Принцип апельсиновой кожуры

      Июль 2021 г.,       Пусан, Корея.       В юности, ещё в средней школе, Минхо наивно полагал, что не станет страдать слишком долго, если ему когда-то разобьют сердце. Он был спокойным ребёнком, не лишенным добродушия и друзей. Друзья в какой-то момент поголовно начали влюбляться и вступать в отношения и, как следствие, расставаться и страдать из-за этого. Ему такое времяпровождение казалось смешным, не стоящим времени, происходящим с кем-то до кошмара мягким и доверчивым.       В школе с ним подобного не случилось, хотя он и встречался пару месяцев с Минджу и тщательно скрывал симпатию к одному парню из параллельного класса, но так и не осмелился признаться. Ему — в чувствах, себе — в том, что парни ему нравятся куда больше, чем девушки.       Перед поступлением они с Минджу расстались, по-взрослому обсудив шансы поддерживать отношения на расстоянии из-за запланированной учёбы в разных городах. Ни он, ни она особо будто не расстроились, их разорвав, Минхо даже испытал что-то близкое к облегчению, но не хотел смазать хорошее впечатление, а потому промолчал.       Поступление в СНУ далось Минхо тяжело, потому что полностью противоречило тому, чего он хотел. После отгремевших экзаменов стресс никуда не подевался, а разросся до небывалых величин. Они с матерью спорили днями напролёт. Она впервые была так непреклонна, и Минхо не узнавал в ней того человека, который в далёком детстве привёл его в танцевальный зал, потому что Минхо, не отлипая от телевизора, повторял движения за айдолами, когда те выступали.       Устав спорить с непробиваемым Минхо, она сменила тактику. Подсела к нему тёплым августовским вечером и призналась:       — Не хочу, чтобы ты запомнил меня каким-то монстром, — она слёзно вздохнула, но глаза её остались тёплыми, с улыбчивыми морщинками вокруг них, — но, и чтобы ты в чём-то нуждался, я тоже не хочу. А танцы… о, милый, я знаю, что ты отлично справляешься. Но это не даст тебе стабильности, понимаешь?       Минхо проглотил горький комок, образовавшийся в горле, и прижался к ней горящим от невыплаканных слёз лицом. Даже если поначалу он не хотел прислушиваться к её аргументам, затем отыскал в них рациональное зерно. Танцы это его страсть, мечта. Но иногда за такими мечтами нет больше ничего, кроме бестолково рвущегося к ним сердца.       Так он и оказался в СНУ, а затем на посвяте в центре импровизированного танцпола и потом, в кабинке туалета, куда его приволок какой-то огромный кудрявый парень, умоляя не стучать на его девушку за подпольную алкогольную фабрику, которую она развела у барной стойки. Этими двумя оказались Чан и Сана, такие же первокурсники, как он, но более опытные за счёт исходящей от них экстравертной энергии. Минхо стоило сигануть в окно при первой же возможности: кто же знал, куда его заведёт это случайное знакомство.       — Я же просил не поить кого попало, — придерживая его за плечи, потому что Минхо опасно кренился в сторону, стоя на коленях, вдруг прошипел Чан. Он не затыкался уже несколько минут. — Сана, пожалуйста, услышь меня.       — Я просто веселилась, — виновато ответила она, обеспокоенно мельтеша за их спинами. — К тому же, это не кто попало, а Ли Минхо, он с экономического.       — Здорово, — прохрипел Минхо, сплёвывая слюну, и оттолкнул Чана от себя, — что ты хотя бы в курсе, как зовут твою жертву. Что ты мне там намешала?       — Текилу, — прошептала она, теребя бахрому своих рукавов, — это старый семейный рецепт. В Японии мои братья…       Минхо снова скрутило. Он смутно помнил, как текила обожгла горло, как всё перед глазами расплылось от подкативших слёз и болезненно сжался желудок. То же самое чувство прострелило его от головы до пальцев ног, стоило только упомянуть это дрянное варево.       — Он в порядке? — спросил кто-то третий.       Наспех утерев рукавом мокрый подбородок, Минхо обернулся и кое-как разглядел смутно знакомого второкурсника.       Им был Хару. Взволнованный японец, и как выяснилось позднее хороший друг Саны. Он не только выделялся на фоне других студентов университета, но и вызывал в нём все те глубоко запрятанные чувства, с которыми Минхо годами и с попеременным успехом упрямо боролся, отрицая для себя мужскую привлекательность.       Хару был не только активистом, но и интересным человеком. Он всегда знал как понравиться людям вокруг, какие слова поддержки сказать, как одеться, чтобы произвести нужное впечатление, как разобрать компьютер и собрать из него космический шатл — наверное, что-то подобное он сделал с самим Минхо. Хару делал невозможное возможным, и Минхо это притягивало.       Он деликатно относился к проискам его внутренней гомофобии, мило болтал с ним в кафетерии, провожал до общежития и медленно проникал ему в кровь, как невидимый, но сладкий яд. Ещё он обладал милым акцентом, когда говорил на корейском, а Минхо любил его голос, поэтому часто просил рассказать ему о чём-то — так он засыпал, так он успокаивался, так он чувствовал всё, что не чувствовал прежде. Эти чувства зарождались в сердце, набухали и выплёскивались, разбегаясь по всему телу.       Уже потом, когда они стали встречаться и обсуждали первую встречу, Хару рассказал Минхо, что приметил его ещё задолго до знакомства. Он тогда помогал своему другу, курирующему группу Минхо, и зацепился за его анкету. Точнее за причину посещения ярмарки внеучебной деятельности, потому что в ней значилось: «Создаю имитацию деятельности, чтобы от меня отстала староста» и рисунок Джурыми в уголочке, чтобы отпугнуть энтузиастов, ещё не отчаявшихся найти новых членов клуба по изобразительному искусству.       Впоследствии Минхо не раз это вспоминал. Получается, Хару им вдохновился, когда создавал имитацию любви все эти годы? Когда поддерживал в начинаниях, помогал с особенно неприятной и непонятной домашней работой, когда обнимал его, целовал или трахал, когда клялся, что будет рядом.       Как же забавно, блять, вышло.       Хару заставил его посмотреть на многие вещи иначе. Например, на то, что Минхо всё же был тем человеком, которому можно разбить сердце — до кошмара мягким и доверчивым, проморгавшим каждую предпосылку скорой катастрофы.       На следующее утро после ссоры с Хару, поставившей точку в их отношениях, Минхо проснулся в своей кровати и, несмотря на ослепительно яркое солнце за окном, его не покидало ощущение мерзлоты, схватывающейся по ту сторону рёбер.       Он выставил чемодан со всеми вещами Хару поближе к двери тем же вечером, закинул груду фотографий в дальний ящик стола и, когда с пар вернулся уставший Чан, потерял контроль прямо на его глазах. Слова полились сами собой, острые, злые, болезненные, следом полились слёзы. Минхо упрямо стряхивал их рукавами растянутой кофты и всё говорил-говорил-говорил, пока голос не осип и не стало трудно дышать сквозь ослабевающие всхлипы.       Чан внимательно слушал его, кивая, периодически морщился, сжимая кулаки, а потом долго обнимал, пообещав, что никому не расскажет о случившемся. И ещё долго и нудно втолковывал ему, объясняя чуть ли не на пальцах, что это нормально — переживать и психовать, ломаться вот так. Той ночью несогласный с такими утверждениями Минхо заснул в его кровати.       Позже к ним на какое-то время переехала Минни, хотя переездом это было сложно назвать. Она подолгу задерживалась после ужинов, донимала его просьбами прогуляться вместе, если он не хотел отпускать её одну в парк так поздно (он может и хотел, но всё ещё был связан долгом старшего брата), просила помочь с экономикой, в которой не была уверена, и вынуждала пересматривать с ней мультфильмы, которые они смотрели в детстве, забравшись на диван с одним пледом на двоих. У Минхо больно сжималось горло, и он прятал лицо на её плече, съезжая немного ниже под предлогом удобства. Ещё она прикрикивала на него, если он перегибал с изоляцией, и инициировала обмен тумаками, исполняя свой долг младшей сестры в ответ.       Но двигаться куда-то вперёд не было абсолютно никакого желания. На работу он не ходил, взяв отпуск без сохранения заработной платы, за что Соён ещё долго песочила его в групповом рабочем чате; на учёбе появлялся редко, только на некоторых семинарах, чем вызывал недоумение у преподавательского состава, державшего его на хорошем счету; ещё реже ездил к матери, хотя стабильно звонил ей и передавал деньги через сестру. Минхо решил взять таймаут от нервных срывов, поэтому не появлялся дома, опасаясь, что разревётся и заставит её переживать сверх меры. Он ещё помнил, как сложно это было — признаться ей в том, что он гей, а теперь…       Минхо даже подумывал взять академический отпуск. В университете становилось сложнее держать себя в руках. Сплетни липли к коже тошнотворной плёнкой. Да и вероятность пересечься с бывшим изматывала. Хорошо, что Минхо имел отличную память и знал, какими коридорами ходить, чтобы его избегать. К сожалению, ещё он знал расположение родинок на теле Хару, самые постыдные истории, его привычки, мечты и планы.       1. Поступить в магистратуру.       2. Пройти практику в одной из токийских технических корпораций.       3. Сходить на концерт Big Bang.       4. Потрахаться в общественном месте.       5. Как-нибудь завести собаку.       Что же ещё там было?       6. Выстраивать длительные отношения с Ли Минхо?       А, нет-нет, такого в планах не было. Куда уж Минхо до миленькой сиба-ину или кабинки в раздевалке магазина мужской одежды. Неконкурентоспособен, увы.       — Ты помнишь Хван Хёнджина? — как-то за бутылкой пива спросил у него Чан. Минхо перевёл на него ленивый, незаинтересованный взгляд. На экране в очередной раз разбирались Росс и Рейчел, и от этого почему-то делалось смешно и немного колко в районе сердца. Он находил в этом тёмное болезненное удовлетворение. Смотреть за тем, как рушатся чужие отношения, было чем-то вроде того, как отдирать поджившую корочку с болячки. Неправильно, но так приятно. — Ну, того паренька, который…       — Я помню, — прервал Минхо прежде, чем Чан стал бы неловко и муторно подбирать эпитеты, только бы лишний раз не спровоцировать у него воспоминания о Хару.       Для Чана, наверное, жизнь с ним превратилась в минное поле. Их друзья, они сами, место их учёбы, их общие воспоминания — всё это слишком плотно было связано с бывшим Минхо, чтобы свободно говорить на любые темы. Да и сам Чан, ранее поддерживающий с Хару тёплую близкую связь, в мгновение ока её разорвал. Минхо не просил. Минхо никогда бы никого об этом не попросил, но глубоко внутри ему было приятно, что Чан выбрал его, а не Хару.       Он так не любил жалости в свой адрес, особенно чрезмерной, но от Минни и Чана она именно таковой и была. И сначала ему хотелось поступить совершенно по-свински — наорать на них или сбежать, а, столкнувшись с грязной искаженной реальностью в университете, Минхо пересмотрел своё отношение к поддержке близких. Ему чертовски сильно повезло с семьёй и друзьями, что не находилось слов, чтобы признаться, как он им благодарен. Каждый раз, когда он желал им это сказать, язык во рту набухал, а сердце колотилось как в парке аттракционов. Не от счастья, а от неизбежной участи разбиться в лепёшку.       Может, когда-нибудь потом он и сможет сказать кому-то «Я люблю тебя» и не замереть в ожидании взрыва. Небо не упадёт, земля не обрушится под ногами, солнце продолжит вставать на востоке, а он — быть уверенным, что этот кто-то, до боли важный, не отмахнётся от него, переломав одним решением все рёбра.       — И что там с Хёнджином?       Конечно, Минхо его помнил. Таких людей, как он, сложно забыть. Они оставляют приятные тёплые пятна в памяти, даже если вы виделись всего лишь раз, взращивают какие-то свои идеи, которым в моменте не придаёшь значения, а потом обнаруживаешь себя вдохновившимся. Минхо, к своему собственному удивлению, начал смотреть дейтинг-шоу и… втянулся.       