Глава 8. Альпы. Я почувствовала, и я потеряла.
29 марта 2026 г., 20:37
С каждой милей свет заката оставался позади, таяв в розовой пелене облаков и густой хвое. Впереди же нас ждала только вселенская темнота и белые пики, которые смотрели на нас холодными, чужими глазами.
Дорога в Альпах тянулась бесконечно, будто сама не знала, куда ведут её тропы. Снег мёл уже несколько часов без остановки, накрывая всё вокруг ледяным саваном. Казалось, сама природа хотела стереть наши следы, спрятать от врагов и погони. Колёса то и дело буксовали на узкой горной тропе, больше похожей на застывший поток льда, чем на дорогу. Я снова вела угнанную тачку и опять была за рулём, будто мне по контракту положено всегда быть личным водителем.
Ехать пришлось наугад. За весь путь мы не встретили ни одного указателя, а тропа то появлялась, то исчезала. Я искренне не понимала, почему выбрала именно этот путь. Просто почувствовала, что надо свернуть сюда, потом налево, а через пять милей будет путь пошире. Будто кто-то внутри меня знал, что эта дорога правильная. Странное чувство… будто что-то само меня вело. Слишком странно, чтобы быть совпадением. Слишком знакомо, чтобы быть случайностью.
Елена сидела рядом. Подперев щёку рукой, смотрела в окно, где тьма и снег переплетались воедино. Временами я ловила её взгляд. Она смотрела не в окно, как обычно, а на меня. Так как умеет только она. Скрытно. Исподлобья. Просто смотрела. И этот взгляд прожигал кожу. Не страстью, нет. Чем-то другим. Каким-то бессмысленным, но теплом, которое я не знала и не понимала.
Я догадывалась, что этот взгляд не был случайным. Слишком тёплый, чтобы быть просто рабочим. Слишком внимательный, чтобы быть просто любопытством. И каждый раз, когда наши глаза неловко, мимолётно встречались, я ощущала, как что-то во мне тихо продолжало трескаться. Не больно, нет. Просто тихо. И отчаянно. Как лёд под ногами весной. Я чувствовала, как что-то хрустит под ногами. И самым страшным было окунуться с головой в эту ледяную воду чего-то, что так упрямо отдаляло меня от моего берега.
Холод пробирался под одежду, под кожу, к самым мыслям. И, наверное, именно из-за этого холода я так ясно ощущала тепло на тыльной стороне ладони. То самое тепло, что осталось в памяти. Её поддержка. Её пальцы. Тёплые, живые. Их вес, едва ощутимый, но настоящий.
Воспоминания, словно вспышки, всплывали сами собой: золотистый свет керосиновой лампы, её смех — пьяный, но искренний, хрипловатый, будто она давно не позволяла себе смеяться по-настоящему. Без выгоды. Без горькой наигранности. Я не решалась прогнать эти воспоминания из головы. Просто позволяла им мелькать, как огонькам на обратной стороне век. Иногда ловила себя на том, что в каждой снежинке я видела отблеск её взгляда. В этом взгляде было что-то опасное, как лес перед нами — красивый, но предательский. Один неверный поворот, одно движение, и тебя проглотит обрыв.
Белова молчала дольше обычного. Потом, будто решившись, выдохнула:
Елена — По идее, если бы мы держались южнее, могли бы миновать серпантин.
Я не ответила.
Елена — Но ты, видимо, и без карты знаешь, куда ехать, да? — добавила она, чуть усмехнувшись, чтобы разрядить тишину.
Снова промолчала. Иногда она говорила что-то — про карту, про бензин, — и я кивала, делая вид, что слушаю. На самом деле я просто ловила её голос. Он был спокойный, низкий, чуть хриплый. Такой голос, который остаётся с тобой даже после того, как человек замолкает.
Как замолкла и я. По-своему. Раны затянулись, непонятная моей системе “лихорадка” прошла и больше не возвращалась. Как и те предательские спазмы на лице, которые люди называют улыбкой. Этого больше не было. Наваждение сменилось привычной, единственно правильной, холодностью. Она вернулась сразу, как только ощущение свинца в новых ранах утихло и я перестала предавать ему значения. Но стала ли я прежней Эларией? Нет. Нет, не стала. Лишь давление в черепе усиливалось всякий раз, когда что-то человеческое во мне пыталось найти выход.
Елена повела раненным плечом, бросила короткий взгляд в мою сторону:
Елена — Ты хотя бы уверена, что эта дорога вообще куда-то ведёт?
