни в чём не бывало и вести себя с оттенками взбалмошной стервозности?       Сону усмехается и, похлопав Минхо по плечу так, будто желает удачи в чём-то заведомо гиблом, залезает в салон.       Они едут в тишине около трёх кварталов. Хорошо, не совсем. Сону, не теряющий надежды расколоть надуманный кусок айсберга между собой и Хёнджином, несколько раз пытается завести диалог, но его поддерживает только Минхо, крепко сжимающий пальцами руль. Хёнджин же не скрывает своей незаинтересованности, тупо пялясь на пролетающие в окне улицы и дома.       Будь его воля, Минхо вышвырнул бы обоих, и что, что холодно, голодно и скользко. И отчасти несправедливо по отношению к безобидному Сону. Минхо, может, и пересмотрел своё отношение ко всяким мелодраматичным шоу, но был принципиально настроен наблюдать их только на экране.       У нужной станции метро Минхо аккуратно притормаживает и награждается ещё одним поцелуем: Сону пролезает между их с Хёнджином сиденьями и звонко чмокает его в щёку.       — Позвони мне, как освободишься, хён, — Сону открывает заднюю дверь, впуская вихрь снега, и бросает смешливое: — Хёнджин, может, тебя мне тоже чмокнуть? А то сидишь весь такой смурной.       Демонстративно сморщив нос, Хёнджин практически впечатывается плечом в боковую панель, словно они с Сону заражены чем-то, что передаётся воздушно-капельным путём и ведёт к большим мукам. Минхо стоит провести с ним воспитательную беседу на досуге, если Хёнджин позволит к себе подступиться, не напридумав тысячу и одну причину своей мнимой занятости, как делал всё то время после возвращения из Пусана.       — Пожалуй, я пас. Сохрани это для хёна, — и, отвернувшись к окну, хмыкает. — Хорошего тебе вечера, Сону.       Вряд ли оно таким будет, всё-таки Сону направляется в метро в час-пик в середине рабочей недели, и что-то подсказывает Минхо — возможно, ехидный блеск чуть раскосых глаз, переливающихся перламутровым глиттером на веках — что ни одного укола совести Хёнджин по этому поводу не испытывает.       Выруливая на трассу, Минхо примиряется с вязкой тишиной, наполняющейся всеми его неозвученными вопросами, которые он порядком заебался складировать в своей голове. Он их то выстраивает в ряд, то распределяет по оттенкам, то забавы ради выбивает ими мысленный страйк, после чего они звенят и заваливаются, но не разбиваются, продолжая ему докучать.       — Ты знаешь, чей адрес нам скинула Юци? — этого вопроса среди прочих, докучающих, нет. Он насущный, нейтральный, а потому безопасный.       — Это адрес квартиры Сынмина, — объясняет Хёнджин, и его голос — это битое стекло, сверкающее на солнечном свету. Красиво и больно одновременно. Минхо кажется, что он не слышал его десятки лет. — И Юци, и Минни там.       — И у них случилось что-то, что требует нашего присутствия?       — Я не знаю, хён, — устало прислонившись виском к натянувшемуся ремню безопасности, отвечает Хёнджин. — Сынмин не отвечает на мои звонки, а Юци сказала только то, что это важно.       С минуту они снова молчат. Минхо слышит фантомный звон чёртовых бутылок в своих ушах и решается ступить на лёд, о котором обычно пишут в экстренных рассылках, с убедительной просьбой на него не выходить.       — Как выступление?       — Откуда ты знаешь, — Хёнджин удивлённо моргает, разворачиваясь к нему всем телом, — что оно было?       — У тебя на веках остались блёстки, — хмыкает Минхо, снижая мощность работы подогрева.       Не говорить же, что он успел мельком застать Хёнджина в движении, привалившись к косяку распахнутой двери актового зала. Там было столько людей, ярких цветов, мишуры и музыки, что затеряться кому-то вроде него, вооружившегося недружелюбной аурой, было раз плюнуть. Засмотревшись, он опоздал на встречу с научным руководителем, но не испытывал никакой вины.       Хёнджин который раз за поездку утирает пот со лба, на его виске подсыхает розоватая дорожка пота. Теперь он сам становится похож на фруктовый лёд, тающий в тепле. Включив фронтальную камеру, он осматривает своё лицо, но у него ни сумки с салфетками, ни мицеллярной воды, чтобы его умыть. Ни просьбы Минхо этого не делать, потому что Хёнджину такой макияж ужасно идёт.       — Какая была песня?       — Dynamite.       — За кого танцевал?       — Угадай с одного раза, — хмыкает Хёнджин, ёрзая, и снова оттягивает от груди туго затянутый ремень.       — Что, за Тэхёна?       — Оцени иронию.       Они останавливаются на светофоре, и Минхо оценивает её, негромко смеясь. На миг его поглощает чувство, что между ними с Хёнджином не пробегала никакая кошка, что они всё так же общаются друг с другом, весело, и непринуждённо, и уязвимо вопреки страху оказаться неправильно понятыми, но это не так, и смех Минхо незаметно обрывается.       — Почему ты никого не позвал? — тихо вопрошает Минхо. Он узнал о выступлении чисто случайно — из разговоров знакомых в кафетерии — и задумчиво ковырял палочками рис с кимчи, мысленно подкидывая монетку — пойти & не пойти, хотя знал, какое решение уже принял.       Машина покорно двигается с места и, набрав скорость, перестраивается в другой ряд. На расчищенной дороге толпятся три грузовика, по тротуарам торопливо идут прохожие, возвращаясь с работы домой.       Ноябрьский Сеул похож на любой другой город в это время года — яркий, готовящийся к Новому году, к чему-то особенному и волшебному, несмотря на то, сколько ещё дней, простых и самых обычных, им всем предстоит пережить. Или нет. Ведь есть вещи, которые не пережить, как себя ни настраивай. Например медленная, но неумолимая потеря кого-то очень важного.       — Я… — робко отвечает Хёнджин, вжикая молнией пуховика туда-сюда, — пока не уверен, что у меня получается. Не хочу показывать то, в чём сомневаюсь, — а потом повышает голос, приобретающий нотки неожиданного тепла. — А тебя бы не позвал в принципе.       — Почему?       1. По той же самой причине, по которой отказался от занятий по японскому со мной?       2. По той же самой причине, по которой больше не пересекаешь порог моего дома?       3. По той же самой причине, по которой сторонишься меня или ведёшь себя сухо, если мы видимся в общей компании?       Минхо знает, что у всего этого одна причина. Он сам.       — Если бы мы пересеклись взглядами, пока я выступал, я уверен, — Хёнджин бегло облизывает губы и отпускает смешок, — ты бы скорчил какую-нибудь гримасу, и я бы сбился со счёта в голове.       — Это грубо, Хёнджин-а, — заворачивая в нужный двор, говорит Минхо, — ничего бы я не корчил, максимум бы показал тебе язык.       Улыбка Хёнджина, адресованная Минхо впервые за долгое время, кажется тёплой и искренней, и это тоже красиво и больно, как битое стекло, сверкающее на солнечном свету.

* * *

      Как только Хёнджин вводит нужную последовательность цифр на двери квартиры, Минхо перестаёт гипнотизировать его примятый капюшоном затылок и с заминкой входит следом, чтобы ахуеть сразу же на пороге. Не от всех впечатлений разом — стерильно чистого подъезда, широкого коридора и просторных комнат с окнами во всю стену, — а от летающей посуды.       Они вроде бы выходили из лифта в XXI в. от Рождества Христова, так когда неодушевлённая посуда успела переиграть гравитацию?       Всклокоченный Сынмин, метаясь среди предметов интерьера, старательно уворачивается от модернизированных снарядов, успевая с кем-то запальчиво и раздражённо спорить. Он умудряется виртуозно прятаться за большим кожаным диваном, выскакивая оттуда после каждого залпа, периодически вскидывает руку, дёргает плечом или очень красноречиво закатывает глаза.       — И как долго ты собирался об этом молчать?! — взвизгивает Минни, растрёпанная и злая, перехватывающая рукой чёрную матовую тарелку.       Минхо едва успевает схватить Хёнджина, намеревающего положить конец развернувшемуся сражению, за рукав пуховика, как тот взбешённо выдёргивает его, но остаётся в тени коридора. Им бы сначала понять, что происходит, а затем вершить правосудие, иначе ещё останутся крайними.       Для протокола: Минни — пацифистка до мозга костей, она, не имея резонной причины, на людей не бросается. Раз они застали их в таком щекотливом положении, произошло что-то из ряда вон выходящее.       Небольшой белый соусник пролетает в миллиметре от головы Сынмина и вдребезги разбивается о стену. Устало запыхавшись, он наваливается руками на спинку дивана и сохраняет самообладание, которое любой другой потерял бы в ту же минуту, когда агрессивно настроенная женщина взяла в руки что-либо, что могло сойти за потенциальное оружие для убийства, то есть буквально всё.       — Я вообще не собирался ставить тебя в известность, — парирует он, отряхнув пыль с рубашки. — Ты не должна была об этом узнать, нуна.       — Прекрати меня так называть!       — Хорошо, хорошо, — Сынмин, не до конца лишившийся инстинкта самосохранения, предпринимает попытку успокоить Минни, что глупо и нерезультатативно, ведь он сам остаётся непреклонен, — не буду, но и от своих слов не откажусь. Это не твоё дело.       — Не моё? – хохочет она, крепче перехватывая солонку. — Не моё?! Оно касалось меня и моего парня напрямую!       — Парня? — говорит Сынмин холодно и испытующе. — Как ты можешь продолжать называть его так, когда он ведёт себя как конченный долбаёб? У тебя, что, совсем нет чувства собственного достоинства? Я думал, ты выше всей этой херни!       — Я назвала его так в прошедшем времени! — кричит Минни и резко швыряет солонку в него. — Потому что мы расстались! Доволен?!       Удивлённо моргнув, Сынмин неправильно рассчитывает следующий шаг: он не уклоняется от удара, а принимает его. Солонка с глухим стуком прилетает ему прямо в лоб.       — Чёрт, — Минни испуганно вздрагивает, наконец-таки осознав всю реальность своих действий, — чёрт-чёрт-чёрт, прости меня.       Хёнджин обозлённо зыркает на Минхо, бросая в запале обвинительное: «Подождали, блять», а в следующее мгновение уже хватает неверяще растирающего лоб Сынмина под руку.       — Здесь осколки, а ты без тапочек, — Сынмин едва успевает удержать Минни на расстоянии вытянутой с протестом руки, пока Хёнджин обеспокоенно вертит его головой в стороны, оценивая масштаб трагедии или усиливая сотрясение, если оно есть, — стой, пожалуйста, на месте, нуна.       Это заставляет всех присутствующих замереть с приоткрытым ртом. Минни долго смотрит на него в абсолютной тишине через всю комнату. Выражение её бледного лица приобретает болезненную гримасу, рассыпаясь в истерике. Сколько раз Минхо просил её плакать, когда захочется, а не пытаться строить из себя что-то несгибаемое, чтобы потом разрыдаться вот так, прилюдно, из-за упавшей ложки. Ну, или груды тарелок, соусницы, солонки и… искренне встревоженного из-за её самочувствия Сынмина.       Парню чуть голову не снесли, а он…       — Что здесь происходит?! — требовательно вопрошает Минхо, выталкивая себя из прострации. Его горло обжигает закипающий гнев, смешанный со стыдом.       — Разборки. Всё, как ты любишь, — входящая в квартиру Юци льнёт к его локтю, сжимая во второй руке стакан с облепиховым чаем. Кажется, она успела спуститься вниз и прогуляться до кофейни на углу, беззаботно пережидая пик чужого конфликта, — вы чего так долго? Я уже думала полицию вызывать. Сынмин не вышел бы отсюда живым. Онни? Ты чего?       Растеряв беспечность, Юци мигом преодолевает пространство, разделяющее её с подругой, когда Минни прячет лицо в ладонях, сотрясаясь от хриплых рыданий. Гулко сглотнув, Сынмин порывается подойти к ней, но удерживающий его на месте Хёнджин непоколебимо заявляет:       — Даже не смей.       По наитию Минхо находит на чужой кухне пакетированный лёд и требует с пострадавшей стороной незамедлительной аудиенции. Если Хёнджин, агрессивно вскинувший голову на его просьбу, и имеет что-то против этой задумки, Сынмин не позволяет ему на себя повлиять, безмолвно проследовав на балкон. Минхо плотно закрывает за собой дверь, оказываясь в спасительном полумраке.       — Курить будешь?       Щёлкает зажигалка, и лёгкие втягивают в себя губительную отраву. Минхо, наконец, может построить обстоятельный разговор, абстрагировавшись от увиденного. Угрюмо скуксившийся Сынмин прикладывает мокрый от конденсата пакет к голове.       — Не сейчас, хён.       — Расскажешь, — его грудная клетка расслабляется, и это не то, что пишут на сигаретных пачках, но так легко спутать с панацеей, что Минхо тут же делает вторую затяжку, — за что она тебя так?       Минхо отодвигает створку и выглядывает в окно. Немилосердный воздух щиплет его за нос. Внизу пролетает парочка спешащих домой автомобилистов, нетерпеливо сигналящих друг другу.       — Возможно, — отдёрнув мочку уха, отвечает Сынмин, — за дело.       — Слушай, может, уже хватит говорить загадками?       — А ты поймёшь прямо? — веселится вдруг он и смотрит сквозь окно на Хёнджина, что-то говорящего Минни. Она застывает, виновато опустив голову, а он продолжает что-то говорить. С виду спокойно, но, судя по реакции сестры, это не самые приятные вещи. И поделом ей, заслужила. — Потому что у меня ощущение, что нет.       — О чём это ты?       — Не бери в голову. В общем, — Сынмин набирает побольше воздуха, но тут же сдувается, беспомощно добавляя, — сука, да как тебе-то это сказать?..       — Скажи прямо.       — Я шантажировал Сухёка тем, что он вылетит из университета, если не удалит все фотографии Минни, которых у него быть не должно, — как на духу выпаливает Сынмин, стыдливо зажмуриваясь, потом приоткрывает один глаз, чтобы проверить, что Минхо ещё здесь, и снова его закрывает.       Впечатляющая исполнительность. Вот бы его родная сестра так слушалась.       — Ты… — сигарета чудом не выпадает изо рта. Минхо тушит её, не докурив, и размазывает по чистой пепельнице, — что?       — Ну, я всякой хуйни ему написал, но не все из угроз я собирался реализовывать! — в своё оправдание объясняется Сынмин, пристыженно потирая шею. — У меня была одна задача — удостовериться, что у него не осталось копий, и что нуна… — он мигом исправляется, — Минни в безопасности.       — Боюсь спросить, как именно ты удостоверился.       Минхо срочно нужно подышать. Желательно ядовитыми парами. Может, тогда сказанное станет казаться ему хоть на толику адекватным.       — У меня есть знакомый хакер. Поэтому я попросил его всё почистить. Больше нигде этих фоток нет.       — О каких фотографиях речь? — опасливо уточняет Минхо, из-за услышанного боясь свалиться без памяти, а потому усаживается рядом с ним.       Кто ещё водится у Сынмина в знакомых? Главарь преступной группировки?       — Тебе не понравится, — боязливо мычит тот.       — Мне уже вся эта ситуация не нравится. Говори давай.       — Это были её нюдсы.       — Блять, — Минхо сокрушенно откидывается на спинку дивана, больно ударяясь затылком, так ещё и в поясницу услужливо упирается декоративная подушка, что не способствует расслаблению. — Какая же хуйня. И как ей в голову только пришло?       Голова идёт кругом. Не стоило курить на пустой желудок. Не стоило просить у матери в своём самом неосознанном возрасте сестрёнку, потому что было одиноко. Потом эта сестрёнка вырастает, творит чёрт-пойми-что и вовлекает в это его.       Зато ему не одиноко, это бесспорно.       — Это ведь нормально, — осторожно не соглашается Сынмин. Айгу, этот парень готов отстаивать своё мнение до победного — или любого другого, включающего прямую кончину — конца. — Ну, естественно для пар.       — Уж ты-то молчи. Он шантажировал её тем, что сольёт её — Минхо морщится, — … фото?       — Да.       — И ты вмешался, чтобы она избежала этой участи?       — Да.       — И она разозлилась, и ты позволил ей вломиться в твою квартиру и нахер разъебать всю твою посуду?       — Да? Прекрати, хён! — умоляюще вскрикивает Сынмин, отчаянно хватаясь за волосы. — Когда ты так говоришь, мои действия теряют смысл!       Что ж, ему даже становится его жаль. Минхо хочет переиграть свою жизнь: вернуться в возраст, когда клянчил у матери младшую сестру, и попросить младшего брата.       — И что мне с вами делать? — обессиленно вопрошает Минхо, наблюдая за суетящимися передвижениями остальных людей внутри квартиры.       Несмотря на причину общего сбора, скручивающую ему внутренности в жгуты, его накрывает жгучее чувство тоски по тому единению, что они разделяли. Их раскол с Хёнджином не проходит бесследно. Возможно, только для одного Минхо.       — Не звучи как скучный взрослый. Ты старше меня всего на два года, — отложив пакет со льдом, Сынмин зачёсывает вымокшую чёлку назад.       — Сильно болит? Собирайся, я отвезу тебя в травмпункт.       — Шишка и шишка, забей. И не разговаривай со мной так… — неожиданно шипит он, пресекая попытки Минхо сдвинуться, — заботливо. Потому что я злюсь.       — На меня? — удивлённо уточняет Минхо.       Безумный эффект Манделы — это Минхо швырял в него набор посуды.       — Да. Без обид, хён, но в некоторых вещах ты такой идиот.       Без обид не получается. Минхо деланно отсаживается от него подальше, но всё же уточняет, испытывая крайнюю степень смятения:       — Мне стоить знать что-то ещё?       — Не скажу.       — Даже если очень попрошу? — как на него снисходит озарение, датированное многострадальным Пусаном. — А, кажется, понял. Я должен сам с этим разобраться, да? Мне потом тоже прийти громить твою хату?       — Если после приготовишь что-то вкусное, — Сынмин прислоняется спиной к дивану и деловито складывает руки на груди, сверкая лукавой полуулыбкой, — конфликт будет исчерпан.       Дипломат хренов. Сложно было так же спокойно договориться с его сестрой и её бывшим?       — Что насчёт Минни? Сколько я тебе должен?       — Я не возьму деньги. Я сам ей предложил разбить этот сервиз.       — Чем больше ты говоришь, — Минхо с нажимом потирает виски, упираясь локтями в колени, — тем меньше это имеет смысла. Ты с ума сошёл, Сынмин?       Градус абсурда превышает все мыслимые и немыслимые пределы. Что дальше? Их всё-таки прикончит метеорит, обещанный мировым сообществом в далёком 2012 году? В общем-то было бы неплохо, Минхо бы не пришлось мириться со всем хаотичным безобразием, в которое облачилась его жизнь.       — Ну, я не предлагал ей разбивать его об меня. Просто ей было нужно выплеснуть всё это. И не только это, – Сынмин неуверенно продолжает, заставляя Минхо крепче сжать пальцы на рукавах куртки. — Как себя чувствует госпожа Ли?       — Это Минни тебе сказала?       В голове нарастает белый шум. Звук радио на кухне. Шипящее на сковороде масло, которое будит его раньше голоса матери. Собственное имя, сказанное ею же, с той интонацией, которую никому больше не повторить.       — Да. Мы… переписывались.       Значит, Минни нашла человека, которому доверила свою боль, хроническую, разлагающую, преследующую по пятам. Ту, что сам Минхо запер на сотни замков, запретив себе знакомиться с ней и, тем более, посвящать в неё кого-то другого. Кроме Чана, разумеется.       — Курс химиотерапии ещё не закончен, — безэмоционально произносит Минхо, специально расфокусируя взгляд. Так чуть проще справляться с неравнодушием чужого, буравящего его профиль. — Но прогноз вроде бы обнадёживающий.       — Почему не сказали никому из нас? — честность Сынмина неприятно обжигает, потому что к ней примешивается отчётливая обида. — Ваша с Хёнджином размолвка не распространяется на остальных. Он это понимает, а ты, хён? Попросить помощи, когда в ней нуждаешься, так сложно? В этом вы с нуной похожи.       — Всё становится сложно, когда дело касается семьи, — задумчиво отзывается Минхо, хлопая его по колену, и спешно прячет лицо в вороте неснятой куртки. — Спасибо, что спросил. Мне приятно. Ей, я думаю, тоже. А теперь пошли, я передам тебя на попечение твоей няньке, пока Хёнджин меня не пристрелил. Пистолет же у тебя в квартире тоже есть, малолетний гангстер?