Особенно приятно это стало делать одинокими вечерами, когда Минни ещё задерживалась на вечерних парах, а Чан — на подработке. В гостиной были только он, ведро мороженого и очередная надуманная романтическая драма. Ну, просто все атрибуты человека с разбитым сердцем. Может, не все нюансы западной культуры терялись при переводе с английского на корейский, и что-то Минхо подчерпнул для себя. Страдать со вкусом — так уж точно.       — Вы общаетесь?       — А должны?       — Ну, не знаю… — Чан почесал макушку и нервно отпил из горлышка, чуть не поперхнувшись.       — Чан-а, в чём дело?       Минхо уж и не знал, что думать. Что такого могло произойти, что Чан начал заикаться и неуверенно бормотать. То есть, начистоту, многое могло вызвать у него такое поведение: сообщение от Феликса, после которого он светил откровенно счастливой улыбкой; проебанный дедлайн или нарушенный порядок его уходовых баночек в ванной. Но Хёнджин не вписывался ни в одну из этих категорий.       — Он сегодня в столовой чуть в драку не ввязался, — Чан поудобнее вытянул ноги на пуфике и поскрёб пальцем вымокшую в конденсате этикетку. Серия на экране сменилась на его нелюбимую, и он смешно скуксил лицо в голубоватом свете, исходящем от экрана. — Как мне потом сказали… Он тебя защищал.       От чего его мог защитить Хван Хёнджин? Минхо даже уши навострил, готовый слушать, хотя эта серия была его любимой именно по той причине, почему её терпеть не мог Чан — степень абсурда в ней зашкаливала.       — А кто сказал? — вместо ожидаемого Минхо нарочно спросил неожиданное, приподняв бровь.       Чан паникующе захлопал глазами. Будучи пьяным, он много болтал и совсем разучивался лгать, поэтому лихорадочно придумывал варианты отступления, чтобы не сболтнуть лишнего. Минхо вот хотелось танцевать и заботиться обо всех, кто попадётся под руку, даже если это был пушистый коврик в ванной.       — Э-м, — Чан неопределённо взмахнул рукой, — да там… Друг одногруппника. Да какая вообще разница?! Так общаетесь или нет?       С трудом подавив разочарованный вздох, Минхо отвернулся к телевизору и захрустел сырными чипсами. И вот на эту бессвязную отмазку он потратил лучшие минуты любимой серии. Чан продолжал какую-то бессмысленную тираду, бездумно перехватывая вымокшую бутылку ладонью. Сильно разнервничался. Минхо особо не вслушивался, как его вдруг проняло.       Чан мог узнать о Хёнджине с большей вероятностью только от Феликса, с которым начал встречаться, но упрямо молчал. Это немного задевало. Минхо, конечно, делал скидку на своё положение, на внутренние сложности в чужих отношениях и всё такое, однако деваться от чего-то, похожего на банальную обиду, было некуда. Только носить с собой, как раздражающий ненужностью аксессуар.       — Я не думаю, — Минхо вернулся к Хёнджину, с которого всё началось, и пригубил пиво. Оно остыло и начало невкусно кислить, но мысли, отмотавшиеся на пару недель назад, неожиданным образом согрели, — что Хёнджину нужен лишний повод вроде постоянного общения, чтобы защищать людей. Он просто вот такой. Хороший младшенький. А что? Мне стоит с ним заобщаться?       — Твоё дело, — пожал плечами расслабившийся Чан, получивший ответы, — мне это показалось безумным, но милым.       — Почему безумным?       — Парень, с которым он спорил, был в два раза большего него.       Минхо в удивлении приоткрыл рот. Тогда чужая безрассудность его поразила, позднее он понял, что ошибался. Это была рьяная борьба с несправедливостью. Хёнджин имел своё собственное мнение, неукоснительные принципы и внезапно полные утешения слова для самого Минхо.       Конечно, ему было неприятно слышать, как люди не просто обсуждали его личную жизнь, но и умудрялись спекулировать на ней, делая ставки: кто же, в конце концов, изменил — Минхо или Хару? И те слова Хёнджина, сказанные в полумраке комнаты Минхо, были полны безусловной веры в него, отчего намертво засели в голове.       Он знал его едва ли хорошо, но не поставил под сомнение. И вряд ли это было хорошей актёрской игрой.       Хван Хёнджин был искренним. Обидчивым, суетливым, смешным. Разным. Минхо бы даже сказал многоликим. Это шло ему куда больше. Наблюдая за ним исподтишка, в период их занятий японским, он всё зачем-то пытался придумать для него точное сравнение.       Как можно было объединить в одном человеке весь этот набор качеств? Хёнджин мог ярко и шумно смеяться на всю улицу, по обыкновению повисая на ком-то из своих друзей; мог меланхолично размышлять над просмотренным фильмом, сидящий через два ряда от него в тёмном зале кинотеатра; мог бестолково наступать в лужи, искусно жонглировать именами художников и забывать элементарные слова не то что на иностранном, на родном языке. Описать его одним словом казалось невозможно, зато сотни ассоциаций посещали Минхо, пока он пытался жить своей дурацкой жизнью, но ни одна пока не подходила точь-в-точь.       Каждодневная плотная занятость позволяла избегать изнуряющих не меньше размышлений о будущем. И как бы ему хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно, но в один апрельский вечер удача покинула Минхо, столкнув их с Хару в учебном корпусе. Он как раз спешил на парковку, где его уже дожидалась Минни, чтобы вместе поехать к матери, когда из аудитории стали выходить преподаватели, многие из которых вели у него лекции, и Минхо пришлось задержаться.       Он вежливо поклонился, ответил на пару вопросов касаемо самочувствия, из-за которого, по официальной версии, придуманной Чаном, эти самые лекции пропускал. А потом вздрогнул, словно увидел мёртвого. Хару замер в дверном проёме, на пересечении света аудитории и полумрака коридора, с тем же испуганным выражением на лице.       Судя по всему — по суетливым профессорам, обсуждающим какие-то технические нюансы, по перепутанным проводам на кафедре и многочисленным листам, зажатым в его руках, Хару досрочно защищал дипломной проект. А это значит, что он планировал вернуться домой, в Японию, как можно раньше. Больше его в Корее ничего не держало.       Дыхание Минхо как-то незаметно стало прерывистым, пока они с Хару молча буравили друг друга взглядами. Минхо пытался усмирить гнев, поднявшийся внутри обжигающей волной, и перестать выискивать новые ответы на чужом осунувшемся лице.       Потому что все ответы Минхо давно получил.       — Защитил? — сухо спросил он, когда они остались одни.       Он ни на миг не отводил напряженного взгляда от его сгорбившейся фигуры.       — Да, — Хару растерянно мотнул головой, расслабив криво повязанный галстук, — ты торопишься? Мы могл…       Хару был немного взъерошен из-за того, как часто пропускал пальцы сквозь волосы из-за потрёпанных старыми профессорами нервов, но обходителен и жестоко красив. Всего на секунду Минхо захотелось отбросить все обиды, втоптать свою гордость в землю, податься вперёд и поцеловать его. Забыться и забыть. Но он не сделал этого, будто прирос к полу. Как не сделал ни одного звонка, ни одного сообщения, чтобы вернуть то, что у них было. Даже если каждую ночь заносил пальцы над клавиатурой, печатал сообщение и стирал его, и так по кругу.       — Что бы мы могли? — Минхо вдруг улыбнулся. Болезненно и ломко. Пальцы начало бить мелкой дрожью, поэтому он сжал их в кулак. — Поужинать вместе? Потрахаться в машине? И ты бы снова притворился, что любишь меня, а потом сказал, что тебе нужно сделать правильный выбор? Вернуться домой, жениться на девушке, которую тебе подобрали родители, и завести с ней детей? Лишь бы не беспокоить семью тем, что теб...       — Остановись, Минхо. — Хару прервал его сухим и жёстким тоном. Вся любезность, которую он распылял на комиссию, испарилась. Но больно было даже не это. Больно было слышать от него нейтральное, простое «Минхо», лишенное былой чувственности. Этот удар Минхо пропустил, отступив на полшага. — Стой, слушай, я хотел сказать не это. Мне жаль.       Но ответный задерживать не собирался.       Минхо приблизился к нему, вызвав недоумение в когда-то любимых глазах, и тихо, но чётко ответил:       — Я надеюсь, это чувство не покинет тебя до конца твоих дней.       Ему понадобилась ещё неделя, чтобы оклематься от этого разговора. И Минни, и мама не задали вопросов, но находиться с ними на одной кухне тем вечером было невероятно тяжело, точнее отыгрывать спокойствие, которого он был лишён. Минхо быстро поел, убрал за собой и, сославшись на сложную неделю, закрылся в своей старой комнате. Он долго лежал на кровати, укутавшись в плед, и в полной темноте прислушивался к учащённому сердцебиению. В ногах, беспокойно шевеля ушами, дремал Суни. Минхо не мог пошевелиться, не мог до него дотронуться, хотя очень хотел. Слёзы заволокли глаза, грудь сдавило обидой, как вдруг комнату осветил экран телефона.       Это было сообщение от Хёнджина.       Его ученик демонстрировал неплохие результаты. Как-то на днях Минхо удалось откопать экзаменационные билеты со своего первого курса, и они с Хёнджином разбирали их почти всю ночь. Чан периодически заглядывал к ним, мучимый бессонницей без укатившего на какой-то там фестиваль Феликса, и приносил то напитки, то закуски, то безмолвно крутился рядом.       Хёнджин упрямо трудился, периодически жалуясь и отвлекаясь на Чана, но перед приближающейся сессией проявил невероятную усердность. По последующим жалостливым словам вернувшегося Феликса, Минхо узнал, что Хёнджин безвылазно готовится в общежитии и рыкает на всех, кто пытается его от этого отвлечь.       Минхо им гордился, но пока молчал, чтобы не сбить нужный настрой. Лишь иногда он позволял себе баловать Хёнджина и отправлял ему контейнеры с домашней едой, переданные через любого его друга из трёх, и рекомендации, с учёбой не связанные: случайный фильм с честным отзывом на него, парочку видео из ТикТока, который так и не смог удалить, и песни любимых исполнителей.       Их переписка с Хёнджином была хаотичной, смешением корейского и японского, битвой восклицательных знаков, мнений, стикеров и предпочтений и… Минхо пришлось проморгаться, чтобы рассмотреть. Это было голосовое сообщение. С каким-то непонятным перестуком в груди он убавил звук до минимума и поднёс телефон к уху. Хотелось оставить это всецело нетронутым, только своим.       — Ох, хён, — Минхо еле разобрал что-то сквозь грохот ветра на фоне и перекатился на спину, — прости, что голосовым. Не очень удобно печатать, а поделиться хочется, пока впечатление ещё живое. Я послушал ту песню, которую ты мне скинул!       Стало тише. Видимо, Хёнджин куда-то зашёл. Теперь звучало только его прерывистое дыхание.       — Это странно прозвучит, наверное. Но она похоже на море? Опережая твой язвительный ответ, — Хёнджин хмыкнул, шумно шоркая подошвой тех кроссовок на липучках, что Минхо ему всё же подарил на день рождения, — не по тому, что там в начале есть шум волн. Нет. Это ощущение не покидает, даже когда они замолкают. По-моему, это очень красиво и трогательно. Я думаю о море, и мне становится спокойнее. Мне очень понравилось. Скинешь как-нибудь ещё?.. Ну, потом, когда будет время… и желание? Эм, покааааа.       Тогда Минхо и нашёл для него сравнение. Хёнджин тоже был чем-то вроде моря для него. Бескрайним, удивительным, безопасным. Он так легко согласился с ним заниматься, потому что знал, что это отвлечёт его, ведь Минхо привык выполнять обещания, а затем Хёнджин проник во всю его жизнь, как вода заполняет пробитый борт корабля. Неумолимо, фатально.       Хёнджин сдружился с его коллегами, в частности с Чанбином, Черён и Рюджин, он даже ходил с ними в клуб на Каннаме и на тематические квизы, которые Минхо по обыкновению пропускал, ссылаясь на недостаток отдыха.       