Эла — Уверена, — коротко ответила я, не отрываясь от дороги.
Елена — Надеюсь, не в ад. — она усмехнулась, но тут же добавила мягче. — Хотя за всю нашу дорогу это было бы даже логично.
Я слышала её улыбку, не видя лица. Мне и самой хотелось улыбнуться в ответ. Просто так. Не по приказу. Не для пользы. Так, как улыбалась, когда система была поломана и не властна над мной. Но я не позволила себе даже намёка.
Елена — Устала? — спросила она спустя пару минут.
Эла — Нет.
Елена — Тогда я посплю немного. Если дорога не съест нас раньше.
Она говорила это с привычной лёгкостью, но я слышала — ей просто не хватало моего ответа. Хоть какого-нибудь. Я всё равно промолчала. Вцепилась в руль сильнее, потому что хоть что-то должно было оставаться под контролем. Снаружи всё слилось — дорога, снег, деревья. Только гул мотора и её дыхание рядом. И в этом белом безмолвии мне казалось, что мир сузился до одной линии — дороги впереди и голоса, который всё ещё звучал где-то внутри меня.
Она совсем изменилась. Раньше язвила, подкалывала, спорила со мной, как будто пыталась доказать, что сильнее. А теперь… будто сдалась. Нет, не мне — себе. С каждым днём после нашей дороги в Провансе она становилась тише, мягче. И именно это пугало меня сильнее всего. Я отвела взгляд обратно на дорогу. Снег падал гуще, и казалось, что даже звук двигателя тонул в этой белой тишине.
Мне не нравилось, когда на меня смотрели так. С интересом, без страха, ненависти, чувства долга. Даже мои друзья. Этот их взгляд, будто я обычный человек. И от этого внутри всё выворачивалось, ведь я так привыкла к одиночеству. Я желала его. Оно было понятным. Предсказуемым. Не зависимо от времени, обстановки и места, я знала, что со мной будет и завтра, и через сто лет. Одиночество никогда не подводило, не предавало. А теперь появился этот странный трепет, этот жар, будто под кожей кто-то пытается зажечь огонь, но выходят пока только мелкие искры. Но они уже были. Я не знала, что с ним делать, хотя могла бы принять это, если бы это касалось только меня. Но если в это была впутана она — это уже катастрофа. Ведь теперь в глазах Елены было то самое — та смесь надежды и страха, которую нельзя спутать ни с чем.
Я видела такие взгляды сотни раз. У влюблённых, обречённых, слепо счастливых людей. Видела, как они бросаются в чувства с головой. Как тонут в них. Как страдают потеряв. И каждый раз я только наблюдала. Без участия. Без желания быть на их месте. Меня забавляли их бесплодные попытки быть счастливыми за счёт чьей-то любви. Кому-то может это и удавалось, но аксиома оставалась неизменной. Рано или поздно, один терял другого.
Мне казалось, что я спаслась. Что внутри меня всё давно выжжено. Но, видимо, судьба любит играть в такие игры. И это ломало. Ломало от того, что я тянулась к ней так, как никогда не тянулась ни к кому. Но только стоило этому чувству коснуться моего сознания, я тут же обжигалась и отдёргивалась, как от огня. Я знала, что не имею права. Знала, что стоит только позволить себе чувствовать — всё разрушится. Я сама всё разрушу. Но откуда-то из глубины, из того места, куда я давно не заглядывала, продолжало подниматься тепло. Непонятное, осторожное, как запуганный зверёк.
Елена — Красиво, — вдруг сказала она тихо. — Всё это… знаешь, если забыть, для чего мы держим весь этот путь...
Я едва заметно усмехнулась.
Эла — Красота редко стоит дешево.
Елена — О, философ проснулся, — ответила она и чуть повернулась ко мне. — А я-то думала, ты только бьёшь, стреляешь и командуешь.
Эла — Иногда ещё и вожу.
Она фыркнула.
Елена — Вот ещё один прогресс. Ты разговариваешь со мной.
Ответ за мной не последовал в который раз. После своих опрометчивых откровений я предпочитала отмалчиваться, хотя внутри всё сжималось — как будто простое “прогресс” ударило под дых. Всем сердцем я не желала этого прогресса. Ей же во благо. Да и мне тоже.