* * *

      В попытке избавиться от пелены гнева, застилающей глаза из-за совершенного сестрой, Минхо присаживается на корточки перед большим аквариумом. Если он не хочет наломать с ней дров, доведя до нового нервного срыва, сначала ему самому нужно успокоиться.       В прозрачной воде грациозно перемещаются красно-белые вуалехвосты, их чешуйки переливаются сквозь рассеянную голубую подсветку, трепещат водоросли из-за искусственно создаваемого фильтром течения и сияют камни разных форм и размеров. Простота этих действий внезапно увлекает.       Это ещё один белый шум, но безобидный, не вызывающий подспудной волны болезненных воспоминаний. Минхо наблюдает за рыбами с овладевающей им детской непосредственностью, но с самым скучающим видом, лишь бы не показаться окружающим заинтересованным. Ведь интерес — подводка к разговору, а Минхо предпочёл бы не напрягать голосовые связки ближайшую неделю. Или хотя бы оставшиеся несколько часов до конца дня. Что невозможно в силу обстоятельств, созданных Минни.       Тусклое розовое пятно, появляющееся на периферии спустя время, не выдать за игру света. Хёнджин, присаживающийся на корточки по ту сторону аквариума, слишком громкий. Он издаёт тяжкий вздох, когда сгибает колени в суставах, и Минхо знает, что это неизбежная плата за занятия танцами.       Палец Хёнджина один раз негромко ударяет по стеклу, заставив рыб переполошиться, хотя так поступать с ними не рекомендуется, и Хёнджин тоже должен это знать. Зачем он это делает, непонятно. Может, по той же самой причине, по которой прислал ему в начале осени сообщение, на которое Минхо так и не ответил… Хёнджин-и Хён, я слышал о вашей маме. Мне жаль. Может, мы сможем чем-то помочь? Если захочешь поговорить об этом, я тут. 17:33       … чтобы дать ему знать, что он где-то рядом, даже если с каждой минутой пропасть между ними расширяется?       Мерцающий свет на лице Хёнджина, даже сквозь стекло и толщу воды, кажется Минхо зачарованным, магическим, а потому все протесты тают на деревенеющем языке. Он покрепче стискивает челюсть, чтобы не скинуть на Хёнджина всё, что ввинчивается в его тело, как груда самостоятельно созданных им бомб.       1. Я хочу рассказать тебе всё.       2. Я скучаю, Хёнджин-а.       3. [заблокировано]       Минхо отводит взгляд раньше, чем они успевают посмотреть друг на друга по-настоящему, и уходит на кухню. Рука Юци, увешанная разноцветными браслетами, замирает в волосах Минни, когда Минхо неслышно переступает порог. Сестра неохотно открывает глаза, щуря веки, и тут же отнимает голову от коленей Юци, на которых безмятежно лежала до его появления.       Между ними натягивается струна напряжения, рискующая щёлкнуть кого-то третьего, всегда засовывающего свой нос куда не следует, по лбу. Возможно, Юци читает этот немой, но ясный посыл в его сдвигающихся бровях, и поэтому встаёт на ноги, оставляя их наедине.       Лишь, проходя мимо, она умоляюще просит:       — Только давай несильно.       Он ничего не отвечает, не сводя острого взгляда с апатично взирающей на него в ответ Минни.       — Ты вообще осознаешь, что ты творишь? — его звенящий от едва сдерживаемой ярости голос заставляет её вздрогнуть и подтянуть ноги к животу. На фоне разыгравшейся за окном метели она выглядит крошечным воронёнком, так и норовящим выпасть из гнезда. — Кто тебя подобному учил? Мама? Или я?       — Никто, — еле разлепив губы, хрипло отвечает Минни. — Я осознаю последствия своих действий и буду нести за них ответственность.       Сколько раз он уже это слышал? Со счёта можно сбиться.       — Он защитил тебя, идиотку, — напирает Минхо, едва успев подавить импульс пнуть ногой стул, чтобы тот врезался в стену и разлетелся. Может, хоть тогда станет легче. Но пора прекращать покушаться на имущество Сынмина. — В чём, блять, твоя проблема? За что ты так злишься на него?!       — Потому что он исправлял мои ошибки! — вскрикивает Минни, и на её ресницах снова набухают слёзы. Минхо уже не помнит, когда она последний раз улыбалась. Искренне, а не насилу, из необходимости держаться, чтобы быть ещё одной опорой, а не склоном, с которого слетаешь. — Из-за него мне на секунду показалось, что всё решаемо, потому что кто-то другой, кроме близких мне людей, заступился за меня. Какой-то парень проявил ко мне доброту, когда мой собственный готов был уничтожить мою репутацию.       Прерывисто дыша, Минни поднимается и выкручивает себе пальцы. Обычно они не обсуждают отношения, они ведь не друзья, а брат и сестра, и одна фамилия накладывает на них как определённые обязательства, так и ограничения. Не позволять себе лишней искренности — таково одно из них. Хотя Минхо знает, что те же Чан и Ханна постоянно трепятся о своих избранниках, и у них нет запретных тем. Так что же с ним и Минни не так?       Прежде чем Минни начнёт мельтешить, загнанно и уязвимо, Минхо осторожно перехватывает её тонкие запястья, чтобы перестала причинять себе боль.       — В то время как я... была беспомощной, оппа. Просто наблюдала за тем, как всё разрушается, и ничего, — её голос садится, и последующие слова тонут в свистах вьюги, яростно бьющейся в окно, — не могла сделать.       Вот так это перестаёт касаться только их. Минхо знает, что, несмотря на хорошее шумоподавление, их слышат притихшие в комнате Сынмин, Хёнджин и Юци. Минни прячется за чёлкой, зарывается пальцами в его свитер и так горько плачет, теряя власть над своим телом и эмоциями, что у него обрывается всё внутри. Ну и к чёрту, что они не так близки, как другие брат и сестра. Они всё ещё заботятся друг о друге, даже когда непонятно и больно.       Ведь дело далеко не в том, что её первый парень, от которого она была без ума, поступил с ней как мудозвон, а в другом — в том, что разрывает самого Минхо на части каждый день. Потому что никакая любовь, случившаяся уродливой и травматичной, и рядом не стояла с вероятностью скорой смерти кого-то до боли важного.       — Что, если мы всё-таки потеряем маму из-за меня? Что тогда, Минхо? — она шмыгает, уменьшается, и вот они снова дети.       Он старше её всего на год, но уже случается что-то страшное, где Минни смотрит на него большими невинными глазами и цепляется крошечной ладошкой за его указательный палец, а он должен решить, как им с этим справиться. Прошли годы, но ничего не поменялось. Минхо не знает, как с таким справляться.       Он едва справляется сам.       — Не хорони её раньше времени и прекрати винить себя. Мама намеренно скрыла от нас правду, мы не могли на это повлиять, — глухо отзывается Минхо, вскидывая голову, чтобы сдержать слёзы, и притягивает сестру к себе, накрывая её затылок ладонью.       Сколько бы он не заверял себя в том же, это не работает.       Новость о болезни матери потрясла их, застав врасплох. Минхо и не знал, можно ли оказаться к такому готовым в принципе. Это было сказано за одним из семейных ужинов, спокойно и непринуждённо, как что-то естественное. И лишь проскользнувший в глазах мамы страх твердил ему об обратном. Она тоже не знала, что с этим делать.       Правда в том, что никто не знает.       — И извинись перед Сынмином, слышишь? — продолжает Минхо, стремясь сбавить давление, от которого тяжелеет всё тело, как перед потерей сознания. — Он позаботился о тебе из чистых побуждений. Что не может не вызывать у меня уважения.       — Я знаю, — сипит Минни, сильнее зарываясь в это полумокрое и сопливое объятье. — Я извинюсь. Верну ему все эти кошмарно дорогие тарелки.       — Это займёт много времени. В следующий раз думай дальше своих эмоций, ладно? А то этот меценат тебе всю свою квартиру разрешит разрушить. И тогда, боюсь, ты впадёшь в рабство.       — Твои аналогии ещё хуже, чем у Джисона, — вытирая рукавом кофты нос, усмехается она, и они неловко размыкают руки.       Всё, что Минхо может противопоставить страху, это любовь. Остаётся надеяться, что в нём её достаточно, чтобы победить.

* * *

      В последующей тишине, прерываемой только уведомлениями, приходящими на телефон Юци от Джисона и Феликса, которые сегодня отрываются на настоящем концерте EXO, а не доморощенном, они разбредаются по квартире. Минни подметает осколки и прибирает разброшенные вещи, Сынмин и Хёнджин обсуждают доставку готовой еды в половину тона на кухне, а Минхо, по ошибке свернувший не туда, останавливается в дверях.       Это большая спальня, но вместо телевизора, который он ожидает увидеть, напротив аккуратно застеленной кровати стоит длинный книжный стеллаж. От него веет запахом чернил и дороговизны, потому что Минхо видел, сколько вон сейчас стоит одна книга, а здесь их десятки: от классических детективов до парочки экземпляров с научной фантастикой. Есть даже фэнтези и стихотворения корейских поэтов.       Когда Минхо задумчиво проводит пальцем по корешкам выстроившихся в ряд книг, откуда-то с кухни доносится хохот Юци, пересматривающей видео с кривляющимися Джисоном и Феликсом по третьему кругу, а его внимание привлекает хорошо знакомая книга с изображением воронов и шпилями башен.       — Кажется, — насмешливо прыскает Хёнджин, указательным пальцем задвигая книгу назад, и выбивает трусливый стук в его сердце, — это называется проникновением на частную территорию.       — Правда? — разворачивается и подыгрывает ему Минхо, захваченный чужой игривостью, вопреки пониманию: это не продлится долго. Как только они покинут квартиру Сынмина, Хёнджин с большей вероятностью снова вернётся к тактике его избегания. — В таком случае у нас с сестрой организованный налёт.       Но вместо того, чтобы ответить, Хёнджин делает шаг ближе к нему, заставляя попятиться назад и вжаться в стеллаж, предательски растеряв строгость.       — Чт?.. — а потом огромная ладонь Хёнджина закрывает ему рот. — М?!..       — Тш, — одними губами предупреждает он и кивает в сторону коридора.       Минхо не видит, как Минни с заминкой касается пальцами запястья Сынмина, чтобы привлечь его внимание, но слышит их голоса, полные искреннего сожаления.       — Прости меня.       — Прости меня.       Сынмин и Минни говорят это в унисон, замирают, осознав, и делают это снова:       — Я была не права.       — Я был не прав.       Они с Хёнджином отпускают маленький зеркальный смешок, после чего Минхо вскидывает руку и тоже зажимает ему рот, касаясь пальцами полных мягких губ. Это справедливо, всего лишь.       Тело прошибает неожиданный разряд тока, заставляющий чаще забиться сердце. Тёплое дыхание Хёнджина щекочет кожу, а его взгляд за несколько секунд меняется с полурастерянного на методично изучающий, как под лупой, словно что-то от него ускользнуло и теперь он был намерен вернуть это и узнать заново, если потребуется.       — Прости меня, Сынмин. Я не имела права причинять тебе боль.       — Я не должен был вмешиваться, знаю, но… я не мог иначе. Извини... В следующий раз, — язвительно добавляет Сынмин, — будешь знать, кому отправлять сообщения сомнительного характера.       Судя по сдавленному звуку, который Сынмин издаёт следом, расплата не заставляет себя ждать. За годы жизни с Минхо под одной крышей Минни хорошо научилась драться: ладно, просто несильно шлёпать по любой части тела, до которой могла дотянуться, если не переходила в режим берсерка.       