Хёнджин продолжал наведываться в ресторан под конец смены, если тем вечером они вдвоём собирались идти в кино, сидел весь такой задумчивый за столиком в углу и рисовал расходящихся посетителей. Он никогда не позволял Минхо заглянуть дальше пары страниц, заполненных красивыми разрозненными набросками. Минхо необъяснимым образом влекло к тому, что скрывалось в глубине скетчбука, и он терпеливо ждал, когда ему позволят это узнать.       Хёнджин стал появляться в их с Чаном квартире наравне с Феликсом. Тот, скрывая за высоким воротом водолазки засосы, оставленные своим неугомонным парнем, по утрам сталкивался с Хёнджином в узком коридоре. И пока они с чего-то хохотали как всегда, Минхо ловил себя на странной, почти интимной мысли. Утомленный, но счастливый, Феликс выходил из спальни Чана, а Хёнджин заходил в его собственную.       Хёнджин всё чаще оставался у них допоздна, сначала занимаясь японским, затем смотря какой-то спонтанный фильм, на который его приглашала Минни. Он по-прежнему отказывался ночевать и надевать его одежду даже для собственного удобства, а Минхо не настаивал, уважая чужие границы. Сам он смотрел фильм вполглаза, чаще наблюдая не за происходящим на экране, а за гостем, расположившимся на диване с его сестрой.       Хёнджин и Минни перебрасывались парой реплик по поводу сюжета и очень ярко выражали эмоции, если он их не устраивал. Хёнджин прикусывал заусенец на большом пальце, жмурился или вздрагивал, прижимая к себе и руки, и ноги одновременно, если для вечернего киносеанса был выбран ужастик. Потом Минхо отвозил Хёнджина в его общежитие и специально издавал звуки, подражающие сверхъестественной хтони из просмотренного, а тот стекал по пассажирскому сиденью, закрывая ладонями лицо, вопил и молил его пощадить.       Иногда они гуляли только вдвоём, и Минхо за бесконечными разговорами на самые неожиданные темы забывал о всех своих проблемах, а так же о том, как они оказались в чужом районе и нашагали удивительные двадцать тысяч шагов, не моргнув и глазом.       Может, если бы организацией поездки занялись они с Хёнджином, то их компания расправилась бы с этим уикендом куда быстрее. Но в Пусан они собирались мучительно и долго.       Гениальная идея озарила Юци, внезапно впавшую в начале лета в непонятную меланхолию, и была быстро обнародована в наспех созданном чате. Минхо игнорировал сообщения в нём около двух недель, пока Феликс и Джисон не припёрли его к стенке. Он сказал, что подумает, хотя был стопроцентно уверен, что не поедет — боялся не совладать со всеми эмоциями, которые были связаны и с курортным городом, и с его бывшим.       Остальные в том чате сначала не могли определиться с датами, потому что расписание сессии всё не устаканивалось, а потом со внеклассной занятостью всех приглашённых, поэтому поездка висела неразрешенным вопросом около месяца.       После той встречи с Хару Минхо до последнего колебался, ехать ему сюда или нет, пока вся надуманная, успевшая извести его посреди сессионной недели дилемма не решилась сообщением, отправленным Хёнджином в общий чат: «Я еду».       Сообщение застало Минхо в опустевшем хореографическом зале, который он посетил впервые за долгое время, никому ничего не сказав, и с трудом узнал самого себя в отражении зеркальной поверхности. Его тело подрагивало от интенсивной практики. Все мышцы ныли той самой удовлетворительной болью с налётом мазохизма от хорошо проделанной работы, по коже стекали капли пота. А степень улыбки, осветившей его измождённое лицо, казалась дурацкой, на грани помешательства.       Мысль снова увидеть море показалась ему символичной. Оно, действительно, успокаивало, как Хёнджин и сказал, и в Пусане оно было, большое, тёплое и синее. Они успели навестить его три раза за неполный день. Это парадокс города: куда бы ты ни пошёл, в итоге всё равно окажешься у воды.       — Держи, — он ставит пиалу с персиками на прикроватную тумбочку.       В свете заходящего солнца спелые фрукты превращаются в карамельное стекло и источают сладкий запах, заставляя рот против воли наполниться слюной. Минхо нарочно отодвигает их подальше, чтобы не было искушения полакомиться ими, испортив аппетит перед грядущим ужином.       Минни же, оторвав взгляд от книги, непонимающе хмурится. Она усиленно размышляет над тем, что перед ней и откуда это. Медленно возвращающаяся из одного мира в другой, сестра кажется ему снова слишком маленькой и капризной — той, что в далёком детстве закатывала истерику, если её просили отложить книгу в сторону и поесть.       — Госпожа Юм передала это тебе со словами: «Девочка совсем ничего не ест! Даже на солнце не выходит!». В общем, отчитали меня по полной. Поэтому будь добра, хотя бы на ужин спустись. Уважь старушку.       Ветер с побережья хозяйничает в комнате, раздувая лёгкие шторы, смещая распечатки Минни с текстами на тайском, которые она зачем-то изучает на каникулах, и касается её голых стоп. Открытые окна не спасают от жары, она просачивается внутрь с каждым незначительным движением, и нигде, даже в тени, от неё нет спасения. В этом вся прелесть пусанского (да и любого другого) лета.       Несмотря на скорый закат, воздух всё ещё сухой и горячий, как в чимчильбане. Однако Минхо чувствует прилив сил. Возможно, сказывается отсутствие необходимости ходить в университет и на работу. Да и смена обстановки в каком-то смысле всегда идёт ему на пользу.       Минни удручённо склоняет голову, её яркий маникюр блестит поверх темной обложки с крыльями ворона и шпилями башен, и жмурит веки.       — Я спущусь. Прости.       — Что хоть читаешь? — Минхо останавливается перед зеркалом и достаёт из специального контейнера линзы. Он делит комнату с сестрой, будто вернулся в начальную школу. С той разницей, что теперь они не таскают друг друга за волосы. — Снова своих фейри?       При мысли о них он передёргивает плечами. Чтобы ещё раз он полез туда, куда не следует… Его никогда не интересовало фэнтэзи, за исключением неумирающей классики вроде «Гарри Поттера», и не стоило начинать. Не зря на книгах Минни стоит отметка «18+». Кто же знал, что она буквальна.       Она хохотала с его реакции на ту постельную сцену ещё несколько дней. Это унизительный опыт.       — Нет, это другое. Но можешь глянуть, — усмехается она, перекатываясь на спину, и берёт самый спелый, на её придирчивый взгляд, персик в руки, — если интересно.       — Нет, спасибо.       — Оппа…       Рука Минхо, достигнувшая правого глаза, нервно дёргается. Он поднимает вопросительный взгляд, чтобы встретиться с Минни в зеркальном коридоре, и терпеливо ждёт. Он слишком хорошо знает это выражение её лица — наполовину задумчивое, наполовину тревожное. Оно неизменно напоминает ему мамино лицо. Хотя Минхо с детства твердили, что именно он — её копия. Но есть что-то в мимике Минни, что она невольно позаимствовала у их матери, и Минхо всегда выбивает это из колеи.       — Почему ты продолжаешь надевать линзы? Ты не на танцевальной практике. Я уже даже не помню, когда ты последний раз там был. Ты и на мастер-классы Бэм Бэма больше не ходишь, хотя раньше только о них и трещал. Да и… — она поддевает бархатистую кожицу ногтем большого пальца и отводит в сторону, та закономерно рвётся, сок стекает по её запястью, вызывая у Минхо приступ брезгливости, а у Минни — странный детский трепет, — окружающим тебя людям всё равно, в очках ты или без них. Ты же не любишь линзы.       — Когда это я такое говорил? — Минхо действительно не помнит, поэтому скептический настрой не разыгрывает. Он прячется за ним, ощущая неприятную тяжесть в груди.       — Два месяца назад, на день рождения мамы, когда мы смотрели фильм, — мягко улыбнувшись, напоминает она. — К тому же…       Минни не станет упоминать Хару, но скажет что-то, что будет подразумевать его. И Минхо думает, что хотел бы исчезнуть, потому что в ярком зареве пылающего солнца он горит и в нём можно разглядеть все неотболевшие черты, которые искажают его и делают чем-то неправильным. Не до конца сросшимся.       Линза не поддаётся, соскальзывая с подрагивающих пальцев, и он осторожно кладёт её обратно в контейнер.       — Тебе вовсе не нужно соответствовать чьим-то ожиданиям, чтобы люди оставались рядом, — она захлопывает книгу чистой рукой и, причмокивая, вгрызается в мокрый персик. — Всегда найдётся кто-то, кто останется просто так. На крайний случай, останусь я.       — У тебя отвратительное чувство правильного тайминга. Как ты можешь говорить такие важные слова, — Минхо оборачивается, скрещивая руки на груди, — и издавать такие ужасные звуки одновременно, а, свинка?       — Я ем! — вскрикивает она и замахивается декоративной подушкой, чтобы припугнуть, но не запускает её в Минхо. Покупать ему новые линзы не очень прибыльная инвестиция, и они оба это знают.       Раздаётся стук в дверь, после чего в проёме появляется Сынмин, с подозрением осматривающий их с ног до головы. Наверное, слышал возглас Минни и подумал, что прерывает их ссору. Минхо переводит насмешливый взгляд с одного на другую. Это его любимое кино. Немое.       — Кхм, — Сынмин прочищает горло, — вы идёте есть? Там почти всё готово.       — Угости друга, — Минхо кивает на персики, нарочно подливая масло в огонь, ожидая, что оба смутятся из-за такой постановки слов, но ни Минни, ни Сынмин никак на это не реагируют.       По крайней мере до ответной реплики его сестры.       — У него аллергия, поэтому я планирую съесть это одна.       Сынмин спешно исчезает за дверью, но Минхо успевает ухватить то, как краснеют его скулы. Напоследок он бросает бесцветным тоном:       — Спускайтесь уже, только вас ждём.       — Уже идём, — Минни бодро поднимается на ноги, ставит пиалу на стол, словно других друзей у неё нет, и, проходя мимо, специально вытягивает липкие пальцы над его головой, чтобы взлохматить волосы, — будешь пахнуть персиками, хочешь, оппа?       — Только попробуй, — цедит он, инстинктивно уклоняясь, — и я мигом затащу тебя в тот бассейн на заднем дворе.       — Он для детей!       — Под стать твоему поведению.       — Какой же ты вредный, — шикает она, беззлобно пихая его плечом, чтобы подвинулся, а она могла стереть пальцем, согнутом в суставе, осыпавшуюся тушь. — Надо было напроситься ночевать с Чанни.       — Что же не напросилась?       — Да потому что!.. — Минни устало всплёскивает руками и понижает голос, чтобы её расслышал только он. Видимо, на случай, если Сынмин не ушёл и караулит их под дверью. — Понятное дело, что он захочет ночевать с Феликсом, а Юци с Джисоном. Они же в отношениях. И что тогда остаётся нам?       То, что остаётся, вообще-то не такой уж и плохой вариант. Он имеет в виду как Сынмина, так и Хёнджина. Они отличный вариант, потому что на другой чаше весов Чан, которого Минхо видит чаще, чем родную мать, и Джисон, которого он предпочёл бы обходить стороной, но вынужден терпеть. Феликса Минхо в расчёт не берёт намеренно, как и Юци. Парень друга, подруга сестры — и всё такое…       — С Хёнджином я ночевать не стану, потому что… — она замолкает на полуслове, переводя на него красноречивый взгляд, который конкретно ему ни о чём не говорит, — неважно. С Ким Сынмином — тем более. Ни за что в жизни. Вот и остаёшься ты.       — Надо было выбирать Сынмина, — усмехается Минхо и возвращается к линзам. Его рука замирает над контейнером в нерешительности, а потом он снова опускает кончики пальцев в прохладный раствор и сглатывает образовавшийся отчего-то ком в горле, — спорили бы с ним до самого утра. Всё, как в твоих книжках. Тебе же такое нравится?       Минни издаёт звук, похожий на вой койота, а Минхо сотрясается от беззвучного смеха. Неровные стыки, из которых он состоит, размываются в зеркале. Минхо с подкравшейся болью в сердце осознаёт, что скучает по старому образу жизни, где не было места сомнениям и страхам.       Он скучает по тому себе, который надевал очки, ходил на мастер-классы Бэм Бэма и не знал никакого Хару, а значит, был самим собой. Игривым, амбициозным и уверенным.       Вот только Минхо не знает, как снова им стать.