Иногда грань между “сохранить” и “лишиться навсегда” настолько тонка, что одного слова достаточно, чтобы рухнуть. И я знала — если вновь уступлю этому теплу, хоть на миг поверю в надежду, цена будет необратимой.
Моя вечность всё усложняла. Я знала цену потерь лучше, чем кто‑либо, и понимала, что ничто не гарантирует её безопасности. Ни мои рефлексы, ни мои навыки, не миллионы часов тренировок. Потери за всю мою жизнь случались так часто, что я сбилась со счёта. И дело даже было не в её безопасности, а в обречённости осознания. Она умрёт. Как и все те влюблённые на моей памяти. Это случится когда-нибудь. Через пять лет, или через пятьдесят, не важно. Она умрёт, а я останусь здесь. Одна. В скорби и с чувствами, с которыми не умею жить и не хочу учиться.
***
Дорога всё вилась вперёд, между соснами и скалами. Темнота сгущалась. Снег ложился на ветви ровным слоем, и даже мотор грузовика гудел как-то устало, будто ему, как и нам, надоело ехать в этой холодной тишине. Руки на руле были напряжены до выступающих вен, дыхание стало тише, будто я боялась выдать своё присутствие. Я старалась внимательно следить за дорогой, чуть сильнее вжав педаль газа. Хотелось убежать — не от неё, а от себя. С каждым метром внутри становилось горячо, и я это обреченно ощущала. Как будто всё, что я пыталась держать при себе, постепенно просыпалось. Как спящий вулкан, эмоции подходили к горлу. Такие эмоции, которым я даже определения не знала. Воздух в кабине был сухим из-за тепла от старой печки. Чуть пахло горелой пластмассой, когда машина вдруг дёрнулась, будто споткнулась на ровном месте. Я не сразу поняла, что происходит. Двигатель кашлянул, фары моргнули, и через пару секунд всё вокруг поглотила темнота. Машина остановилась. И вместе с ней замерло всё. Эла — Что за чёрт?.. — тихо выдохнула я и повернула ключ зажигания. Глухо. Попробовала снова. Второй раз. Двигатель вздрогнул, издал жалкий, дрожащий звук и затих. Эла — Ну, прекрасно, — выдохнула я, тихо, больше себе. Елена — Что? — отозвалась она, хотя и так всё понимала. Эла — Всё. — я ударила ладонью по рулю. — Приехали. Елена — Сиди тут, я гляну, что там под капотом. — она открыла дверь. Альпийский ветер ворвался в кабину ледяным лезвием. Я не стала спорить — смысла не было. Елена всегда делала по-своему. Под её ногами сразу заскрипел снег, а под одежду нырнул ветер, заставив её поёжиться. Натянув воротник весенней куртки повыше, будто это могло спасти от холода, она двинулась к цели. Крышка капота поддалась ей не сразу, издала короткий щелчок. Я не видела её, но по звукам могла представить, как она, нахмурившись, возится с двигателем, сжимаясь от холода. Металл звенел, будто жаловался на мороз, а время текло вязко, неохотно. Иногда до меня долетало приглушённое: Елена — Да чтоб тебя... Потом — звон инструмента, потом снова тишина. Вжимаясь глубже в сиденье, я пытаясь сохранить остатки тепла. Воздух в кабине уже был лёгким, но колючим. Лобовое стекло затянулось тонким инеем. Сквозь него я видела только смутный силуэт где-то справа. Её движение, блеск металла, отблеск луны на снегу. Елена — Ну давай же, родная, — услышала я её голос. — Поработай ещё чуть-чуть, не позорь нас обеих. Я не сразу поняла, к кому она обращается — к машине или к себе. Потом ещё глухой удар, громкая ругань: Елена — Сука! И тишина. Когда дверь снова распахнулась, холод влетел в кабину остро, как нож. Елена тяжело дышала, на щеках алел мороз, на ресницах блестели снежинки. Она села, хлопнула дверью, протёрла руки, будто отгоняя злость. Елена — Всё, Клайн, приехали, — сказала она, громко захлопывая дверь. — Мотор перемёрз. До завтра не тронемся. Сразу отреагировать не получилось. Моё внимание привлекли её руки — покрасневшие, дрожащие. Внутри что-то тянулось взять их в свои, согреть. Эла — Отлично, — выдохнула я наконец. — Просто идеально. Елена — Ну хоть не в навозе, — отозвалась она и улыбнулась. За стеклом кружился снег — тихо, бесконечно. Я сделала вид что была занята разглядыванием пейзажа и не услышала её