Давление книжной полки на поясницу ослабевает. Рука Хёнджина, разжавшая пальцы, опускается. И только теперь Минхо может дышать полной грудью, в которой творится не пойми что. Хёнджин отворачивается, его веки завораживающе сверкают, а профиль в свете торшерной лампы красивый и мягкий, такой же, как румянец на щеках. И хотя они снова обретают способность говорить, с губ, которые Минхо бегло облизывает, не срывается ни слова.       Они одновременно расходятся в разные стороны, следующие полчаса храня противоестественное молчание, пока помогают с оставшимся бардаком. Минхо всё это время задаётся единственным вопросом, почему убираются все, если за балаган ответственна его младшая сестра.       О другом он думать себе запрещает.       — Вы, — спустя ещё час Сынмин, закатавший рукава черной рубашки, торопливо выходит к ним и вытирает руки полотенцем, растерянно уточняя, — не останетесь на ужин?       — Не сегодня, — Минхо небрежно натягивает сестре шапку до самого подбородка, лишая её возможности выронить какую-нибудь полунежную колкость, — нам нужно домой.       — Прости ещё раз, — шепчет Минни, полностью стягивая шапку с головы, — я завтра заеду, если ты не против.       Её тёмные длинные волосы электризуются, торча во все стороны. Сынмин, улыбнувшись уголком губ, кивает:       — Я не против.       — На твоём месте я бы задумался о запрете на приближение, — настоятельно советует Минхо Сынмину, невозмутимо стоящему посреди коридора с набухающей шишкой на лбу, а затем задаёт вопрос, крича из коридора. — Хёнджин-а, ты едешь?       — Нет, — Хёнджин не выходит в коридор, прирастая к подоконнику на кухне, и что-то быстро-быстро печатает в своём телефоне, качая ногами в воздухе, — останусь с ночёвкой. Всем пока!       Хёнджин даже усилий особых не прикладывает, а слова звучат небрежно и устало, будто он старается поскорее отмахнуться от нежеланной беседы. Пакостно оставив его реплику без ответа, Минхо первым покидает квартиру, проклиная себя за допущенную мысль, что они с Хёнджином могли всё исправить, снова сблизиться и не повести себя по-дурацки.       С чего Минхо вообще решил, что он тоже скучает по его компании? У Хёнджина достаточно друзей, куда лучше его в проговаривании творящегося внутри, а не снаружи.       Путь до дома превращается в вечность. Они отвозят Юци, всю дорогу болтающую о всякой чепухе, до общежития, и, несмотря на её беззаботность, кажущуюся неуместной, Минхо и Минни отвлекаются на единственный источник радости и утешения, который имеют эти непродолжительные несколько минут.       Но как только преодолевают порог супермаркета, подъемная энергия Юци рассеивается, и ими овладевает преступная нерасторопность: Минхо подолгу разглядывает этикетки только завезённого на прилавки кошачьего корма, вчитываясь в мелкий шрифт, а Минни петляет между стеллажами в отделе с фруктами и овощами, с особой скрупулёзностью подбирая более спелые.       В аптеку они тоже заходят вдвоём, терпеливо и молча стоят в очереди, а затем по переменке говорят фармацевту, взирающему на них с растерянностью, список необходимых лекарств, ссылаясь на рецепт, выданный господином Паком — лечащим врачём их матери. Пакет с медикаментами оттягивает руку сильнее, чем с продуктами, хотя значительно уступает ему в весе.       Разговор о приехавшем из Ансана дяде, начатый на подъезде к дому, высекает искру спонтанного смеха. Они делятся тем, как неловко он шутит, но так старается, что всё равно становится смешно, как ласково относится к их котам и бережно — к маме, редко встающей с постели, как старшие брат и сестра успевают пререкаться, вызывая и у Минни, и у Минхо щемящее чувство узнавания.       А потом, когда Минхо останавливает машину, но они не спешат выходить, Минни говорит это:       — У вас с Хёнджином всё хорошо?       И в голове Минхо пустеет. Перестаёт урчать мотор. Кошка-болванчик на приборной панеле ещё качает головой, неумолимо замедляясь, как и покидающая его тело лёгкость.       — С чего ты взяла, что нет?       — Вас почти не видно вместе, — Минни отстёгивает ремень, позволяя ему бесшумно выскользнуть из рук, и кладёт голову на плечо Минхо, — а раньше не отлипали друг от друга.       Минхо не находится с более креативным ответом.       — У нас всё нормально, — и решает задать свой, отчего-то не дающий ему покоя. — Что он тебе сказал, пока мы с Сынмином были на балконе?       — То же самое, что и ты. Не дословно, но суть та же. Честно, — Минни виновато чешет висок, — не думала, что он меня отчитает. Хёнджин создаёт впечатление самого мягкого человека, которого я знаю. После тебя, разумеется.       — Эй, я не мягкий!       — Не бойся, я никому об этом не расскажу.       С нарастающим страхом Минхо смотрит в разглаживающееся от облаков небо, а затем по инерции на окна их дома, залитые жёлтым светом. Этот цвет больше не ассоциируется с теплом, и его туда, домой, стыдно признаться, не тянет. Напротив, хочется уменьшиться и исчезнуть или увеличиться в размерах, чтобы туда не влезть. Жёлтый на истончившейся коже самого дорогого для него человека ложится одним болезненно-нездоровым мазком, заставляющим шевелиться за рёбрами глухое отчаяние.       За шторами не мелькают силуэты мамы или дяди, зато на подоконник запрыгивает Суни, уставший от кошачьей коммуникации с остальными. Почему-то именно в этот момент становится так легко вообразить, что всё отлично. Покрепче притянуть к себе мысленно молящуюся об одном-единственном сестру, прикрыть дрожащие веки и представить, будто им меньше пяти, а мама — самое храброе существо в их парадигме мира, которому не страшны ни болезни, ни невзгоды.       По улице, затерявшейся среди прочих, себе подобных, плавно проезжает соседская машина, выхватывая их светом фар, как притаившихся преступников. Они с Минни крупно вздрагивают и стыдливо выбираются из остывающего салона, прихватывая шуршащие пакеты.       В коридоре, тесном для четверых взрослых, двое из которых себя таковыми не ощущают, и трёх котов, которые порой причисляют себя к прямым потомкам египетских королевских, душно и навязчиво пахнет лекарствами, соскребая с лица Минхо налёт наспех сколоченной уверенности.       До боли узнаваемо скрипит дверная петля, следом слышатся слабые шаги, каждый из которых требует от этой женщины, неимоверной силы. К ним примешивается мягкий перебор восьми любопытных лап. Суни из принципа не показывает носа, прячась за плотной шторкой на кухне. Бессмысленная, но удерживающая на плаву болтовня дяди заполняет пространство, разгоняя страх по углам.       Минни неосознанно цепляется пальцем за указательный палец Минхо, а затем, натянув на губы самую широкую улыбку, подрагивающую в уголках, спешит сжать удивлённую маму в осторожных объятьях.       На неозвученный вопрос старших Минхо лишь устало мотает головой, заверяя, что всё в порядке, а сам хочет вывернуться из-под их встревоженного взгляда, из-под пропитанной безысходностью ловушки.       Минхо дома, но его не покидает ощущение, что он всё ещё часть конструкции под куполом из стекла, где тихо, пусто и холодно.       И почти нет надежды.

* * *

      — Такая милая кофта, — слабое движение на его спине заставляет Минхо замереть с мокрыми по локоть руками над кухонной раковиной, — кто подарил её тебе, дорогуша?       Мама и раньше передвигалась бесшумно, Минхо тоже этим грешит — Минни, привыкшая шоркать тапочками, вечно на них ворчит, когда они подкрадываются к ней со спины, — но сейчас он пугается до чёртиков. Потому что она не должна быть здесь, он оставлял её в спальной комнате, залитой естественным светом, под пристальным присмотром Дори.       Наспех вытерев руки, Минхо подхватывает её под локти и помогает сесть за стол. Он почти не чувствует её веса, только острые кости, впивающиеся в его кожу. Поправляя съехавший с её головы платок, он отвечает, сверкая улыбкой:       — Мой… — и замолкает, спотыкаясь о поблекшее воспоминание, — друг.       Чанбин вручил ему красиво завёрнутый свёрток поздним вечером в день его рождения, застенчиво почёсывая затылок, потому что не мог подобрать слов. Сколько бы Минхо ни пытался разглядеть в его лице причины такого странного поведения, результата не достиг. Ответ ему помогла отыскать Соён, бодро выскочившая из-за крепко плеча Чанбина. Умостив на нём свой подбородок, она отрапортовала:       — Это подарок от Хёнджина. Он заходил недавно, но не смог задержаться, — после чего хихикнула, и весь её тиранический вид рассеялся, — вот что требовалось сказать, Чанбин, а то посмотри, Минхо подумал, что это от тебя. После того вашего поцелуя он всё ждёт, что ты позовёшь его под венец.       — Соён! — хором зашипели они, пунцовея щеками. Благо на кухне уже почти никого не было, и их не слышали.       — А что?! Это ведь факт!       — Мы были пьяными! — мученически простонал Чанбин, небрежно впечатав подарок в грудь Минхо.       Он не дождался своей очереди внести парочку оправданий насчёт их поцелуя с Чанбином, который действительно случился по пьяни на дне рождения Чана, и вроде как попадал в разряд «Несчитово», потому что делался он на слабо и на дрожащую камеру Джисона, а видели его полтора землекопа, если делить точное количество свидетелей на шесть. Заливистый хохот Хёнджина, из-за которого и начался спор, ещё долго преследовал Минхо. Может, по тому, что в тот вечер — это всё, чем он мог довольствоваться.       Он скрылся в зоне отдыха, пока в его спину летели и ехидные шутки Соён, и мольбы Чанбина вернуться и впрячься за их поруганную честь, и распаковал красиво переливающийся свёрток. Внутри оказалась утеплённая толстовка с изображением маленьких кошек, и она мигом уничтожила прежних конкурентов в его топе любимых вещей, которые он носил не снимая, невзирая на обстоятельства. Ни записки, ни открытки к подарку подвязано не было, и Минхо понимал, что максимум, что мог получить, если бы они были, это: «Повзрослей, придурок».       Нецензурных версий потенциального сопроводительного письма было куда больше, но терзало другое — почему Хёнджин не вручил ему подарок сам? Действительно так спешил? Или продолжал его наказывать, избегая прямых взаимодействий?       — О, — она ломко улыбается, — тот милый мальчик Сону с твоей работы? Очень хорошенький.       — Нет, это не он, мам, — Минхо садится напротив неё, разглядывая в тёплом свете кухонной лампы, и запинывает посетившее желание всё ей рассказать в дальний угол. Вместо этого он кладёт свою руку поверх её и ласково гладит пальцы.       — Кто же тогда?       — Это важно?       — Важно, потому что упоминание этого друга заставило тебя смутиться. Давай, дорогуша, расскажи мне, кто он, пока не пришли эти две болтливые сороки.       Минхо смеётся и укладывается щекой на свою вторую руку, смотря на неё снизу вверх. Это самая красивая и сильная женщина, которую он знает. Ему на каком-то физическом уровне больно наблюдать за тем, как она угасает.       — Его зовут Хван Хёнджин. Он — один из лучших друзей Джисона.       — Получается, младше тебя?       — Ага.       — Какой он?       — Мам, — недоверчиво хмурится Минхо.       — Ну, а что? Я просто спросила. Ты же мне никогда ничего не рассказываешь, пока из тебя клещами не вытянешь, — театрально вздыхает она. — Сколько молчал про Хару, а?       — Хёнджин… — щёки разгораются, когда он снова произносит его имя, — творческий, он пишет картины, и умудряется учиться на архитектурном. Я помогал ему с японским, поэтому… он усердный, когда хорошо замотивирован, и абсолютный дурак в остальное время. Но… в хорошем смысле, понимаешь?       Она улыбается, так мягко и счастливо, что Минхо поспешно выпрямляется, осторожно высвободив руку из её пальцев.       — Кажется, понимаю. И так хорошо тебя знает. Вон, какую вещь подарил, ты же вечно мёрзнешь и с ума сходишь из-за кошек.       Минхо не говорит: «Да, Хёнджин невероятный, а я сильно его обидел, мам. Сказал вещи, которые не имел в виду, и вынудил его избегать меня», потому что горло будто бы сужается, сердце стучит одновременно во всём теле, пальцы соскальзывают со столешницы.       — Мам, мне… — хлопает входная дверь, Минни кричит на всю квартиру, что они с дядей вернулись с рынка, и момент безнадёжно упущен.       … страшно, что Хёнджин увидит его таким, каким Минхо является на самом деле — тем человеком, которого любили, но бросили, и тоже разочаруется. Найдёт червоточину, которую создал Хару, и зацепится за неё. Поймёт, что Минхо — не тот парень, который ему нужен, и он просто теряет с ним время.       Много думая об этом на протяжении последующих нескольких дней, Минхо пишет Сону и спрашивает, может ли он приехать к нему, чтобы поговорить. Он настраивается на грядущий диалог, постоянно прокручивая его в голове, и всё равно остаётся недовольным тем, что получается. Потрошить себя на глазах у другого человека, с которым ты был не до конца честен, та ещё пытка. Он знает, что едет к Сону, чтобы причинить ему боль, но и поставить окончательную точку тоже.       Испытывал ли Хару примерно те же чувства, проделывая что-то подобное с самим Минхо? Об этом думать совсем не хочется. Ведь получается, что они мало чем отличаются друг от друга.       Спустя полчаса они пьют чай на кухне в студии Сону на другом конце города, и Сону, обхватив пальцами кружку с зелёным чаем, смотрит на него из-под ресниц. Доверчиво и кокетливо. Его домашняя футболка сползает с плеча, оголяя ключицу.       — Так о чём ты хотел поговорить, хён?       Минхо цепляется за свою, специально для него купленную, и подавляет порыв поправить его съехавший ворот. В квартире едва ли тепло, центральное отопление работает на самом нечестном слове, но Сону это как будто бы не смущает. Он разгуливает по комнате в футболке и шортах, и всё, что Минхо может оценить, это прикольный принт на них.       В этом вся проблема.       — Нам нужно расстаться.       — О, вау! Вот так в лоб, да? — плоский смех Сону разлетается по кухне, сбивая со структурированного монолога, который Минхо успел заготовить, пока ехал к нему. — Почему? Из-за твоей мамы? Ты говорил, она идёт на поправку. Это не так?       — Нет, нет, не из-за неё, — Минхо ставит кружку на стол с характерным стуком, из-за чего они оба морщатся. — С ней всё хорошо. Я не хочу, чтобы ты терял со мной время. Мне хорошо с тобой, я уверен, что тебе со мной тоже. Ты искренний, ты красивый, ты замечательный, Сону. Но…       — Но это не то, — с паузой уточняет он, — чего ты хочешь?       — Да. Прости. Я не смогу ответить тебе тем же. Мне жаль, что я запутал тебя. Я долго сомневался в том, нужны ли мне новые отношения, но, скажу честно, я хотел попробовать.       Повисает пауза. Минхо вспоминает то, как на это решился — спустя почти полтора месяца после возвращения из Пусана, поддавшись идиотскому импульсу, запущенному в его мозге Хёнджином, когда тот опоздал на вечеринку по случаю дня рождения Феликса и Джисона из-за свидания с Хисыном. Младшие обсуждали это весь вечер, из-за чего Минхо молча уехал раньше всех, набрехав Чану, что ему срочно нужно подменить Чанбина в ресторане. Тот с заминкой кивнул, но как будто не особо поверил в его наспех сочиненную ложь.       Справедливости ради, отношения с Сону были отличными. Они пошли ему на пользу, особенно его самооценке и обострившейся потребности выбираться раз в неделю куда-то, кроме работы и учёбы. Они ходили во столько разных мест, провели пару замечательных свиданий, обсудили всех их коллег, но… Минхо так и не смог до конца ему открыться. Бывало, что он замолкал на середине диалога, отвечал односложно или просто кивал, редко проявлял какие-то сильные эмоции и… наверное, совсем облажался с представлением Сону о том, каково это — встречаться с Ли Минхо.       — Ну, могло быть хуже, — устало потерев переносицу, говорит Сону. — Я думал, ты начнёшь говорить что-то про «Дело не в тебе, а во мне…» и всю эту прочую чепуху…       Минхо нервно дёргает уголком губ. Это именно то, что он планировал сказать, пока не понял, как по-уёбски звучал. Но ведь это правда. В каком-то смысле Минхо всё же использовал его симпатию в угоду своей выгоды. Вот только ничего, кроме отвращения к самому себе, не получил.       — ... тогда бы я, думаю, ударил тебя. Спасибо, что этого не сказал, а теперь… выметайся.       Сону встаёт, отодвигая свой стул ногами, шумно и неспокойно.       — Что?..       — Выметайся, говорю, — он хлопает ладонями по столу, заставляя Минхо недостойно вздрогнуть и поспешно проследовать в коридор под нарастающую тираду. — Я злюсь на тебя! Я потратил столько времени на то, что не работало, хён. Это обидно и больно, знаешь ли. Ты мне, правда, очень нравился. Я верил в то, что у нас мог бы быть шанс. Но потом…       Минхо склоняется, чтобы надеть обувь и спрятать пылающее лицо. Сону складывает руки на груди и смотрит сверху вниз, малость надменно, всезнающе.       — ... я понял, что моя единственная проблема в том, что я — не он.       Ложка для обуви больно стёсывает кожу на пятке. Минхо надевает кроссовок и делает вид, что не давится скулящим вздохом. Выпрямившись, он с достоинством принимает щиплющий кожу взгляд Сону.       Минхо чувствует запоздалый эффект и внутренне холодеет. Он воспользовался чувствами Сону, потому что хотел доказать что-то Хёнджину, взявшему его на слабо.       Это не делает его лучше Хару, это ставит их в один ряд. Неужели подобное расставание, оставляющее за собой пепелище, вынуждает людей порождать механизм причинения боли следующему партнёру как своего рода акт отомщения предыдущему? Тогда до каких пор Минхо продолжит так делать, перестав различать размытые границы? Не проще ли тогда совсем отказаться от отношений в общеизвестном их виде, пока он не разберётся с бардаком в собственной голове?

* * *

      Поездка на горнолыжную базу в Кёнгидо, из года в год не очень грамотно маскирующаяся под студенческую конференцию, не вписывается в планы Минхо. Он ездит туда ежегодно из-за просьб преподавателей со своей кафедры и поддержания каких-никаких связей со студентами постарше, чтобы иметь в своём арсенале контакты возможных работодателей в будущем. К этому его приучил Хару, и, даже если его давно не было рядом, привычки остались.       Но в этот раз Минхо планирует проводить время с матерью, выходить на ночные смены в ресторан и параллельно писать диплом. На всё остальное попросту не остаётся ни времени, ни сил.       Но дядя, услышавший их с Минни приглушённый диалог об этой самой конференции, под конец месяца выпинывает их из квартиры под благовидным предлогом проветриться. Они долго и упрямо спорят с ним, настаивая на том, что их присутствие необходимо, пока в шумную дискуссию не вмешивается мама, метнувшая ложку в прикрытую дверь, чтобы привлечь их внимание.       Минхо, играющий бровями, смеётся и, склонившись к уху сестры, сообщает: «Ты этим всё-таки в неё», на что Минни спихивает его с дивана на пол и награждается разочарованным мявком от Дуни, который сполз на пол вслед за ним, потому что пригрелся на пледе.       — Что за балаган устроили?! — кричит она из комнаты. — Быстро собрали вещи, и чтобы все выходные ноги вашей дома не было! Сидят со стариками, у вас, что, своей собственной жизни нет?!       Конференция традиционно организовывается аспирантами и студентами-активистами, которыми в этом году назначают Сану и Феликса. Минхо где-то с минуту смеётся с перекошенного лица Чана, узнавшего об этом, и шутит что-то про его сны при температуре под сорок градусов.       Они добираются до другой провинции несколько часов на огромном автобусе, в котором Минхо, отрубившись, как только его голова отыскала удобное положение, умудряется спать в условиях гулкого обсуждения собравшихся студентов. Они говорят о предстоящей сессии, о преподавателях, о каникулах, о приближающемся выпуске, о планах на жизнь, и Минхо почему-то не может отыскать в этом себя. Его горизонт планирования значительно уменьшился, напоминая ушко булавки. Такие вещи перестали его заботить, вся важность сконцентрировалось на одном — семье.       Где-то в промежутке между двумя населёнными пунктами, отделёнными друг от друга серыми рисовыми полями, Минхо вытягивается, чтобы размять затёкшую спину. Сонно проморгавшись, он невольно стреляет по красной макушке, виднеющейся между сиденьями через три ряда от них с Чаном. Из-за его роста голова Хёнджина хорошо видна где-то на треть. Он всю дорогу разговаривает о чём-то с Хисыном и другими людьми из танцевальной группы, периодически взрываясь хохотом, когда появляется в пространстве между их сиденьями.       Кажется, он хорошо с ними сдружился.       — Минхо-я, не скрипи зубами, — бормочет Чан, чья голова беспокойно мотыляется из стороны в сторону на каждом ухабе, а висок утыкается в его плечо, — я же спать пытаюсь.       На самой конференции, кажется никому особо ненужной, потому что есть столько мероприятий, ожидающих за пределами выделенного для них зала, Минхо успевает забыться. В какой-то момент он обнаруживает себя помогающим зашивающимся Сане и Феликсу. Работа не пыльная, жаловаться особо не на что: он разбирается с подключением компьютера и выведением презентаций на экран, за что его благодарят в суматохе других организаторских дел.       Мимо шустро пробегает несколько аспирантов, младшие курсы, очагово сбившиеся в группки, лихорадочно пробегаются глазами по материалу и с треском сжимают пластиковые бутылки с водой из-за нервов. Улыбнувшись, Минхо вспоминает себя и своё первое выступление. Тогда он чуть не вывернул Чану руку, которую тот протянул, чтобы Минхо использовал её как антистрессовую игрушку.       Он выступает со своей статьёй беспроблемно: спокойно и сдержанно объясняет основные моменты, смотря то на преподавателей, то на парочку невольных слушателей. Из знакомых лиц здесь только Чан и Сана, успевающие обсуждать что-то своё, сидя на соседних местах, и это странным образом заземляет несвойственную ему дрожь.       Где-то на середине выступления, когда в горле начинает неприятно першить, а слайд послушно перелистывается на следующий, в аудиторию прокрадывается запыхавшийся Хёнджин. Не снявший куртки и краснощёкий, он осторожно садится на ближайший стул, видимо только недавно вернувшийся со сноубордистской трассы. Минхо видел его, Джисона, Сынмина и Хисына, уходящими туда несколькими часами ранее. Минни канючила Чана пойти с ней и составить компанию, на что тот непреклонно мотал головой, демонстрируя успехи в проговоривании своего «нет» людям. Обычно же он был безотказен. Минхо вот отказать с присутствием на выступлении так и не смог.       Воздух здесь становится удушливее, с загривка стекает капля пота, прячась за воротником свитера. Минхо перелистывает распечатку, толком в неё не вглядываясь, но держа под рукой на всякий случай. Когда он поднимает глаза, они с Хёнджином пересекаются взглядами, потому что в этот момент, длящийся не больше секунды, он единственный, кто смотрит на него. И в зале, полном важных людей, в месте, где Минхо необходимо оставаться собранным и сосредоточенным, Хёнджин нагло показывает ему язык.       — Применение данной модели… — Минхо со смешком выдыхает прямо в микрофон и, придержав дурацкую улыбку, шепчет переглядывающимся студентам и профессорам, — прошу прощения, в горле что-то першит. И так, на чём я остановился? Ах, да…       На его лоб приземляется мокрая рюмка с прозрачной жидкостью, заставив перестать предаваться воспоминаниям целого дня активностей не по профилю. Недавно Минхо вернулся с лыжной тропы, и его ноги гудели, будто он отработал полноценную смену.       Раздувающиеся крылья носа улавливают терпкий запах, который не спутать ни с чем другим. Желудок интуитивно сжимается, подкатывая к горлу желчь — поесть не удалось, хотя и Чан, и Минни периодически оказывались у его рта с закусками, которые нахально пытались запихнуть внутрь без его ведома.       — Расслабься, зубрила, — удерживая рюмку на его лбу, над ним нависает Сана, — официальная часть мероприятия уже давно прошла. Выпей с нуной, будь хорошим мальчиком.       — Не стану, — фыркает он, отмахиваясь, Сана, наплевав на приличие, перемахивает через спинку дивана и сползает вниз, нагло заграбастав себе его личное пространство, — и ты это знаешь. Убери. Снова украдёшь у меня какой-нибудь секрет и познакомишь со своим другом, который впоследствии меня бросит. Спасибо, я пас.       — Скучный Ли Минхо, — резюмирует она и залпом выпивает её содержимое, даже не поморщившись. Её голова, объятая каскадом свежеокрашенных в рыжий волос, озирается в попытке выхватить новую жертву, желательно очень отзывчивую и имеющую парочку секретиков. — Может, младшенькие не будут против повеселиться.       — Не спаивай второкурсников, — ворчит Минхо.       — Хорошо, международников не трону, — она подмигивает ему, словно закрепляя клятву, — но архитекторов не обещаю. Слишком уже невинно они выглядят.       В холле на первом этаже разносятся ритмичные басы, проникающие во всё его тело, но не отыскивающие привычного желания им подыграть, хотя левая нога предательски отбивает ритм в такт. За импровизированным диджейским пультом крутится Джисон — очевидно пьяный, открытый и шумно что-то обсуждающий с липнущим к нему Феликсом.       Минхо вытягивает шею и моргает пару раз. Больше зацепиться не за кого. Хёнджин и Хисын снова ушли кататься, вроде бы на трассу для профессионалов, но прежде устроили целое представление: танцевали в центре танцпола и притягивал взгляды окружающих. Минхо увидел их, замерев в толпе, когда разыскивал Чана.       Хисын, притеревшись к Хёнджину сзади, покачивался вслед за ним, зеркаля его плавные движения, стекал длинными пальцами по изогнутой линии его тела. Хёнджин откинул голову назад, оголив мокрую шею, и улыбался, захваченный ощущениями, в свете десятка перемигивающихся ламп.       Минхо залпом опустошает первый подвернувшийся стакан и поднимается, чтобы уйти. Это оказывается какой-то дико приторный коктейль, от которого сводит зубы.       — Передумал? — лукаво усмехается Сана.       — Не дождёшься.       — Кстати, Хару о тебе спрашивал, — бросает она в спину, и Минхо останавливается. — Вообще-то регулярно это делает. Ему не всё равно.       Это совсем не к стати, и это абсолютно его не интересует. Дела давно минувших дней.       — Передай ему, что мне — всё равно.       У него нет никаких претензий к Сане, но каждый раз когда о ней заходит речь рядом с Чаном, Минхо не может перестать напоминать себе обиженного (не)равнодушием ребёнка. Может, дело не в самой Сане, а в том, чьим другом она по-прежнему является.       — Скажи своей бывшей, чтобы не спаивала малолеток. У неё какой-то, — Минхо захлопывает дверцу шкафа, куда вешает куртку, — незакрытый гештальт или что? Почему никак не закроется?       — Прекрати называть её моей бывшей, — Чан вытягивает шею и хрустит позвонками. Монитор его ноутбука, взятый на отдых по абсолютной work-freak причине, гаснет, — столько лет уже прошло. Мне иногда кажется, что это ты по ней скучаешь.       — Ещё чего, — Минхо открывает маленький холодильник, но внутри только несколько бутылок с негазированной водой, весь алкоголь внизу вместе с людьми, которых он предпочёл бы не видеть. — Почему сидишь взаперти? Даже сюда ничего не притащил! С каких пор ты пропускаешь попойки вроде этой?       — Хотел закончить проект, — Чан не встаёт из-за стола, выудив из кармана брюк телефон, и меняет одно устройство на другое. Вот она, плата за отношения с парнем на два года младше него.       — Всю работу не переработаешь, Чан-а. Иди расслабься. А то Феликса подцепит какой-нибудь молодой безработный, и всё, он по прощается со старым трудоголиком вроде тебя. Сам же придёшь ко мне плакаться в жилетку.       — Эй! Побольше веры в наши отношения, пожалуйста!       Минхо смеётся, вскидывая руки. Это всего лишь шутка. Эти две прилипалы вряд ли когда-то расстанутся, слишком уж крепко сплелись. Он переводит незаинтересованный взгляд на свой телефон, загорающийся из-за нескончаемого потока приходящих сообщений. Среди них нет сообщений от дяди, а значит, можно закрыть глаза и не думать ни о чём плохом и тревожном.       — О, кажется, что-то случилось, — но плохое и тревожное всегда где-то рядом, в подтверждение этого гремят слова Чана, когда он читает чат со своего телефона. — Блять, кто-то на склоне не справился с управлением. Слетел со сноуборда. Минхо… а ты Хёнджина давно видел?       — Недавно. Полчаса назад, наверное, а что?       Чан кидает на него быстрый взгляд и поджимает губы. Минхо молча разблокирует свой телефон, по диагонали прочитав пришедшие сообщения.       На секунду или на две в глазах темнеет. Как будто кто-то балуется и решает выключить свет, так несмешно подшутив. Такое бывает, когда Минхо перегибает с использованием линз, умудряясь носить их в течение двадцати часов. Изнутри доносится какой-то странный звук — гулкий и грохочащий, нарастающий. Минхо тянется смахнуть приложение, чтобы оно не било по расфокуссированному зрению, но не может пошевелить пальцем. Точнее он шевелится, но как-то активно, словно Минхо вынырнул из ледяного озера и стоит на морозе. Дрожь просачивается слишком глубоко.       Комната вращается, рассыпаясь на пиксели. Чужие слова, запустившие реакции как костяшки домино, сливаются воедино и движутся по кругу, пока к горлу не подкатывает желчь. «Разве Хисын и Хёнджин не туда ушли недавно?» «Я вроде слышал, что там опасная трасса. Преподы же ещё утром просили туда не лезть» «Я видела их выходящими!! Кажется, они, правда, там» «Кто-то уже туда добрался? Может сказать точно?!!»       — Минхо! — удар расцветает на его правой щеке, стабилизируя картинку, в которой подбежавший к нему Чан с тревогой всматривается в его побелевшее лицо. — Слышишь меня? Скажи что-нибудь. Ты хватал воздух и вообще ничего не соображал. Минхо?!       — Я тут, — выдавливает из себя Минхо. На глаза наворачивается влага, лёгкие нехотя расширяются, впуская позабытый кислород. На руках тяжёлой хваткой лежат пальцы Чана, вцепившиеся в его кожу ногтями, чтобы привести в чувства. — Я здесь, Чан. Что это?.. Паническая атака? У меня её сроду не было.       — Тише, тише, — Чан переползает на кровать, осматривая его с ног до головы, — ты только дыши, ладно? Пиздец, я перепугался. Ты как?       — Хёнджин?.. — при мысли о нём сердце снова сжимается, крепко и болезненно, в боязни отпустить. Словно он не делал всё, чтобы добиться прямо противоположного. Ведь именно так Минхо казалось, что он спасётся, окажется в безопасности от повторения ситуации с Хару.       Ведь отпустить что-то на своих условиях, через призму иллюзорного контроля, не так больно, как лишиться этого в одночасье, без предупреждения и заблаговременной подготовки, верно?       Верно?..       — Всё в порядке, — спешит заверить его Чан. — В чате написали, что это не наши, а другие отдыхающие. Там вроде парамедики уже приехали. Всё в порядке. И Феликс написал, что Хёнджин с ним.       — Хорошо, хорошо.       — Минхо, — голос Чана крепчает, прорываясь сквозь толщу воды, забившейся в ухо, — он в безопасности, слышишь? С ним ничего не случилось.       — Я понял, зачем ты снова это говоришь?       — У тебя руки дрожат.       Минхо стискивает их в кулаки, вжимая ногти в кожу. Не помогает. Грудная клетка продолжает ходить ходуном, а каждая мышца подрагивать как под высоковольтным напряжением. Слабое успокоение сворачивается в груди, когда он осушает половину бутылки с водой, заботливо принесённой ему Чаном.       — Я не хотел в это лезть, но если сейчас не спрошу, ты потом ты тупо не позволишь. Что происходит? Что-то случилось между вами двумя в Пусане? — опасливо уточняет Чан, убирая руку с его колена, и прислоняется спиной к стене. — После него вас будто подменили.       Минхо помнит, как Чан донимал его расспросами, когда Хёнджин не явился на парный японский один раз, три раза, семь; как, пока они готовили ужин поздним вечером на их кухне, вдруг вытягивал шею и, доверчиво глядя в глаза, спрашивал: «А Хёнджин-и придёт на вечер кино завтра?», на что Минхо пожимал плечами и просил его написать в общий чат, а не задавать вопросы не по адресу; как тоскливо нажимал на кнопки кофемашины и делал кофе Минхо, когда тот совсем переставал походить на человека из-за неослабевающей тревожности.       Их бедный ребёнок развода.       — Да, — вспотевший Минхо впрочем не спешит снимать свитер, но голову склоняет, как перед грядущей казнью с использованием гильотины, — это была дурацкая игра. Рассуждали о чужой совместимости.       — Не совсем понимаю. Что это значит?       — Ну, — Минхо утирает рукавом висок, стирая скользящий по нему пот, — кто из наших знакомых мог бы встречаться… в теории.       Чан согласно мычит, наконец понявший, и смотрит с мягким терпением, и почему-то из-под его взгляда Минхо не хочется вывернуться. Возможно, потому что Чан видел его в каждом худшем состоянии, как и кассир в магазине неподалёку от дома.       — Сначала всё было безобидно, а потом, — Минхо зажмуривается, вспоминая, как это было, — я смолол такую хуйню, Чан-а, ты бы слышал меня.       — Что ты сказал?       — Он спросил про нас. Про меня и его.       — И что ты ответил?       Минхо стукается затылком о стену. Боль расходится одной оглушающей волной вдоль темечка. Его молчание показательно.       — Что? Только не говори, что несовместимы…       Минхо кивает.       — Ты совсем еблан, Ли Минхо?? — вскидывается Чан, из-за чего кровать издаёт длинный противный звук. — Кто, блять, так людям отвечает?! Тем более, близким?!       — Я запаниковал! Ты его видел вообще этим летом? Там пиздец, — Минхо гневно выдыхает, открывая глаза, — он в целом… Он…       Он осекается. Лицо Чана расплывается в отвратительно широкой улыбке, на его щеках проступают две ямочки, на которые ведётся пол-университета, и только двоим из них удаётся урвать джекпот.       — Минхо-я, — нараспев растягивает Чан, расползаясь заговорческими глазами-полумесяцами, а своими большими ручищами хватает его за талию, притягивая к себе, — гипотетическая ситуация. Если бы выпил текилу Саны, и в игре «Поцеловать, трахнуть, убить»…       — Уймись! — Минхо взбрыкивается, разом ощущая всё — удушливое положение, скомканное одеяло, нехватку кислорода и свой стремительно уменьшающийся мозг. Это же надо было додуматься ляпнуть Чану такое, он же ему проходу теперь не даст, будет вечность гундеть на ухо со скандалами, интригами и расследованиями по горячим следам. — Мне надо подышать.       — Почему? Потому что Хван Хёнджин вне игры? Ответь, Минхо!