* * *

      В общем зале гудят холодильники с напитками, под дуновением слабого ветерка стукается о дверной проём москитная сетка и стоит приглушённый гул голосов. Каждая из собравшихся компаний что-то обсуждает, обжаривая мясо и составляя звенящие бутылки в зелёном стекле на столе.       — Грудь или задница? — внезапно спрашивает Джисон, при этом виртуозно разливая соджу по рюмкам. С его запястья стекают прозрачные капли, перекатившиеся за край при особенно сильном рывке рукой.       Ножницы, разделяющие мясо пополам, щёлкают в опасной близости от большого пальца Минхо. Он, хмурясь, мотает головой. Из-за жара, исходящего от встроенного в стол гриля, здесь совсем нечем дышать. Лица присутствующих проплывают в пространстве сгустками тёплых цветов, как в мультфильмах Миядзаки. Госпожа Юм, хозяйка комплекса, в котором они останавливаются, в который раз за вечер выгоняет из зала огромную светлую собаку, покушающуюся на их ужин.       Первые три секунды после озвученного, как и положено, стоит гробовая тишина. Каждый мысленно примиряется с неизбежным безумием, которое последует, как только кто-нибудь, такой же достаточно компетентный в глупости, как и Джисон, запустит точку невозврата.       — Боже, опять началось, — закатив глаза, ворчит Сынмин. Он всё чаще поглядывает в сторону изгнанной собаки, полагая, что её компания придётся ему по большему вкусу, чем имеющаяся.       — Да бросьте, обычный вопрос. Ну?! — настаивает Джисон, которого Юци осторожно тянет за рукав футболки, чтобы тот сел, а не стоял за столом, грозясь стащить с него скатерть вместе с содержимым, как сомнительный фокусник. Это чревато и ожогами, и коллективными обвинениями. И не всегда понятно, что хуже. — Хёнджин!       Последние лучи солнца завораживающе танцуют на его раскрасневшихся щеках и подчёркивают плавную линию профиля. Хёнджин в них не сгорает, как Минхо, а светится. Он превращается в побронзовевшую статую, до которой нестерпимо хочется дотронуться, но боязно до грохочущего сердца. Короткие осветлённые волоски липнут к задней части его взмокшей шеи. Минхо не успевает привыкнуть к его новому образу, делающему его одновременно слишком юным и слишком… слишком.       — Личность, — отвечает достаточно компетентный в глупости Хёнджин, делая медленные глотки.       Его кадык двигается в такт. Футболка сползает, оголяя линию ключиц. Минхо медленно моргает, зависнув с вытянутыми над тарелкой руками. Ножницы замирают в раскрытом виде, как и его пересохший рот. От сухости не удаётся избавиться ни когда он пьёт следом, ни когда поспешно отворачивается. И лишь надеется, что все достаточно пьяны, чтобы оставить это странное залипание без комментариев.       — Какой ты скучный.       — Я тоже выберу личность, — подхватывает Минни и глупость, и рюмку.       Сидящая между Юци и Чаном, она постепенно смахивает с себя отстранённую вежливость и периодически даже улыбается, перестав проверять телефон каждые три минуты. Зато его телефон то и дело загорается от приходящих сообщений. Кое-кто оказывается достаточно упёртым, чтобы не оставлять надежд на его счёт.       Минхо посматривает на экран с непонятным чувством, сворачивающимся в груди. Он не прерывает бесконечный поток сообщений, иногда может подолгу его игнорировать, а потом внезапно ответить, поддержав определённый настрой в себе и собеседнике.       — Да блин, вы руините всю катку, — разочарованно вздыхает Джисон, резко округляя глаза. — Хоть кто-нибудь меня поддержит? Минхо-хён?       Почему выбор падает на него, Минхо не знает, но на будущее ему стоит поменьше болтать с Джисоном на отвлечённые темы. Уже приятелем его считает. Кошмар.       — Легко, — ответ слетает с языка сам, это результат многолетнего опыта в подобного рода игрищах, — задница.       — Почему?       — Мне нравится.       Не сказать, что одна определённая, сидящая по левую сторону от него, даётся сложно. Приходится осушить залпом свою стопку, лишь бы чем-то занять рот. Соджу разливается вниз по пищеводу жидким огнём под синхронное неодобрение девчонок, выставивших большой палец вниз.       Этого — любого, по существу — Хёнджина вообще сложно игнорировать. Особенно, когда он двигается: бегает по песчаному пляжу, демонстрируя прекрасную работу ног и сами ноги, прикрытые только шортами выше колена; когда закидывает на него руки, смещая вес, и виснет, а его футболка задирается из-за ветра, и сквозь ткань своей Минхо чувствует жар его тела.       Может, Феликс с Чаном, как-то обсуждавшие неоправданную взвинченость Минхо в отношении окружающих людей, и правы: ему нужно с кем-то потрахаться, чтобы выбить дурь из башки. Просто выпустить пар. Без сопутствующих обязательств.       — Иу, — слышится под боком, и вызывает раскатистый смех. Лицо Хёнджина просто нужно видеть. И Минхо, обернувшись, видит. Во всех кривящихся деталях, во всех нескрытых, щедрых эмоциях. — Ладно, я выберу грудь.       Минхо изгибает бровь, встречая его подернутый поволокой взгляд с горящими смешинками. Хочется спросить: «Какая именно? Женская или мужская?», но Минхо лишь слизывает солоноватый вкус со своих горящих губ. Он ни разу не видел Хёнджина с девушкой, но запросто мог себе это представить. В компании какого-то парня его представлять почему-то не хотелось.       — Хёнджин?! — восклицает преданная им Минни, оставшаяся в гордом меньшинстве.       Наблюдающий за ними Сынмин хмыкает, пряча улыбку в стакане.       — Извини, это они меня вынудили! — парадокс Хёнджина заключается в том, что разгон от искреннего раскаяния до легкомысленной дурости он производит за рекордные две секунды. — Джисон?       — Грудь. Лаопо?       — Аналогично, — хихикая, подмигивает Джисону Юци. — Феликс?       — Согласен, — кивает тот, морщась от выпитого, — тоже грудь. Чанни?       — М-м, не знаю, есть ли ещё варианты? — с сомнением тянет Чан, растерянно озираясь. Бедолага. Совсем отвык от таких вечеринок со своей работой. — Может, бёдра? Почему нельзя их?       — Почему бёдра?       Блять, только не это. Минхо посылает ему откровенные сигналы захлопнуться, но тот даже не смотрит в его сторону. Надо было садиться напротив, чтобы в случае чего хорошенько пнуть под коленку. Но нет же, Минхо приспичило потесниться с Хёнджином.       — Не знаю, это прикольно. У Минхо крутые бёдра.       Вот оно, конечно.       — Блять, — пока хозяйка исчезает на кухне, распекая кого-то из своих поваров, хрипит Минхо, — если снова забудешь выключить кондиционер в своей комнате, даже не лезь ко мне в кровать греться, понятно, извращенец?!       — Минхо-щи! — вскрикивает тот, ошарашенно краснея под наглые смешки остальных, и абсолютно неумело переводит стрелки. — Сынмин, твоя очередь!       Феликс поглядывает на Чана сквозь полуприкрытые веки и не скрывает расплывшейся улыбки. Минхо радостно за этим наблюдать, даже если первопричиной этого стали его ноги, но ещё больше — знать, что они не прячутся по углам, а зажимаются в них, издавая откровенно грязные звуки. Минхо ни капельки не завидует, только просит не переусердствовать и никогда не делать этого на общей территории. Обеденный стол он на всякий случай дезинфицирует дважды прежде, чем за ним поесть.       — Я не стану играть в эту игру, — тем временем отвечает Сынмин и флегматично закидывает кусок мяса в рот.       — Ну, Сынмин!       — Брось, — тихо парирует Минни, выключая телефон и убирая его в карман шорт, — простой же вопрос.       — Ты сама не ответила на него прямо, — пожимает он плечами, даже не посмотрев в её сторону.       — Хорошо. Отвечу. Пальцы. Это, правда, бывает красиво и горячо.       — У-у, — хохочет Юци, играя бровями.       — Сказала бы закрыть мне уши! — мученически вскидывается Минхо. — Думаешь, я хотел это знать?       — Не прикидывайся монашкой, оппа, — указывая остриём ножа на Минхо, отмахивается Минни. — В тебе нет ничего невинного.       Он не сразу осознаёт, что происходит, успевает только демонстративно закатить глаза и подхватить палочками большой лист зелёного салата. Вес на его отставленную в сторону ногу вдруг увеличивается. Минхо смотрит вниз, стараясь жевать медленно, чтобы не поперхнуться. А увиденное к этому располагает как никогда.       Длинная жилистая рука Хёнджина сжимает его бедро. Растопырив пальцы с узловатыми фалангами, тот использует её в качестве опоры, пока сам что-то обсуждает с Юци, на него не смотря. Он делает это неосознанно, на автомате, с учётом того, что подвернулось под руку. Хёнджин же не виноват, что это бедро Минхо, так нравящееся Чану.       На шею бросается удушливый жар. Футболка липнет к пояснице, а мокрая чёлка наползает на глаза. Минхо ненавидит помещения без кондиционера.       — Тогда шея, — неуверенно вставляет Сынмин. Повисает тишина, и он, бегло смочив губы языком, добавляет. — Мне нравится.       — Какая-то определённая? — хихикает Джисон, прижимаясь смазанным поцелуем к щеке Юци.       — Да, твоя, — вспыхивает Сынмин, переходя на угрожающий шёпот, — каждую ночь вижу, как душу тебя.       — Закрыли тему, — с давлением в голосе бросает Чан, виновато поглядывая на госпожу Юм, успевшую их расслышать и наградить неприязненным окриком, — а то мы так на обсуждение кинков перейдём.       Минхо обнаруживает, что был бы не против, потому что кажется, что только что у него появился ещё один.

* * *

      Он приземляется на деревянную лавку рядом с молчаливо просматривающим дисплей фотоаппарата Сынмином. Прикрыв глаза, Минхо восстанавливает дыхание. По возвращении в Сеул стоит озаботиться вопросом возобновления занятий в тренажёрном зале.       Они с Чаном и Минни помогали напившимся Феликсу, Джисону и Юци занять свои кровати и в процессе преодоления полосы препятствий до комнат не разнести казённое имущество. Получилось вроде достойно, и, хотя Минхо выбился из сил и хотел пойти спать, он передумал и спустился обратно, чтобы помочь Хёнджину и Сынмину убрать со стола. Однако опоздал, и Хёнджина поблизости не наблюдалось. Наверное, уже ушёл спать. Отчего-то этот факт отзывается вспышкой разочарования.       Несколько минут они с Сынмином молчат, пока прохладный лесной воздух ластится к коже. На ветру качаются ветки деревьев, и негромко перешёптываются листья.       — Сынмин, — спрашивает Минхо, приоткрыв один глаз, — дашь посмотреть фотографии?       Он дёргается, маскируя чрезмерную реакцию за прохладой, скользнувшей за шиворот, и отключает фотоаппарат. Минхо успевает выхватить краем глаза только совместную фотографию Чана и Феликса, которые лепили замки из песка. На их переплетённых пальцах засохли золотистые крупицы, волосы взъерошены ветром побережья, а глаза сощурены из-за яркого солнца, но, несмотря на мелкие неудобства вроде этих, они выглядят радостными и безмятежными, по-настоящему счастливыми.       — Мм… нет.       — Почему? — к горлу подступает смешок, но Минхо не позволяет ему вырваться, грозно сдвинув брови.       — Пока не могу, — уклончиво отзывается Сынмин, впрочем не предпринимающий ни единой попытки сбежать.       Он кладёт затылок на перекладину позади себя и, прикрыв глаза, сильнее сжимает ремень фотоаппарата, будто делает над собой какое-то усилие. Сынмин не выпускает его из рук с самого приезда, щёлкая то живописные пейзажи, то животных, то людей. Особенно каких-то определённых людей, пока те не видят, занятые собственными меланхоличными мыслями в голове, вроде его младшей сестры.       — Боишься, что авторское видение не совпадёт с моими ожиданиями? Так это моя проблема. Я не стану критиковать, — Минхо не давит, но и надежды не теряет. Это не в его правилах — лезть в личное, но что-то в Сынмине не даёт ему покоя. Пока они гуляют всем составом по городским улицам, Минхо часто замечает, что Сынмин отстаёт от них, держась особняком. Тоже весь в себе. Хёнджин заверяет, что он такой всегда. Минхо не исключает пагубного влияния Минни. — Обещаю.       — При всём уважении, но нет, Минхо-хён, — отвечает Сынмин, пересекаясь с ним непримиримым взглядом и не отводя его. — Я потом кину ссылку на диск.       — Хорошо. Расслабься, — пожимает плечами он, а потом решается задать свой животрепещущий вопрос. Сказывается плохое влияние дейтинг-шоу и Хван Хёнджина. — Что у вас с Минни не так?       Минхо растекается по лавке, закинув ноги на низкий столик. Сынмин следует его примеру и, запрокинув голову, смотрит в деревянный потолок беседки.       — У нас всё так, хён, — тихо отвечает он. В этом нет неуверенности или нежелания, только большая задумчивость, рождающая в спутанном сознании Минхо уйму вопросов.       — Я не знаю чего-то, что знаешь ты?       Он с задержкой кивает.       — Это как-то связано с её парнем? — Минхо морщится, вспоминая крепкое рукопожатие во дворе кампуса, взволнованное выражение лица сестры и заискивающую улыбку парня, чьё имя он точно помнил, но теперь не припоминал.       — Слушай, — Сынмин шумно вздыхает и выпрямляется, — при всём уважении к тебе… это не твоё и, тем более, не моё дело. Минни должна сама с этим разобраться. Я просто… — он трясёт головой, словно в ухо попала вода, — бешусь, наверное.       — Потому что не можешь вмешаться?       — Нет, — Сынмин растирает пальцами мочку уха и понижает голос, поздно вспомнив о приватности. — Потому что она думает, что то, что происходит, это нормально. Хотя она достойна лучшего к себе отношения.       Минхо долго всматривается в его жёсткий профиль. Сынмин в девяти случаях из десяти кажется равнодушным к тому, что происходит вокруг него, но не высокомерным. Минхо понимает его желание отсечься от компании, остаться наедине со своими мыслями, лишиться возможности говорить с кем-то. И заботу о людях, которые не безразличны ему, Минхо тоже понимает.       — Минни умнее, чем кажется на первый взгляд, — отвечает Минхо. — Уж поверь мне. Она справится. А ты, полагаю, будешь рядом, несмотря на то, какое решение она примет. Тебе я доверяю.       Растерянно моргая, Сынмин медленно поворачивает голову к нему и тоже долго его изучает.       — С чего бы? Ты совсем меня не знаешь.       — Да, но ты друг Хёнджина, — и для Минхо этого достаточно. Он уже насмотрелся на его взаимоотношения с друзьями. Какими бы болванами вчетвером они ни были, Минхо понимал, почему они держатся друг друга, как птицы одного полёта. То же самое связывало его с Чаном. — И я доверяю своей младшей сестре. Она ещё удивит тебя, Ким Сынмин.       Лицо Сынмина кривится, после чего они оба покатываются со смеху. Будучи пьяными, легко быть дружелюбными и открытыми больше нужного. Вряд ли они повторят это, протрезвев.       — Кстати, почему она называет тебя только так? За этим стоит какая-то история?       — Ничего особенного, — Сынмин поднимается на ноги, возвышаясь, как длинный фонарный столб. В глазах Минхо всё плывет, приятная расслабленность придавливает к горизонтальной поверхности так, что даже пальцем пошевелить лень, — Минни запретила мне называть её нуной, но наедине я всё равно это делаю. Поэтому она мне мстит при всех. Все в выигрыше.       — Вы двое любите играть в эти игры, да? — хихикает Минхо, смотря на него снизу вверх.       — Может быть, — невозмутимо отвечает Сынмин, покручивая затёкшей шеей. — Хёнджин, кстати, на пляже. Ты же за ним пришёл, да?       Кончики ушей обжигает чужой лукавый взгляд. Сынмин подмигивает ему и уходит, оставляя со странным, не покидающим ни на миг чувством. Ему снова известно что-то, что неизвестно Минхо.