шутки. Просто смотрела на снежную дорогу перед собой, на пар, поднимающийся от наших дыханий, и сокрушалась о том, сколько ещё препятствий окажется на нашем пути. Ничего не оставалось, кроме того, что принять неизбежность ситуации и просто переночевать в этой ржавой рухляди. Я всё ещё проклинала “Пежо”, но эта развалюха получила от меня грант при. Оставалось только надеяться, что к утру она заведётся. Елена ёрзала рядом, пытаясь устроиться поудобнее, но в конечном итоге фыркнула и сообщила: Елена — Я на заднее. Завтра поведу. Молча кивнув ей, я закрыла глаза. Сон никогда не был для меня первостепенным, но за последнее время я стала ощущать себя человеком больше, чем когда-либо. Раньше смертность всегда мне казалась жалкой. Она значительно портила людей, но от этого я ощущала какое-то особенное превосходство. Вечность делала меня лучшей, востребованной. Выделяла меня в бою неуязвимостью. Солдат в моей голове пылал только одним — безукоризненно выполнять поручения руководства. Теперь всё было иначе. Внутри всё также что-то неприятно давило от пулевого ранения, как будто шрам остался не снаружи, а внутри. А солдат в моём разуме кому-то сокрушённо сдавался. Но я не заостряла на этом внимания. Мне всегда было проще игнорировать такую незначительную проблему, чем тревожиться по пустякам. В голове роились более насущные вопросы. Какую применить тактику в борьбе с Дрейковым? Он просто так не сдастся. Хватит ли нам антидота? Воспроизвести его больше некому, разобрать и воссоздать формулу могла только Оксана. И в конце концов, согласится ли Наташа на эту войну? У неё и без того проблем выше крыши. Возможно, она даже не захочет выходить на связь, чтобы не светиться перед Россом лишний раз. И мне светиться не следовало: я тоже числилась предательницей. Количество вопросов не находило место в черепной коробке. Мысли путались из-за странного, ритмичного звука. Что за?.. Стук зубов. Елены. Даже шум метели был не таким громким, по сравнению с ней. Сначала я пыталась не обращать внимания. Потом слышала его чаще. Громче. Он стал метрономом этой ночи: стук — пауза — снова стук. Вскоре, ради забавы, я начала считать через сколько секунд снова начнётся, но на пятый раз раздражение выросло. Не от звука, а от осознания. Она замерзает. Мы не были готовы к тому, что мотор заглохнет от минус десяти градусов. Елене нужно было хоть что-то тёплое, но даже один бессмысленный шарф и наши куртки не были предназначены для холода. Я корила себя, что не подумала об этом. Почему не взяла одеяло, или термос с чем-то горячим? Подходящая одежда, в конце концов? Потому что всё грёбанное время я думала о ней. О её изменениях, которые я вовсе не планировала. Может и думала об этом, но уж точно не хотела. Я вот-вот была готова проклясть день нашей встречи, когда меня снова отвлёк стук её зубов. Эла — Может, хватит? — вырвалось у меня, резче, чем я хотела. Она лениво приоткрыла веки, уставилась на меня из-под капюшона. Её голос звучал приглушённо за воротом куртки, который она натянула до самого носа. Елена — Без проблем. Только дождись, пока я окоченею до смерти. — дрожь в словах была не иронией: она дрожала от холода. Её слова впились в меня острее альпийского ветра. «Окоченею до смерти» — это не было преувеличением. При минус пятнадцати она может лишиться пальцев. А к утру... Я не дала себе додумать. Сердце заколотилось в такт её стучащим зубам. Что делают люди в экстремальном холоде? Согреваются теплом тел... Я стиснула челюсть, пытаясь прогнать абсурдную мысль. Провести ночь с Беловой вплотную, кожа к коже, в этом ледяном гробу на колёсах? Сама идея казалась катастрофой. Поёрзав на сиденье, я пыталась найти позу, в которой можно было бы забыться. Скрип её кожаной куртки, леденящий холод, пробирающий под рёбра, запах сырости и мороза — всё сплеталось в один комок напряжения. Может, пронесёт? Может, выживет? Обернувшись через плечо, я увидела, как Елена лежала сжавшись, спиной ко мне. Плечи мелко дрожали, пальцы впились в собственную куртку. Дыхание — рваное, с хрипотцой. Каждое движение давалось ей с трудом, будто мороз уже сковал суставы. Её сильное тело судорожно съёжилось, стало хрупким, беззащитным. И именно эта хрупкость дёргала за струны, от которых я бы предпочла избавиться, лишь бы не чувствовать всего этого. В мозге вспыхнуло, как сигнал тревоги: нельзя оставлять её. Нельзя! Пульс застучал в висках, горячий и настойчивый. И через всё внутреннее сопротивление, сквозь страх и усталость, я приподнялась на сидении и нерешительно обернулась к ней. Не для жеста, который потом придётся проклинать, а чтобы дать шанс. Просто понять, насколько всё плохо. Мой оценивающий взгляд скользнул по её одежде: батник отсырел, наверное, она набрала снега, когда возилась с мотором, а кожаная куртка, и так понятно, тепла не давала. Эла — Раздевайся, — прозвучало ровно, без эмоций, но с той стальной интонацией, что не оставляла пространства для споров. Приказ. Необходимость. Елена дёрнулась, резко развернулась. Глаза — расширенные, в них метались искры недоумения и протеста: Елена — Ты серьёзно?! — голос сорвался на хрип, сдерживая дрожь. — Какого чёрта?! Я не сразу ответила, просто наблюдала, как она ерзает на месте, слегка дрожа, не от злости — от холода. Сердце билось быстрее, чем разум позволял. Эла — Это ради твоего же блага, — тихо, ровно сказала я, стараясь не выдать, как каждая часть моего тела протестует против этой близости. Она нахмурилась, глаза загорелись недоумением и лёгкой провокацией. Елена — Что? — выдохнула она, голос дрожал, но в нём слышалась попытка шутки. — Ты правда это имеешь в виду? — она сделала акцент на слове “это”. Эла — Что? Нет! — воскликнула я слишком яро, как будто стряхивая её мысль с плеч. Елена — Так… ты не… пристаёшь? — пробормотала она, чуть нервно, с дрожью в голосе, будто боялась услышать ответ. Эла — Боже, Белова, нет! — холодно отрезала я, но в душе ощущение трепета переполняло меня. — Твоя одежда отсырела, она тебя не согреет. Елена замерла, её дыхание стало прерывистым, щеки алели от холода и, возможно, от неловкости. Она дрожала, медленно, почти не управляя телом. Взгляд метался, искал выход, но никакого выхода не было — кроме как довериться мне, что, возможно, было последним, о чём она хотела думать. Медленно, осторожно, как будто испытывая меня, она прикусила нижнюю губу. Елена — Чёрт… — выдохнула она, почти шёпотом, пряча взгляд за капюшоном. — Ладно… Голос её был тихим, раздражённым, с той самой упрямой ноткой, что резала слух. Больше ни намёка на шутку — только холод, страх и сопротивление, сплетённые в один тугой узел. Я молчала, стиснув зубы до боли, но внутри всё кричало: только бы не замёрзла. Только бы не случилось худшего. Чёрт, я не могу допустить этого. Ни сейчас. Никогда. Когда она осталась почти без верхней одежды, мгновение повисло, словно нож на тонкой нити. Холод впивался в кожу сквозь остатки ткани, заставляя каждый мускул дёргаться мелкой дрожью. Я словно лично чувствовала, как мороз сковал её тело — плечи одеревенели, руки напряжены, грудь подрагивала в такт неровному дыханию. Эта хрупкость — нежная, животная, беззащитная — разрывала меня изнутри, не оставляя шанса на отступление. Неловко отведя взгляд, который задержался на ней слишком долго в этот неподходящий момент, я порывисто сняла с себя плащ и накинула на неё. Внутри всё сопротивлялось, требовало отстраниться. «Эла, ты не можешь. Ты не должна», — твердила я себе. Но вид её дрожащих плеч, уже тихий стук зубов, прерывистое дыхание — всё это сводило с ума. Сердце колотилось так, будто пыталось сбежать, спрятаться так далеко, чтобы его никто не трогал. Но даже оно понимало, если сейчас не сделать что-то — она умрёт. «Нельзя. Ни за что», — шептала внутренняя тревога. Перебравшись к ней, на заднее сидение, мы медленно, неловко наклонились друг к другу. Легли. Движения были угловатыми, неуверенными — ни капли грации, только необходимость. «Не дёргайся… спокойно… дыши». Окутав её всем, что было доступно, плащ и шарф, мои руки инстинктивно обвили её. А