* * *

      В его оправдание он дышит. Примерно первые пять минут. В духоте движущихся на танцполе тел, прорываясь сквозь них, чтобы выбраться наружу, на холод. Он даже не намеревается оказываться вовлечённым в эту стычку. Но чужой пьяный голос затрагивает Хёнджина — его незаживающее — и глаза в мгновение ока оказываются густо замутнены.       — Айгу, Хван Хёнджин такая дешёвка. Только слепой не заметит, как он Хисыну в рот заглядывает. Нет, серьёзно, вы так не думаете?       После расставания с Хару, вмиг ставшего достоянием общественности, Минхо быстро разуверился в человеческой праведности. Люди любили говорить гадости за спиной, любезно улыбаясь в лицо. В СНУ такое любили особенно, но всё это, направленное на него, никогда особо не трогало. Минхо мог злиться, мог изливать душу Чану, не стесняясь в выражениях, но он никогда не переводил неприязнь в физическое насилие.       За линзами, по ощущениям, лопается сетка капилляров, делая его похожим на бешеного. Сынмин, налетающий на свалившегося со стула студента с кулаками, ввязывается в неприятности первым, а Минхо не может остаться в стороне. Наверное, бешенством его всё-таки заразили. Ведь «мы — это то, с кем мы дружим», да?       — Ты вообще с катушек слетел?! Какого хера ты творишь?!       Волна боли, прокатывающаяся от виска до виска, усиливается. Минхо сжимает губы, сдерживая болезненный стон, и с нажимом приоткрывает глаза. Минни в ярости ходит из стороны в сторону. Она не надела шапку, пряди её волос вылезли из-под шарфа, и сестра похожа на размытый ураган колючек. Или сюрикенов. Это под каким углом посмотреть.       — Минни… — хочется напомнить про возраст, про вежливость и про то, что ему вообще-то пиздецки больно тупо оставлять глаза открытыми, но она и не намерена прекратить его распекать…       Как-то так они меняются местами, и Минхо не знает, хорошо ли это. Его давно так не отчитывали. С одной стороны, за дело, язык он мог и придержать за зубами. С другой, если бы ситуация повторилась, он уже знал её исход. Ничего бы не поменялось.       — Тебе, что, снова тринадцать?       — Причём здесь… — измождённо и крайне слабо вставляет он.       — Заступничество это благородно, не спорю, — Минни фыркает, разворачиваясь на пятках. Медовый свет фонаря растекается по её раскрасневшемуся лицу, но она всё ещё холодная и жёсткая, как кирпичная кладка на морозе. — Но ты когда-нибудь начнёшь делать себя своим приоритетом? Дисциплинарное взыскание, Минхо! Ты можешь попрощаться с магой! Тебя спасёт только чудо и уже имеющаяся репутация. И твои преподы уж точно не знают, кто этот Ли Минхо такой. Теперь ты…       Минни оборачивается, снег под подошвой её ботинок хрустит, словно ломаются чьи-то позвонки. Прижимающий ком снега к скуле, Сынмин смотрит на Минни так, будто она — единственный источник света посреди темноты, и Минхо становится неуютно, а ещё тоскливо где-то глубоко внутри.       — ... ладно он, что с Минхо взять, мозг периодически вырубается. Но что не так с тобой, Ким Сынмин?! Чем ты думал?! Тебе, что, мало ситуации с Сухёком? Он и так обозлён, а теперь вы двое избиваете его друга. Это не закончится хорошо.       — Я защищал своих друзей. Знаешь, нуна, — Сынмин встаёт, возвышается над Минни и смеётся ей в лицо. Минхо хочет отползти, скатиться со склона, даже если в результате окажется у подножья обрыва, искалеченный и не дышащий, — я так усердно старался произвести на тебя впечатление. Из кожи вон лез, лишь бы ты меня заметила. Но всё больше я склоняюсь к мысли, что ты никогда не увидишь во мне ничего хорошего, как бы я ни старался. Ты всегда ждёшь от меня подвоха. А я даже не понимаю, чем я это заслужил.       Больше Сынмин не говорит, прерывисто дыша, а затем уходит, медленно растворяясь в темноте построек. Минни обессиленно валится рядом с Минхо на толстое бревно, стилизованное под лавку, и они долго и неловко молчат. Звук музыки не доносится — неофициальная вечеринка официально завершена. И Минхо с Сынмином успели прослыть на ней обломщиками кайфа.       Преподавательский состав действительно плохо знает своих студентов. Через полчаса, когда стихнет поднятая ими буча, вечеринка снова продолжится.       — Тебе иногда не кажется, что… — Минни говорит тихо и неуверенно, теребя свои перчатки, — что у нас не получается построить какие-то нормальные отношения с людьми, потому что мы не видели, как это работает в семье? Мама ведь растила нас одна.       — Не знаю. Так я об этом не думал. Ты считаешь, — он проводит языком по нижнему ряду зубов и сглатывает слюну с металлическим привкусом, — мы безнадёжны?       — Даже не совсем мы, а я, оппа, — вздыхает Минни, запрокинув голову. Небо усеяно мелкими звёздами, разбросанными плотными скоплениями. Не сосчитать. Зато количество проигранных партий в игре на любовь считается точно и прекрасно. — У вас с Хару были хорошие отношения. У меня же… ничего не получается. Может, я не создана для этого?.. ну, чтобы меня любили?..       Бам. Может, где-то всё-таки сходит лавина. В его груди, например.       — Ну, не знаю. Я бы никогда не посмотрел на человека влюблённо, если бы прежде он швырял в меня посуду, — он хмыкает, приобнимая её за плечо. — Сынмин же смотрит на тебя так.       Щёки Минни краснеют сильнее прежнего. Она зачем-то сообщает:       — Он младше меня.       — Всего на год, — парирует он убеждённо. — Дольше проживёт.       — Минхо!       — Ну а что такого? Он тебе нравится?       Минни отпихивает его, толкнув кулаком в грудь. Это семейное. Бей, замри или беги, если речь заходит о чувствах. Мама обычно бьёт, насколько он знает из её рассказов, Минхо и Минни меняются местами — то замирают, то бегут.       — Брось, мы же одинаково себя ведём, если нам кто-то нравится.       — И как же? — сложив руки на груди, она демонстративно отворачивается.       — Боимся всё испортить и делаем всё, чтобы всё испортить, — Минхо на пробу пихает её плечом. Если не потащит на ближайший склон и не столкнёт оттуда, это решаемо. Это их секретный код. Эмоционально незрелый. — А насчёт любви… Чуши не неси. Иди сюда, злодейка. Как ты там мне говорила? Кто-нибудь останется просто так. На крайний случай, останусь я.