* * *

      Ночью почти не видно морской глади, уходящей далеко за горизонт. Строго говоря, в темноте не видно ничего, и Минхо пробирается по протоптанной тропе по памяти и на автопилоте, потому что сам едва стоит на ногах. Идёт на шум волн, надеясь, что ему хватит ума и ловкости не угодить в какую-нибудь яму и не подвернуть ногу, иначе весь отпуск пойдёт насмарку.       Его, укутанного в бесформенную чёрную толстовку, с каждым шагом чаще ударяет хлёстким порывом, полным воздуха и морских брызг. Вода, оказавшаяся на его коже случайно, ощущается по-приятному прохладной, остужающей раскрасневшееся лицо.       Когда Минхо садится рядом с Хёнджином, ему кажется, что его тело продолжает плавиться уже по инерции, без ультрафиолетовых лучей, ведь солнце давно зашло.       — Почему ты не смотришь на море? — шепчет Минхо, чтобы не спугнуть ни атмосферу, ни прикрывшего веки Хёнджина, которого со всех сторон обнимают разбавленные синие тени, собирающиеся его поглотить. — Береговая линия нравится больше?       — Так ветер приятно обдувает шею, — Хёнджин еле размыкает губы, отвечая хриплым голосом, и кладёт голову на своё плечо. — Почему ты ещё не спишь?       Минхо утыкается подбородком в сложенные колени и прячет дрожь, расползающуюся вдоль позвонков, пока ёрзает и ищет удобное положение. Дело совсем не в ветре.       — Мне хочется и не хочется одновременно. Не знаю… — Минхо оглядывает размытые контуры окрестностей, где на несколько метров ни души, за исключением небольших домиков с погруженными в глубокий сон постояльцами. — Я впервые за долгое время чувствую спокойствие. Наверное, хочу насладиться им сполна, вот и оттягиваю.       Кажется, буря, запущенная Хару ещё в прошлом году, теряет над ним власть. Всё здесь напоминает ему о нём, и вместе с тем не вызывает той же спутанной кавалькады эмоций, что и прежде. Точнее… когда они с Хёнджином сидят вот так, почти соприкасаясь ногами, согнутыми в коленях, и ведут ненавязчивый разговор, Минхо мало думает о чём-то другом, кроме него.       По какой-то причине это тяжело — не возвращаться мысленно на пляж, где днём они играли в волейбол друг против друга, разделившись на две команды по четыре человека, как Хёнджин отдавал указания своим сокомандникам, как вытягивался плавной изящной линией над натянутой сеткой, чтобы ударить по летящему мячу, как завязывал отросшие светлые волосы лакрично-чёрной резинкой, как в его глазах разгорался концентрированный азарт.       Как Хёнджин потом, когда команда Минхо проиграла и он упал спиной на горячий песок, чтобы перевести дух, упал рядом и приободрил его, попросив не расстраиваться. Как их игривые слова цеплялись друг за друга, а пальцы Минхо за его запястья, как Хёнджин поднял шум, расхохотавшись на весь пляж, и они оба извозились в песке, после чего пришлось ещё пятнадцать минут вымывать его из волос в общих для всех постояльцев душевых кабинках. По отдельности, разумеется, но даже так Минхо слышал его кичливые комментарии пополам с визгом, когда направил холодный поток воды из своей лейки на него через тонкую разделительную стенку, а сам прижался к ней лбом, сотрясаясь от смеха.       — Я рад за тебя, хён, — Хёнджин улыбается, это толком не рассмотреть в мерцающем полумраке, но слышно по его смягчившемуся голосу. — Приятно наблюдать, как ты светишься.       — О, я могу претендовать на светило в твоей системе координат? На солнце или на луну?       Хёнджин смеётся, пихая его ладонью в плечо, и отводит взгляд.       — Странно будет, — Минхо растягивает слова, тщательно их подбирая, не совсем уверенный, что конкретно хочет обсудить. Но желание больше него самого, и он идёт у него на поводу, потому что это Хёнджин. Перед Сынмином Минхо не разыгрывал никакой игры: этому человеку он очень доверял, — задать тебе личный вопрос?       — Почему странно? — Хёнджин сглатывает, но показывает, что готов внимательно слушать. — Задавай. Но! — и вскидывает палец, ткнув Минхо в грудь. — У меня условие. Я задам тебе тот же вопрос в ответ.       — По рукам, — усмехается Минхо. — Ты влюблялся, Хёнджин-и?       Хёнджин приоткрывает рот. Минхо смотрит на него против своей воли. Каждый раз. Его губы полные и наверняка пружинистые, и Хёнджин облизывает их языком. Минхо жалеет о своём вопросе на 7%.       — Да, — прочистив горло, кивает он, — ещё в школе.       — Кем она была?       Хёнджин не отвечает, посмотрев на него большими испуганными глазами. Минхо неуютно ведёт плечами. Сожаление увеличивается до 13%, но он не спешит забирать слова обратно. Это мало что изменит.       Уязвимость — возможно самая дорогая валюта на этой планете, она не каждому по карману. Минхо не привык продавать её за бесценок, но в разговорах с Хёнджином он часто не был против остаться ни с чем.       — Это был он, — осипше отвечает Хёнджин, оттянув шнуровку худи. Большой серый капюшон падает ему на глаза, сбивая чёлку. Он болезненно моргает, зачёсывая её назад. — Его звали Ким Тэхён.       — Что, как вокалиста BTS?       Хёнджин хмыкает, наверняка краснея, и несколько раз глупо качает головой. Это хорошо. Первая любовь должна вызывать тёплые и приятные чувства, на то она и первая.       — И каким же он был, твой Тэхён?       — Добрым, милым. Мы особо не взаимодействовали. Он учился в параллельном классе, а я не решался к нему подойти.       Минхо не сдерживает горького смешка.       — Что? Что за реакция?!       — Извини, извини, это не из-за тебя, — защищаясь, оправдывается он. — Ну, правда, не дуйся! Это из-за меня. Я тоже был влюблен в парня из параллельного класса, но так с ним и не заговорил ни разу. Я тогда… вообще многого боялся. Себя, в первую очередь, своих желаний. Я встречался с девушкой, её звали Минджу, но когда мы делали все эти вещи, которые делает пара, я не чувствовал почти ничего. Мне было стыдно и непонятно, но я не хотел её обижать. Мне кажется, она тоже ничего ко мне не испытывала. И меня это пугало. Казалось, что… что…       Минхо хмурится. В груди надувается что-то вроде горькой обиды, у неё химозный привкус и нет срока давности, по истечении которого от неё можно бы было избавиться, утилизировав как отходы.       — Что с тобой что-то не так? — мягко подсказывает Хёнджин.       — Да. Словно я сломан, неправильно собран, что угодно, — Минхо чувствует себя распоротым, как плюшевая игрушка, из которой торчит синтепон. Такие вещи долго не задерживаются в чьём-то сердце. Их утилизировать проще, чем любое чувство. — Всё это.       — Это не так, Минхо.       И ему бы возмутиться, что Хёнджин зовёт его неформально, но не находится внутреннего протеста. Минхо запрокидывает голову. Даже звёзд нет, тёмное небо заволокли дождевые облака, в воздухе витает озоновая завеса, и, когда он делает глубокий вдох, в носу оказывается вода.       Пальцы Хёнджина чешут его бедро сквозь ткань шорт. Минхо так поступает с бродячими кошками. Бережно из-за боязни спугнуть.       — Ты признался Тэхёну в том, что чувствовал к нему?.. — выдыхает, наконец, Минхо.       Ему срочно нужна заслонка от пронзительности чужих раскосых глаз. Пусть Ким Тэхён и отдувается за них двоих. У него-то к ним иммунитет.       — Ещё чего. Конечно, нет.       — Почему?       — Это непросто, — Хёнджин запускает пальцы в волосы и с заметным усилием удерживает голову. — И я был уверен, что не нравлюсь ему.       — Как ты можешь кому-то не нравиться? Ты же такой милашка, — шлёпнув его по бедру, Минхо позволяет себе негромко рассмеяться.       — Это в тебе соджу говорит, — Хёнджин надувает губы, как ребёнок, и мотает головой в неверии. Его вестибулярный аппарат при этом, должно быть, работает на износ.       — Это я в себе говорю, — авторитетно заявляет Минхо без всякой задней мысли.       Хёнджин, кажется, пропускает это мимо ушей, утопая в ностальгии, спровоцированной Минхо. Он взволнованно дёргает шнуровку и говорит, облизывая губы:       — Он очень мне нравился. Каждый раз, когда Тэхён появлялся в коридоре или на площадке за школой, я смотрел только на него, как будто другие исчезали. И иногда мне казалось, что это могло быть взаимно. Он улыбался мне. Он… Я много переживал, что так и не решился признаться ему, но… Эм…       — Ты хотел, — догадывается Минхо, — чтобы он сам сделал первый шаг?       — В каком-то смысле. Да и кто этого не хочет? — Хёнджин мечтательно закатывает глаза, сокрушая свою более юную версию за излишнюю наивность. — Чтобы тебе признались в любви каким-нибудь красивым образом. Не знаю, посвятили там победно забитый мяч, назвали звезду в твою честь или что-нибудь ещё.       — Вот оно что? — играя бровями, незло хохочет Минхо, чтобы Хёнджин отпустил терзающее его напряжение. — Любишь киношные признания?       — Люблю, — подтверждает Хёнджин и вдруг заваливается на спину, сдавленно шепча, — будто ты их не любишь.       — Я этого не говорил, — Минхо подаётся вперёд, уступая и гравитации, и велению порыва, и ложится сверху.       Волны шумят вдали, но Минхо не покидает ощущения, что море, самонаречённое, накрывает его с головой.       Ему тепло, ему тихо.       — Ты тяжелый, хён, — кряхтит Хёнджин, но не сбрасывает его с себя.       Его ладонь неуверенно ложится между лопаток Минхо. Под веками против воли вырисовываются детали: белая кожа с синеватыми венами, отчётливые суставы, неприлично длинные пальцы.       — Это курочка во мне.       — Нет, это ты в себе.       — Зато я тёплый, наслаждайся компанией своего светила и грейся, иначе закоченеешь тут, — он несёт откровенный бред и не собирается останавливаться. Минхо так хорошо, так спокойно, как уже давно не было, и это развязывает ему язык. — Кому первому ты признался в том, что тебе нравятся парни?       — Джисону, потом остальным.       — Почему не Феликсу? Или Сынмину?       — Не знаю, — Хёнджин смотрит в тёмное колючее небо, Минхо смотрит на Хёнджина. — Сынмин бывает резок, а Феликс слишком позитивен в этом плане. Наверное, поэтому. Джисон спокойнее к такому относится. Я не боялся ему признаться. А ты?       — Первой я признался Минни. Я всегда ей доверял больше остальных. Мог быть с ней самым честным, даже если это что-то нелепое, или неправильное, или пугающее. Она же сестра, она такая же, — Минхо, к своему удивлению, говорит об этом с улыбкой. Всё-таки Минни удалось взрастить в нём нежность, и, в чём он никогда не признается, её не хочется вырвать из себя с корнем. — Минни расплакалась. Она вообще много плачет, но тогда… сказала, что для неё это ценно. То, что первой я сказал ей. Правда, позже я об этом пожалел.       — Почему? — Хёнджин сводит брови.       — Минни становится очень поддерживающей, когда люди ведут себя с ней искренне, — Минхо сползает на песок, содрогаясь от холода, и тоже смотрит в небо. — После сказала мне, что «Назови меня своим именем» — её любимый фильм, а потом она прочитала всю возможную литературу про однополые отношения. Самым сложным периодом были фанфики. Ты бы знал, что там пишут.       — Я догадываюсь. Я читаю их, хён, — усмехается Хёнджин.       — Серьёзно?       — Абсолютно. Да и Джисон их как-то писал. Мы все читали. Сынмин ему их даже редачил.       — И о чём же они были? — Минхо приподнимает бровь. Друзья Хёнджина и он сам полны сюрпризов.       — О, ну, это не так важно.       — Скинешь как-нибудь ссылку?       — Не дождёшься, — фыркает он, садясь, и плотнее кутается в натянутую на запястья худи. Минхо зеркалит его, испытывая прилив головокружения.       Поднимается ветер, толкая их в спины и рассеивая верхний слой песка. Где-то вдали лает тот изгнанной госпожой Юм пёс.       — Замёрз?       — Немного.       — На, — Минхо вжикает молнией и накидывает толстовку на его дрожащие плечи, — накинь на себя, и пойдём внутрь.       Путь обратно не даётся ему легче. Минхо спотыкается три раза к тому моменту, как Хёнджин ловко равняется с ним и накрывает часть его спины его же толстовкой. Его большая ладонь замирает где-то на плече Минхо.       — Ты же тоже замёрз, — говорит он. — Иди сюда.       Повернув голову, Минхо обнаруживает, что так между ними исчезает расстояние. Хёнджин — это не Чан и не Минни, но он тоже о нём заботится. Минхо поспешно отворачивается, шепча какую-то благодарность, и снова не знает, куда деть руки. Одной хватается за спадающий рукав, чтобы не сползал с плеча, другая висит между ними, идущими в ночи, тяжёлая и неловкая.       А в залитом жёлтым светом коридоре на первом этаже гостевого дома Минхо храбреет. Что-то в его голове щёлкает, и это не инсульт. Минхо перехватывает Хёнджина за запястье прежде, чем он уходит, и это по-киношному.       Они безотрывно смотрят друг на друга, как тогда на заднем дворе ресторана в холодный февраль, или в ледовом дворце в самый холодный, на памяти Минхо, декабрь, или на автозаправочной станции в тот дождливый октябрь. И у этого момента десятки цветов — холодный оранжевый, спокойный белый, разбавленный черный — и ещё столько же ощущений, от подкрадывающегося озноба до чего-то, смутно похожего на счастье.       Он сглатывает, делая маленький незаметный шаг назад.       Минхо помнит, что тогда, давно-давно, хотел предложить ему свою куртку, но не сделал этого, а теперь они делятся и теплом, и тем странным взглядом, который разделяли неприличное множество раз.       Большой палец Минхо осторожно выводит линии на его прохладной коже.       — А вы чего не спите ещё?       Хриплый голос Юци в мягкой тишине ночи звучит как выстрел. Она стоит, потирая руками щёку с полосой от подушки. Они чудом не отскакивают друг от друга. От кончиков ушей Минхо ползёт жар.       — Уже в пути, — буркает он и неловко размыкает их с Хёнджином ладони.       Переступив с ноги на ногу, Хёнджин скомканно желает им приятных снов и уходит в свою комнату дальше по коридору, бросив всего один неуверенный взгляд через плечо. Минхо обездвиженно стоит на месте, смотря вслед, пока Юци, сонно зевающая во весь рот, не сцепляет их руки в локтях, чтобы в целости и сохранности добраться до своей спальни на буксире. Она лепечет что-то полупьяное ему на ухо и смеётся, морща нос, Минхо не может на этом сосредоточиться.       Сожаление в процентном соотношении достигает трехзначного числа. Минни была права. Ему тоже стоило напроситься спать в одной комнате с другим человеком.       Не с Чанни.

* * *

      Приветливая девушка передаёт ему спиральную картошку на шпажке. Аккуратно забрав её, он по привычке кланяется и, развернувшись, замирает с приоткрым над незатейливой закуской ртом. В оживлённой толпе снующих туристов разных возрастов мелькает ищущий что-то Хёнджин. Он возвышается над многими из них, вежливо протискиваясь, держит ладонь козырьком над глазами из-за слепящего солнца и суетно озирается по сторонам.       Минхо окликает его, и ищущий блеск в глазах Хёнджина, отчего-то мягко округлившихся, испаряется.       — Ты почему не наверху? — спрашивает вышедший из тени нависного тента Минхо. — Разве ваши вагончики ещё не стартовали?       Он точно помнит, что проводил всех до подъёмника, а затем под шумок исчез, дабы избежать лишённых креативности подколов про боязнь высоты. Минхо уже проходил это: в прошлые разы Сана неустанно подтрунивала над ним, пока Чан, Минни и Хару виновато заползали в разноцветные капсуловидные вагоны, чтобы насладиться видом на морское побережье с высоты птичьего полёта.       Минхо обозначал свою позицию касаемо таких развлечений и, пару раз фыркнув на Сану, удалялся вниз, цепляясь за перекладину. Несколько раз Хару делал то же самое, отвлекая его от невеселых мыслей, но он любил подобные аттракционы, а Минхо не имел сил перебороть свой страх, поэтому в заранее проговариваемом плане примерного маршрута по Пусану неизменно пропускал эту остановку.       Ему и на земле было отлично.       — Я передумал, — Хёнджин облизывает губы, жадно посматривая на золотистые края обжаренной во фритюре картошки, и направляется к маленькому фургончику, — тоже хочу есть.       Минхо припекает голову, не спасает даже кепка, но, подхватывая губами закуску, он прячет улыбку. На земле и, правда, отлично.       Они спускаются в город, на ходу жуя и разговаривая, и это противоречит всем пунктам здорового питания и поведенческого этикета в общественных местах. Хёнджин постоянно зачёсывает пальцами волосы, которые треплет прохладный морской ветер, пахнущий тиной, и снова принимается допрашивать его касаемо спойлеров в «Друзьях».       — Для человека, — Минхо вытирает рот ладонью, на губах остаётся соль, — который назвал их древним старьём, ты звучишь слишком одержимо. Понравилось?       — Конечно понравилось, хён! — он роняет одну из картошин на землю, — блин, — и, подняв, отправляет в ближайшую мусорку. — Забираю слова обратно, как могло не понравиться?! Так что, когда Чендлер и Моника признаются всем, что они встречаются? Ну, скажи!       Если они смотрят многосезонный сериал вдвоём, Хёнджину непременно нужно узнать, когда случатся главные события, иначе он лопнет от нетерпения. Минхо же привык не смотреть спойлеры, чтобы сохранить для себя эффект неожиданности, и, закатив глаза, отбивается от его расспросов, нарочно ускоряя шаг.       — Я не стану спойлерить! Сам смотри!       — Ну тебе жалко, что ли?! Хён!       Минхо не жалко, он бы сам ему всё рассказал, и что думает о каждом персонаже, о каждом его решении и партнёре, но Минхо нравятся эти шумные разговоры с Хёнджином. Да и потом… Хёнджин ведь в любой момент может залезть в интернет и найти все спойлеры сам.       Ещё они говорят о доме, о родителях, о котах Минхо и Минни и о собаке Хёнджина, о его работе, о танцевальной университетской группе, в которую записался Хёнджин после сессии.       Минхо знает о ней немного. Когда-то давно Бэм Бэм, ещё обучавшийся в университете, всеми правдами и неправдами пытался затащить Минхо туда, но тот отнекивался, предпочитая разделять учёбу и увлечения, а потом Бэм Бэм выпустился, устроился работать хореографом в студии, забросив диплом по экономическому в дальний угол, и всё-таки приманил Минхо к себе.       Хёнджин светится, когда сбивчиво рассказывает о ребятах из той, университетской, группы, о своей скованности, о строгом хореографе, и Минхо испытывает что-то, близкое к тоске, но согласно мычит в ответ.       В итоге они блуждают по незнакомым улицам и останавливаются на мосту, облокотившись на кованые перила. Июльский воздух пышет жаром, но от бегущей под мостом реки поднимается волна свежести. Рукава их футболок соприкасаются швами, следом — небольшая полоска кожи. Хёнджину становится жарче, и он неловко обмахивается рукой.       Его вымокшие от пота волосы подхватывает касание ветра. Это Минхо поднимает свой ручной вентилятор, обдувая его лоб, и продолжает наблюдать за бликами на перекатывающейся поверхности бурного течения.       — Я хочу стать камнем в следующей жизни, хён, — вдруг говорит Хёнджин. Минхо любопытно приподнимает бровь, как бы подталкивая продолжать. — Не знаю, мне кажется, у них очень мирная жизнь. Никаких забот. Лежи себе весь день.       — Ты же со скуки помрёшь.       — Будет ли мне до этого дело, если я буду камнем? Не помню, чтобы на биологии говорили, что они разумны.       — Тогда я тоже хочу быть камнем.       — Зачем? — прыскает он. — Выбери себе что-нибудь другое. Это моя мечта.       — Чтобы тебе не было так одиноко, — выключив вентилятор, Минхо убирает его в карман длинных шорт и, вторгнувшись в его личное пространство, тянется щекотать.       Несколько минут Хёнджин носится и верещит, стараясь не создать аварийной ситуации для других прохожих, а ещё смеётся так, что перехватывает дыхание.       Может, когда-то потом Хёнджин будет совсем не против, если в следующей жизни Минхо тоже будем камнем.       Лежащим где-то поблизости с ним.

* * *

      — Ебучий мяч, — шепчет Минхо, пропуская очередную подачу, и шлёпается на песок.       Тыльная сторона ладоней болит и жжётся, во рту оседает кислый привкус разочарования пополам с сухим песком. Минхо, брезгливо сморщившись, отплёвывается и перекатывается на спину.       Джисон и Хёнджин, стоящие по ту сторону сетки, отбивают друг другу пять, разгромив его как новичка. Новичком в волейболе Минхо не был, но это не мешало ему ненавидеть игры с мячом. Он сколько угодно может танцевать, тягать железо в тренажёрке и знать базовые удары тхэквондо, но как только сталкивается с необходимостью делать всё то же с мячом, в его голове пустеет, конечности атрофируются, а команда проигрывает.       Что, собственно, и происходит сейчас под розовым пусанским небом.       — Ты хорошо играл, хён, — Хёнджин присаживается на корточки, всё ещё на своём поле. Минхо смотрит на него сквозь сетку. Щёки Хёнджина розовые, как разгорающийся закат, и всё тело сияет. Он протягивает ему руку и помогает встать. — Ты же не виноват, что мы с парнями играем лучше.       — Протестую, — вмешивается запыхавшаяся Юци, ожидающая, когда утомлённая Минни попьёт воды из пластиковой бутылки и передаст ей, — мы отлично играли и выиграли бы, если бы Минхо не делал эту штуку.       Сон Юци, с блеском окончившая школу в Пекине, поступившая в Сеул на факультет международных отношений, занимающая третье место в общем рейтинге, использует в своём лексиконе «Делать эту штуку». В какое ведомство ему стоит обратиться, чтобы доложить об этой возмутительной лингвистической формулировке?       — Какую штуку? — уточняет Хёнджин опасливо.       — Не поддавался тебе!       — Какие ещё поддавки?! — вскрикивает Феликс, готовый ринуться защищать честь их команды.       Джисон и Чан испуганно переглядываются, но пока не отсвечивают, занимаясь своими неспешными делами, то есть делают вид, что они не при делах и вообще скромные зеваки.       — Я не поддавался, — ворчит Минхо.       — Это самый ужасный аргумент в истории всех аргументов, оппа, — возражает Минни, борясь с разбирающим её смехом. — Попробуй ещё раз.       — Да не поддавался я! Хёнджин-и и без этого отлично играет!       — Просто признай, что он твой любимчик, — подошедший Чан забирает бутылку из рук хмыкнувшей Юци и выливает себе на голову.       Волосы Чана намокают и тяжелеют, расплываясь по голове, вода стекает струями по крепкой шее, после чего он растирает ладонями лицо. Минни и Юци, не дождавшиеся достойного ответа, уходят вдвоём, чтобы собрать свои вещи в большие пляжные сумки.       Минхо складывает руки на груди. За переключение коллективного внимания он мысленно выписывает Чану большую благодарность, за то, как это было сделано — небольшой пинок под зад, потому что у Минхо нет никаких фаворитов. Но, кажется, это теперь никого не заботит.       Потому что и Феликс, и Джисон, и Хёнджин замирают, внимательно наблюдая за устроенным Чаном мокрым полустриптизом. Тот, давно стянувший майку, красуется, даже если проиграл, и приковывает к себе взгляды мимо проходящих туристок, кокетливо смеющихся ему вслед.       Феликс сжимает и разжимает пальцы правой руки, быстро моргая, Джисон, покраснев, разыскивает Юци, а Хёнджин… снова возвращает Минхо во времени в далёкий февраль. Что-то подобное он уже видел, когда они с Хёнджином застали Чана и Феликса в их максимально романтическом расположении духа.       Хёнджин облизывает пересохшие губы, и Минхо вдруг хочется его отдёрнуть или подойти и заслонить Чана собой. Но из прострации его вырывает звук щелчка фотоаппарата и последующая за этим вспышка. Сынмин, горделиво дёрнув подбородком, сообщает самоубийственное:       — Хороший кадр получился, Минхо-хён. Хочешь посмотреть?       — Нет, — отвечает он, направляясь к призывающим их поторопиться Юци и Минни, иначе они уйдут без них.       — Почему? — на пятки наступает язвительный Сынмин. — Боишься что авторское видение не совпадёт с твоим?       Минхо оборачивается, и они с Сынмином обмениваются одной знающей улыбкой на двоих. Оказывается, не так уж и трудно поддерживать открытые и дружелюбные отношения, протрезвев.       Устоявшуюся идиллию прерывает резкий вскрик Хёнджина, успевшего наперегонки с Джисоном достичь омываемого волнами берега. Сердце Минхо падает куда-то вниз, когда он видит, как тот, забежавший в море по щиколотку, падает и сжимается на мокром песке, подтаскивая к себе ногу.       Минхо не помнит, как срывается с места. Пространство и время перестают работать правильно. В следующее мгновение Минхо уже падает на колени перед ним и, тихо уведомив того, что это всего лишь он, осторожно подкрадывается к пострадавшей ноге.       В едва раскрывшихся глазах Хёнджина стоят слёзы и плещется боль, а на лодыжке расплывается след от ожога медузы. Её безвольное тело барахтается на волнах, и Минхо просит Чана убрать её подальше, а сам аккуратно ощупывает здоровую часть, заверяя, что ничего страшного не случилось и они разберутся с этим быстро и без проблем.       — Айгу, — испуганно шепчет подбежавшая Минни, — она сильно покраснела.       Его нога продолжает конвульсивно поддёргиваться. Мокрые волосы липнут ко лбу, а рот приоткрывается в немом стоне, которые Хёнджин стойко заглушает, поджимая побледневшие губы.       За неимением лучшего Минхо достаёт пластиковую карту и говорит:       — Сейчас я уберу остатки щупалец, и перестанет быть так больно. Потерпи немного, хорошо?       Хёнджин, шмыгнув, лихорадочно кивает головой. Его пальцы сжимают рассыпающиеся из-за влаги комки песка. Очень знакомые, но конкретно сейчас раздражающие люди обступают их со всех сторон.       — Надо в больницу, — тараторит Феликс, цепляясь пальцами за побелевшего Джисона, и посматривает на распухшую ногу Хёнджина из-за его плеча.       — Нет, подождите, какая больница? — стиснув зубы, прерывает его Хёнджин. — Давайте обойдёмся так.       — Без ноги ты потом тоже обойдёшься так? — шипит Сынмин, когда незаметно подкравшаяся волна воды окатывает его голые ступни в шлёпках.       — Мне ампутируют ногу?!       — Если запустить, то, мне кажется, это возможно.       — Не ампутируют, — заявляет прерывисто дышащий Джисон, которого по плечам с обеих сторон поглаживают глубоко впечатлённые увиденным Юци и Феликс, — если кто-нибудь на неё поссыт.       Все переводят вопросительный взгляд на Джисона, впрочем не тушующегося под общественным давлением.       — Вы тоже это услышали или у меня слуховые галлюцинации? — Сынмин даже отшатывается, будто прозвучавшее ударяет его физически.       — Да чё вы так смотрите? — взрывается Джисон, его же нога продолжает притопывать. — Это реально рабочая схема! Вы, что ли, «Друзей» не смотрели? Монику тоже ужалила медуза. Сначала это должен был сделать Джоуи, но не смог, и затем Чендлер…       — Мы поняли, Джисон, можешь не продолжать.       — Вообще-то мы поняли принцип работы ещё после твоего гениального предложения, — продолжает наседать Сынмин. — В подробностях не нуждались.       — Хён, там всё слишком плохо? — измученно взвыв, поторапливает его Хёнджин.       — Ну?! Кто-нибудь его спасёт уже?! Кто станет Чендлером для его Моники?       — Нет, боже, фу, Джисон, прекрати эту странную аналогию, — ноет Феликс.       — Она самая наглядная!       — Милый, по-моему, идея неплохая, — утешающе улыбается Юци, — но я не думаю, что Хёнджин это переживёт.       — Да он переблюётся весь, — вставляет Сынмин.       — Прекратите обсуждать меня в третьем лице! Я всё ещё здесь и я жив! — кричит он. — Прости, хён, они…       — Всё в порядке, — сипит Минхо, сам же переводя дух. Пульс никак не успокоится, хотя голова размышляет отлично, трезво и чётко, как по инструкции. — Сейчас промоем и охладим. Джисон, зачерпни воды из моря. Чан, найди лёд. Только давайте пулей, а, — и переводит грозный взгляд на остальных. — Сворачивайте лавку идиотских предложений. Никто не будет ни на кого мочиться. Сейчас отнесём Хёнджина в дом и понаблюдаем за реакцией организма. Участок поражения небольшой, анафилактического шока нет. Голова не болит?       — Нет, — заторможенно откликается он, не сводя мокрых глаз с пальцев Минхо на своей лодыжке, — только от их криков мне на ухо.       — Не болит, отлично. Хёнджин-а, здесь медузы неядовитые, слышишь? Всё в порядке, — и требовательно добавляет, обращаясь к другим. — Так, а вы домой шагом марш.       — Давай я его понесу, — спустя время, когда с первой помощью покончено, а вся компания, отказавшаяся уходить, заверена, что Хёнджин в порядке, предлагает Чан.       Он натягивает сухую футболку и протягивает Хёнджину руку.       — Я сам справлюсь, лучше присмотри за остальными, — с нажимом говорит Минхо, жестом требуя Хёнджина подняться, и автоматически подставляет руку для опоры. — Мне кажется, кто-то всё-таки хлопнется в обморок от переизбытка впечатлений. И я не про девчонок.       Чан, заговорчески подмигнув Минхо, вскидывает руки в знаке досрочной капитуляции и быстро нагоняет замешкавшегося на полушаге Феликса. Он привлекает его к себе и касается губами виска, наверняка говоря что-то успокаивающее или грязное — опционально.       Хёнджин неуверенно замирает на одной ноге и ещё с минуту спорит с Минхо касаемо способа его экстренной транспортировки. В итоге сдаётся, разочарованно махнув рукой, и забирается к нему на спину. Весь его альянс давно покинул пределы слышимости, обходясь нечастыми встревоженными взглядами в их сторону.       — Сильно испугался? — тихо интересуется Минхо.       В пути до пляжных домиков все довольно быстро отходят от перенесённого стресса и переходят на более насущные темы: например, на пересчёт по памяти бутылок соджу в холодильнике на общей кухне.       — Не знаю, я даже понять толком не успел, — утомлённо отвечает Хёнджин. — Такой дикой болью прострелило. Спасибо, хён. И за то, что помог, и за то, что несёшь меня. Но я бы и сам мог допрыгать.       — Ага, знаю я, как ты допрыгаешь, — вздыхает Минхо. Хёнджин, ошибочно интерпретировав это как дискомфорт от его тяжести, пытается ослабить давление на его спину. Минхо мягко пришпоривает его локтями по бокам, чтобы перестал ёрзать. — Потом обе ноги из строя выйдут. Наткнёшься на какого-нибудь скорпиона, и я уже не уверен, сможем ли мы отговорить Джисона от его безумной затеи помочиться тебе на ногу.       — Он испугался больше меня.       — Понятно. Он отвечает за страх, ты — за панику, а Сынмин и Феликс — за что?       — Феликс — за искренность, Сынмин — за то, что мы трое не забудем, чем всё это было вызвано, — усмехается Хёнджин тепло, высматривая три упомянутые макушки. — Как думаешь, сколько фоток он успел сделать, пока ты спасал мне ногу?       — Я не слышал звук затвора.       — Конечно, они такой гвалт подняли. Пусанские чайки, наверное, подумали, что у них появились конкуренты.       Рука Джисона приобнимает Юци за талию. Они идут впереди, заплетаясь в неторопливых шагах, и что-то обсуждают вполголоса. Выжженные постоянным перекрашиванием волосы Юци налетают тонкими розоватыми прядями на затылок Джисона, местами вплетаясь в его, тёмные и короткие. Её пляжная сумка, закинутая на его плечо, стиснута их предплечьями. Не прослеживается никакого намёка на личное пространство.       Личное пространство Минхо тоже перестаёт таковым быть. Он, крепче перехватив притихшего Хёнджина под бёдрами, хохочет как сумасшедший, привлекая взгляды идущих впереди друзей, и заставляет свою бесценную длинноногую ношу жалко взвизгнуть, намеренно раскачивая их из стороны в сторону, отчего-то уверенный, что удержит его во что бы то ни стало, не позволит ему упасть, никогда не навредит ему.       Хёнджин мало когда остаётся в долгу, не остаётся и сейчас, кусая Минхо за плечо сквозь ткань футболки, и смеётся ему в ухо, когда Минхо кричит.       — Вампирёныш!       Дорога уходит в крутой склон, и Хёнджин крепче прижимается к нему, при каждом покачивании касаясь грудью спины. Минхо требуется вся выдержка, чтобы не думать о руках, оплетающих его поперёк груди.       Получается откровенно плохо.