* * *

      Ноги подозрительно быстро находят дорогу к Сане. Когда Минхо подлетает к столу, за которым она сидит с Миён и третьей, незнакомой Минхо девушкой, он награждается смятением разной степени выдержки. Самой нетерпеливой ожидаемо оказывается Сана, внезапно спрашивающая его мягким голосом:       — Минхо, у тебя всё хорошо?       В голове успевают пролететь моменты из общего прошлого, когда она была и его подругой. В общем-то они неплохо ладили. Разве могли иначе? Они оба любили Чана и Хару, просто по-разному. Они должны были ладить.       — Мне нужно выпить, — он обводит взглядом столешницу, на которой обнаруживается парочка пустых рюмок и одна полная, и, не теряя ни минуты, опрокидывает её в себя залпом. Ему нельзя передумать, нельзя медлить, пока странное нарастающее желание прояснить хоть что-то толкает его вперёд.       — Подожди, ты же не планировал, — Сана встаёт на ноги как раз в тот момент, когда Минхо ставит рюмку на стол, вымочив в содержимом ещё и пальцы, по которым стекает неприятная липкая жидкость, и пошатывается. — Минхо, блять, тебя же развезёт сейчас.       — Вам помочь? — незнакомка беспокойно поднимается. — Онни, позвать кого-то?       — Да, — озадаченно сжимая рукав его куртки, шепчет Сана, — найди Бан Чана, Шухуа. Он где-то на втором этаже.       — Экстренный контакт на все случаи жизни, да? — веселится Минхо, совладав с горячей волной текилы, осевшей на дне желудка, и сбрасывает её руку со своей. Алкоголь куда лучше тревожности. — Мне не нужна помощь, спасибо.       — Знаешь, — хмыкнув, Сана садится обратно к Миён, всё это время с любопытством наблюдающей за разворачивающейся сценой, — тебе необязательно всегда быть таким придурком. Иногда можно брать выходной.       Но Минхо осознанно выбирает быть придурком. Точнее храбрым придурком. Он выпил текилу не ради контента для половины университета, а с заранее заготовленным планом, который родился в его шумящей набатом голове пару минут назад, пока он рассуждал о словах сестры. Что, если она права?..       Подняться на второй этаж, цепляясь за перила лестницы, не составляет особого труда, а вот на то, чтобы отыскать комнату Хёнджина, необходимо время. Дополнительным препятствием становится появление обеспокоенного Чана на этаже, за которым, что-то торопливо объясняя, идёт Шухуа. Минхо успевает скрыться за поворотом прежде, чем они встречаются, но неудачно натыкается на горшок с большим зелёным цветком. Несколько минут он теряет в потребности удержать его, не разбив, и отфыркивается от длинных листьев, щекотно лижущих открывшуюся шею.       Он толкает каждую дверь на пробу, удостаиваясь успеха только на четвёртый раз. Хёнджина несложно найти, если идти по следу мокрых протекторов большого размера, небрежно оставленных в коридоре, и незакрытых дверей. В этом их отличие: пока Минхо предпочитает тихую уединённость, Хёнджин же весь выставляется напоказ.       Одетый только в кожаные узкие джинсы и черную безрукавку с провокационной надписью про бывших и будущих, Хёнджин замирает посреди коридора. Позади него на кроватях в беспорядке лежат части гардероба: куртка, шарф, перчатки, на столике с зеркалом разбросаны наушники, две зарядки и выпотрошенная косметичка. Его это вещи или нет, разглядеть не удаётся.       Потому что Минхо, наконец, смотрит на него, во все глаза, не прячась и не поглядывая украдкой. Он, кажется, стал выше, чем был летом, или это Минхо, уступающему ему в паре сантиметров, всегда будет так казаться. Мышцы на ужасно длинных руках проступают отчётливее. Когда Хёнджин двигается, а он постоянно двигается, в прорезях видны линии рёбер, и Минхо чувствует себя собакой Павлова: во рту скапливается слюна.       Минхо действует быстро и безжалостно, не позволяя эффекту текилы Саны Минатодзаки выветриться прежде, чем он осуществит задуманное. Он хватает его за прохладные жилистые предплечья, и прижимает к стене, шумно выдыхая и от ощущений, и от имени, вихрящегося между висками:       — Хёнджин-и...       Выходит как-то восхищённо и надтреснуто одновременно. Потому что Хёнджин, в этой одежде для продолжающейся внизу вечеринки, с красными взлохмаченными волосами и опасным блеском подведённых глаз, заставляет его чувствовать всё, давно погребенное, от чего Минхо бежал как от огня в глупой попытке от него спастись. В итоге всё равно оказался здесь, в его эпицентре, где жарко и опасно. И сам Хёнджин точно такой же, как опаляющий пальцы воск, тягуче-горячий: не получается оторвать от него пальцы, хоть и больно.       — Чего ты хочешь от меня, Минхо? — перехватив его руки в локтях в ответ, Хёнджин удерживает его. Крепче гравитации. Лучше, чем что-либо ещё, хотя якорей в жизни Минхо достаточно, чтобы оставаться на плаву: две женщины с фамилией Ли, три их кота, Чан, танцы, поздняя осень, крепкий американо и японский язык.       Сколько раз Хёнджин продолжал биться в эту дверь, столько же раз Минхо, находящийся за ней, затыкал руками уши. Люди не станут вечно мириться с подобным пренебрежением.       «Я хочу рассказать всё: как больно, как страшно, как я по тебе скучаю, как хочу всё вернуть».       Как… [заблокировано]       Хёнджин терпеливо всматривается в его лицо, обнаруживая расплывшийся фиолетовый след под глазом, и осуждающе качает головой. Наверное, парни ему уже всё растрепали, Минхо попросту не имел возможности их заткнуть.       — Зачем ты набросился на него? — злобно выдыхает Хёнджин. — Что, так и будешь молчать?       — Мне нечего сказать по этому поводу.       — Почему ты такой дурак, хён? — он прислоняется затылком к стене и смотрит как-то иначе: непонимающе, растерянно, окончательно запутавшись? — Ты приходишь сюда, требуешь от меня... чего-то, но сам и слова сказать не можешь. Я не умею читать твои мысли.       Мышцы его шеи напрягаются, невольно притягивая взгляд, и Минхо обнаруживает на ней — там, где неспокойно бьётся жилка, — два лиловых пятна. Это вдруг отрезвляет, ударяя его наотмашь.       — Какой есть, — несвоевременно и тупо хрипит он, противясь ядовитому клубку змей, сворачивающих ему шею.       Наверное, следующий вопрос ломает между ними что-то — лёд, игру в молчанку или сам хребет, потому что после него Минхо еле двигается. Он замирает, как будто нанесённые травмы несовместимы с жизнью. Его нужно осторожно перенести на носилки и спасти, а он нарочно падает, усугубляя переломы.       — Вы уже трахались, Хёнджин?       За этим следует его ошпаривающая реакция. Всё тело Хёнджина вздрагивает в его руках, будто бы отторгая сказанное. Он отстраняется, закрываясь, и кривится, создавая что-то близкое к оскалу, но всё же отвечает тихое, но твёрдое:       — Да.       — Он был с тобой нежен? — Минхо не думает, когда берёт его за руку, и смотрит в глаза. Не думает ни о том, что у Хёнджина, кажется, появился парень, и это не он, ни о том, как жутко ноет скула и болит желудок.       — Он делал всё так, как я хотел, — хрипло отвечает он, не выдёргивая руку. Позволяя ему её поглаживать. Ласково и ненастойчиво. Абсолютно бессмысленно в их случае.       — Хорошо. Я рад.       — А вы с Сону?.. — сухо вопрошает он.       — Что?..       — Спали?       — Да. Несколько раз. Несколько прямо на кухне после закрытия.       Это неправда. Всё это неправда. Но она даётся так легко, что Минхо даже не обращает внимание. Потому что Хёнджин и Хисын переспали. Вероятно когда-то до, потому что у них было достаточно времени, или в то самое время, пока он разламывался на куски перед Чаном, убеждённый, что с Хёнджином что-то случилось. Ну да, оргазм в каком-то смысле похож на сход лавины или что там писали в том долбанном чате.       — Я не хотел этого знать, — Хёнджин выдёргивает руку. Десять раз в бесконечной прокрутке уставших от линз глаз Минхо. Шёл семнадцатый час их использования.       И это больно. Как новая паническая атака. Как знание того, что он был с кем-то, кто не Минхо. И был так же близок, уязвим, звал кого-то другого хёном. Минхо сглатывает подкатившую к горлу желчь.       — Возможно, я тоже ничего не хотел знать про тебя и... Хисона.       — Хисына.       — И его тоже.       Хёнджин хмыкает, закатив глаза, и отталкивает его к стене. Небрежно. Раздражённо. И это холоднее любой зимы, больнее любой катастрофы. Потому что Минхо нечего ему больше предложить. Да и было ли когда-то? Всё то, что в нём осталось после Хару, даже на обломки не было похоже.       Хёнджин этого не заслуживает.       — Хёнджин-а! — незнакомый громкий голос, на который Хёнджин реагирует ещё одним толчком Минхо в грудь, потому что он настойчиво лезет обратно в его личное пространство, воспринимается особенно обидно. Минхо же нечего больше сказать, так к чему всё это? Почему он не может взять себя, своё самообладание и боль в руки и уйти? — Хёнджин, ты здесь?       Дверь приоткрывается, и фрагменты, которые до этого лишь были Хисыном, соединяются в него, реального человека, вынуждая Минхо отпрянуть с запоздало разливающимся по ушам жаром.       — О, сонбэ? — Хисын растерянно кланяется и, не сводя с него пристальных глаз, обращается к Хёнджину. — Представишь нас?       Рука Хисына сжимает ладонь Хёнджина коротко, но ласково, и это выглядит как самое дежурное неподозрительное движение. Хёнджин, зачем-то посмотрев туда, где соприкасается их кожа, запоздало кивает.       — Это Хисын, мой парень, — плоско продолжает он и отходит чуть дальше по коридору, словно ему становится тесно, удушливо жарко находиться между ними. — А это Минхо, мой хороший друг.       Нерв на щеке Минхо дёргается, левый уголок губы расползается в усмешке.       — Приятно познакомиться, — продолжает Хисын, качнув головой, из-за чего в его ухе блестит длинная серьга. — Я много о тебе слышал.       — В плане?       — Ты живая легенда хореографического, хотя даже на нём не учишься. Это большая честь, сонбэ.       Минхо находит в себе смелость повернуться и посмотреть на Хёнджина, стоящего с озадаченным лицом.       Что ж, это то, что они никогда не обсуждали: то, что Минхо — легенда хореографического (что совсем не так, начистоту, у него даже должной квалификации нет) и всё такое, что он способен на нечто большее, чем совершать череду неправильных поступков и со стороны смотреть на то, как всё разваливается, потому что Минхо так захотел. Умолчать, скрыть что-то важное от кого-то важного.       Снова облажаться.       — Хёнд- — в дверном проёме, расплывающемся в глазах по кромке, замирает Сынмин. Он быстро считывает обстановку, мельком оглядев собравшихся, и говорит, — хён, вот ты где. Минни тебя обыскалась.       Минхо не успевает уточнить, когда Сынмин и Минни успели помириться, как Сынмин, цепко ухватив его за локоть, тянет на себя. Хисын учтиво отходит в сторону, соприкасаясь плечом с плечом Хёнджина, продолжающего сверлить Минхо прищуренными глазами.       Он чувствует себя мелким пацаном, которого вытаскивают из плохой компании ребят постарше за шиворот, хотя это он здесь старше всех. Конкретно сейчас это его вряд ли красит. По крайней мере, с тем хмельным амбре и заплетающимися конечностями, из которых он по большей степени и состоит. Как известно, одна ошибка — спутаться с текилой Саны — и ты ошибся.       — Где Минни?.. — когда они оказываются на лестничной площадке, холодной, пустой и мучительно длинной, спрашивает Минхо.       Сынмин, наплевав на предосторожность, ведь уже получил рекордное количество (то есть больше нуля) выговоров от преподавателей, зажигает сигарету и приваливается плечом к стене напротив. Минхо съезжает спиной на пол и обхватывает пальцами голову в попытке утихомирить головокружение.       — Я не знаю. Единственное, что вывело бы тебя оттуда, это она, — Сынмин выдыхает дым в сторону, чтобы не спровоцировать новый спазм тошноты, и Минхо раздирает от благодарности, о которой он молчит из вредности. Так-то у него всё было под контролем. — Поэтому так сказал. Хён, у тебя всё... в порядке? Тебе бы на воздух.       При одной мысли об этом Минхо зеленеет и, надув щёки, бесшумно выдыхает. Хочется безрадостно расхохотаться, хочется швырнуть что-то в стену или самому кубарем скатиться вниз по ступенькам. Хочется обратно, в уютную тишину комнаты Хёнджина, который удерживает его крепче гравитации.       — Всё в порядке, Сынмин-а. Я посплю, и всё пройдёт. Только... проводишь до комнаты?       Было бы хорошо проснуться утром в другом — лучшем — месте. Где он бросает себе вызов и справляется. Где сердце не колотится так бешено. Где его мама, самое храброе существо на свете, здорова и полна сил. Где Хёнджин простил его за трусость.       Где тихо и спокойно.       И есть хоть какая-то надежда.