* * *

      — Опять слишком много лимонных? — приложив к пострадавшей лодыжке Хёнджина пакет со льдом, спрашивает Минхо.       На кухне стоит шум. Кто-то шуршит пакетами, кто-то достаёт оттуда фрукты, ягоды и алкоголь, потому что ревизия холодильника по памяти привела их к неутешительному выводу, что весь алкоголь они вылакали ещё вчера.       — Ага, — Хёнджин, первым делом выуживающий из пакета с мармеладом мишек с любимым вкусом, обиженно надувает губы, словно этим вечером всё идёт против него.       — Давай мне, — Минхо вытягивает ладонь, и Хёнджин, не задумываясь, перекладывает туда всех неугодных ему жёлтых медведей. — По статистике, из-за изготовления мармеладок в день домой не возвращается от одного до трёх отцов-лимонов.       С секунду Хёнджин рассматривает его, а потом смеётся, и пальцы Минхо, холодные от наложенного компресса, касаются его тёплой кожи. За спиной слышится отчётливый щелчок фотоаппарата. Может, ему всё-таки стоит прогуляться до детского бассейна на заднем дворе кое с кем, отпускающим тихие, довольные хаотичной фотосессией смешки.       — А как ты будешь на танцы ходить? — позади Хёнджина вырастает всклокоченный Джисон. Феликс трепал его по голове, как младшего брата, всю дорогу до дома, пока тот не взвыл, отчаянно прося Юци вмешаться. — У тебя на следующей неделе прослушивание.       — Это не прослушивание, просто… парочка старших ребят посмотрит, что я умею.       — Это прослушивание, — кивает Юци, плюхаясь рядом с ним. — Он же скоро придёт в норму, Минхо? И сможет ходить и танцевать?       — Это ожог, а не перелом. Быстро пройдёт, если не будет осложнений.       — Ты уже разработал концепцию выступления? Я слышал, что комиссия там безжалостная, — говорит Чан, заглушая собственные слова грохотом миксера.       — Что-то супер секси, — хихикает Феликс, украдкой запихивая вымытые ягоды в рот, и демонстрирует самую невинную мордашку, когда Чан ловит его на этом безобразии. — Чтобы сразить Хисына наповал.       — Феликс!       — Хисына? — из-за угла выглядывает Минни, уже схватившаяся за книгу, от которой её посмели оторвать. — Того самого Ли Хисына?       — Кто такой Хисын? — Сынмин озвучивает вопрос, который вертится на языке Минхо.       — Ты что?! Не знаешь Хисына? — картинно удивляется Юци. — Он звезда хореографического. Очень секси.       — Секси? — переспрашивает её Джисон, сощурив глаза.       — Меньше тебя, милый.       — Одобрено.       — Прекратите, — вымученно стонет Хёнджин, перехватывая компресс, чтобы хоть чем-то занять руки. Их пальцы на мгновение сталкиваются, тёплые и холодные. Минхо остаётся сидеть между ним и низким столиком, — я не собираюсь никого сражать наповал. Я туда танцевать пришёл, а не…       — А вот Хисын, кажется, специалист широкого профиля, потому что он там не только танцует, но и кадрит красавчиков вроде тебя. Ты же слюной чуть не истёк, — смеётся Феликс, которого со спины крепко обнимает Чан, щекотно спрятав лицо в его шее, — пока он танцевал, сам рассказывал мне…       — И что? Он красиво танцует. Это ничего не значит.       — А, по-моему, вы будете горячей парочкой. Не упусти свой шанс, Хёнджин-а, — Юци поднимается с дивана, потягиваясь, и завершает рекомендацию широким зевком. — Такие парни, как Хисын, на дороге не валяются. Тем более, если он сам проявляет к тебе интерес, ты должен отве...       Минхо захлопывает дверь своей комнаты на первом этаже и только тогда перестаёт слышать воодушевленные сплетни. Он приникает поясницей к стеллажу с книгами и прикрывает глаза. Снова вибрирует телефон. Он выуживает его из кармана и читает сообщения от Сону через шторку уведомлений. Тот словно чувствует, что Минхо нужно отвлечься, и пишет именно в этот момент — в этом плане он куда более неоценимый коллега, чем в ресторане в самый забитый по столикам четверг. Сону Когда ты вернёшься в Сеул, мы можем встретиться и сходить в кэт-кафе на Мапогу? Я помню, что тебе нравятся кошки, большой и хмурый хён (*^‿^*) 17:13       — Хён?.. — дверь бесшумно открывается, являя ему светловолосую голову Хёнджина. — Всё в порядке?       — Ага, — Минхо убирает телефон на край стола, — ты как дошёл сюда?       — Нормально, я же говорил, что допрыгаю, — и, пропрыгав ещё пару шагов на одной ноге в качестве подтверждения, Хёнджин плюхается на край его кровати. Почему-то то, что он угадал, где спит Минхо, хотя ещё ни разу сюда не заходил, а на их с Минни кроватях нет ни одной личной вещи, намекающей на личность обладателя, согревает. — Почему ты ушёл? Там все пьют коктейли.       — Глаза, — Минхо сочиняет на ходу, подкрепляя слова действиями, и кладёт руку на контейнер для линз, вовремя оказавшийся под рукой, — болят.       — Зачем ты их вообще носишь? — упав спиной на кровать, бубнит Хёнджин в потолок. — Ты и с очками норм.       — «Норм»?       — Ну, — он неопределённо, но изящно взмахивает рукой, — милый.       — Считаешь меня милым, Хёнджин-и?       Хёнджин приподнимается на локтях, сводит брови и снова окидывает его взглядом, чтобы бросить лукавое:       — Возможно, сейчас пересчитаю, — а потом прочищает горло — преамбула к серьёзному разговору. Минхо перестаёт держаться за контейнер как за спасательный круг и, сложив руки на груди, принимает невозмутимую позу. — Я вообще-то не только за этим пришёл. Я хотел прояснить. Я с Хисыном это…              Это то, что Минхо не касается. Он всё ещё не хочет думать о Хёнджине в компании других парней. Слушать все эти додумки и размышления о них в таком контексте — пустая трата его времени.       — Не важно.       — Не… важно? — замерев, переспрашивает Хёнджин.       — Я имею в виду, — Минхо цепляется пальцами за угол стеллажа и пытается избавиться от уязвимого чувства, словно его снова загнали в угол, а чтобы из него выбраться нужно вернуться туда, где захлопывается капкан, ситуация безвыходна, — это ведь то, чего ты хотел. Встретить кого-то особенного.       — Ты думаешь, что у нас с Хисыном что-то получится? Ты ведь даже его не знаешь.       — Не знаю. Но я могу предположить. Как ты это назвал тогда… чуйка? Что-то вроде. Я тоже времени зря не терял, повысил свой навык считывания атмосферы между людьми, — воздух неуловимо меняется, становится тяжелее, как при скорой грозе, и Минхо пытается развеять напряжение вопреки ощущению, что его вот-вот ударит электрическим разрядом.       — О, любопытно. И что же? — Хёнджин недобро прищуривается. — Сможешь привести наглядный пример?       — Запросто. Назови мне кого-то из наших общих знакомых.       — Со Чанбин.       — Пф. Легче лёгкого. Чон Соён.       — Что?! — восклицает он, оттолкнувшись руками от матраса, чтобы сесть. — Я думал, у них с Черён что-то есть. Почему Соён?       — Они встречались.       Хёнджин хватается за голову, и это и мило, и страшно. Ну, не настолько же Минхо плох в ставках на любовь.       — Это не чуйка, хён, а факты. Ты читер.       — Ладно, допустим, — Минхо пожимает плечами. — Назови кого-то ещё. Из университета. Давай.       — Чо Миён.       — Е Шухуа.       — Быть не может! Они не встречались, они не подруги и они даже не одногруппницы! — Хёнджин загорается какой-то странной, не поддающейся опознаванию эмоцией. Это не азарт и не рвение доказать свою правоту, как в игре с волейбольным мячом. — Приятельницы или вроде того.       — Но у одной из них краш на другую, — гнёт Минхо свою линию, хотя не до конца уверен в заявленном.       — Какие доказательства?       Его глаза!       — Какие могут быть доказательства? — вспыхивает он. — Я же чувствую атмосферу между ними, а не лезу к ним в голову. Между ними… есть что-то невысказанное. На этом я основываюсь, когда рассчитываю их возможность быть вместе. У Миён и Шухуа вероятность начать встречаться выше среднего, если перестанут играть в кошки-мышки.       — Засчитаю наполовину, — поразмыслив, сжаливается Хёнджин. — Ещё, хён.       — Ещё? — хмыкает Минхо, и их лица озаряет одинаковая полуулыбка. Теперь это, определённо, азарт. — Тебе этого мало?       — Я хочу ещё. Ким Сынмин и Ли Минни, какая вероятность?       — Ты ходишь по краю, — ворчит Минхо, подтягиваясь на руках, и садится на стеллаж.       — Люблю риск, — хмыкает он. — Так что?       — Уровень высокий, если оба достанут голову из песка. Они, — Минхо смотрит на дверь, — нерешительные.       — Что, если это уважение чужих границ, — Хёнджин не намерен ему уступать. Конечно, та ещё амурная ящейка, причём со стажем, — а не нерешительность?       — Ты сам-то в это веришь?       — Вера выше среднего, — мстительно улыбается он. — Чан и Сана.       — Хёнджин, — произносит Минхо, хмурясь, — они бывшие.       — И что? Чанбин и Соён — тоже. Но их ты назвал.       — Проверяешь для друга?       — Не вижу в этом ничего зазорного. Так какой вердикт?       — Ноль. Они не сойдутся. Феликс может спать спокойно. Моя очередь, — мысленно Минхо потирает руки. — Чан и Хёнджин.       — Что? — он аж глотает воздуха больше нужного. — Это оскорбительно! Это парень моего друга.       — Но это не мешает тебе залипать на его бицепсы.       В комнате повисает тишина. Минхо смотрит на него в лоб, прямо и тяжёло, потому что это сложно описать. То, что он чувствует, наблюдая за Хёнджином, который смотрит на кого-то другого, раскрыв рот, сложно описать. Даже если кто-то другой — его лучший друг.       — Я не… — Хёнджин опускает глаза, запинается, его щёки краснеют, а потом он шумно выдыхает. — Ладно. Ты прав. Но это… визуальное восхищение. С эстетической точки зрения, понятно?       — Мм, ну-ну.       Вместо того, чтобы гордиться произведённым эффектом, Минхо в следующий раз стоит не терять сноровку, потому что Хёнджин — достойный соперник, и не хуже его умеет выбивать почву из-под ног.       — Хён, — при этом он не смотрит ему в глаза и теребит бахрому покрывала, как самое невинное оружие массового поражения, — а мы?       — Не понял.       1. Не умею думать.       2. Не умею говорить.       3. [заблокировано]       — Ну, наша вероятность… какая? — а, поймав его на оцепенении, поспешно добавляет. — Чисто гипотетически.       Минхо знает все методы расчёта вероятности, потому что: а) он — технарь до мозга костей, б) он учится на экономическом в Сеульском Национальном, в) он привык всё в своей жизни рационализировать.       Они с Хёнджином не рационализируются.       — Незначительная, — слово выпадает изо рта раньше, чем Минхо успевает передумать.       — Почему? — натянуто вопрошает Хёнджин и смотрит в лоб, прямо и тяжело.       — Потому что… — в голове пустеет, в ней нет слов, нет мыслей и нет чувств, кроме горького сожаления декабрьской давности, не имеющей никакого отношения к доброму, милому Хёнджину, — это мы.       — Что это значит?       Минхо не следовал полунамёку Чана, когда начал общаться с ним, всё, чего он хотел, это выжить, несмотря на разорванную грудную клетку. Откуда же он знал, куда его это приведёт?       — Мы с тобой недавно познакомились, — и чем больше искусственных, не имеющих ничего общего с действительностью слов создаёт Минхо, тем больше мрачнеет Хёнджин, — ещё год назад я даже не подозревал о твоём существовании, а потом мы просто занимались японским и… Мы же хорошие друзья, да?       Хёнджин рвано усмехается, а потом встаёт. Немного неловко, но упрямо, наперекор своей боли.       — Да. Знаешь, хён, — интонации в его голосе приобретают ноты хлёсткой обиды. Он подходит ближе, покачнувшись из-за временно не работающей нужным образом ноги. Минхо сползает со стеллажа с намерением помочь, но Хёнджин не позволяет, остановив его жестом, — я дам тебе совет как хороший друг. Тебе тоже стоит вынуть голову из песка и предложить уже Сону встречаться. Он же нравится тебе? Ты нравишься ему. Вы вон, переписываетесь вечно. Так что вперёд, хён, — и нарочито радостно вскидывает сжатые кулаки вверх. — Файтин!       — Тебе тоже стоит взять ситуацию с Хисоном в свои руки, — хрипит Минхо, желая заткнуться, лишиться дара речи.       — Хисыном.       — Ага. Ты же этого хотел, Хёнджин-а? — он улыбается уголком губ. — Начать с кем-то встречаться. Вперёд. Файтин.       — Отлично, — роняет он и, пихнув его в плечо, отступает к двери, — так и поступлю.       — Да, отлично, я тоже.       Если Хару всё же добрался до сердца Минхо и вырвал его голыми руками, то что же тогда так больно сжимается в его груди, когда за Хёнджином захлопывается дверь?