внутри меня грохотала целая война. Я боролась сама с собой. И даже не потому, что не хотела этого, а потому, что боялась. Боялась близости, боялась тепла, боялась того, что может последовать. «Только согрей… ничего больше». Елена — Если ты сейчас скажешь хоть что-то про технику выживания... — её голос был хриплым, но в нём слышалась знакомая дерзость, маскирующая страх. Эла — Молчи и экономь тепло. — я обвила её руками, стараясь, чтобы прикосновения были бытовыми, безличными. Но кожа к коже — это всегда больше, чем просто касание. Её тело дёрнулось, и я почти услышала, как в её голове пронеслось: «Что она задумала? Это ловушка? Провокация?» Я почувствовала, как в ней борются доверие и паника, но промолчала. «Спокойно… она должна согреться». Елена — Хорошо, что нас никто не видит… — голос её был тихий, раздражённый, с характерной упрямой ноткой. Грудь к груди, плечом к плечу. «Боже, как она дрожит…» — мысли путались, дыхание сбивалось. Остатки тепла её тела, такого неожиданного, резкого, пробивалось сквозь холод, как первый луч солнца сквозь лёд. Мороз и тепло столкнулись, дрожь медленно сменялась чем-то другим — странным, пугающим, почти невыносимым. Елена — Ну и что теперь? Мы что, будем так всю ночь? Эла — Другого выхода нет, — сухо ответила я, стараясь придать голосу привычный холод, хотя внутри бушевала тревога. — Не хочу, чтобы ты замёрзла. Каждый её вдох, каждый мышечный спазм, каждое напряжение отзывалось в моём теле в ответ. Я почти не реагировала на холод, но лишь от одной мысли, по моей коже тоже проходила дрожь: «Ей холодно. Я не могу её потерять». Это осознание делало меня такой уязвимой, что мне хотелось сжаться до атомов и раствориться. Её кожа была ледяной, но там, где она соприкасалась с моей, медленно начинала теплеть. Запах холодного воздуха и её тела смешивался в одно странное, нереальное ощущение. Её пальцы случайно коснулись моих — нервно, неуверенно. «Не отстраняйся. Я рядом», — думала я, но голос внутри звучал ровно, почти механически. Она двигалась медленно, каждый вздох был напряжённым. «Если сделаю резко — испугается. Слишком медленно — замёрзнет». Елена — Чёрт, — пробормотала она, почти сквозь зубы, — Твои гигантские сиськи занимают всё место… — слегка ворчливо. Эла — И что мне с ними сделать сейчас? — нервно шикнула я. Елена — Ты слишком… близко, — пробормотала она, дрожа, — Я не привыкла к такому… Эла — Ты угомонишься когда-нибудь? — в кабине повысилась температура от моего раздражения. Хоть какая-то польза. Елена — Ты ещё холоднее меня! — выдохнула она, и в голосе сквозило скорее раздражение, чем страх. — Как прикажешь выживать? Эла — А ты коченеешь быстрее, чем моё желание это комментировать, — отрезала я, и это прозвучало именно так, как было нужно — сухо и без эмоций. Мы замерли, и в тишине слышалось только прерывистое дыхание и скрежет зубов — её от холода, моих от напряжения. Елена — Боже, это унизительно, — прошипела она, когда наши тела соприкоснулись сильнее из-за морозной судороги. Эла — Выживание редко бывает элегантным, — бросила я, чувствуя, как её дрожь передаётся и мне. Елена — Только не смей об этом никому рассказывать. Эла — Если доживёшь до завтра, обещаю забыть. Её пальцы непроизвольно впились мне в спину — не так, как бывает в порыве страсти, а просто потому, что сильнее свело мышцы от холода. Эла — Больно, Белова. Елена — А ты думала, будет как в твоих фантазиях? — хрипло рассмеялась она. Эла — У меня нет фантазий, — ответила я ровно, хотя это была чистая ложь. Елена — Врунья, — прошептала она, и в этом слове было больше усталости, чем провокации. Тепло накрывало неожиданно — не как медленное оттаивание, а как внезапный прорыв плотины — сокрушительный, не оставляющий выбора. Оно поднималось не из груди, как обычно, а рождалось где-то в глубине, внизу живота, и катилось вверх по жилам раскалённой лавой. К горлу. К лицу. К ушам, что пылали, будто их прижгли раскалённым железом. Стало душно. Невыносимо. Перед глазами заплясала тёмная рябь, мир расплылся. Если бы я стояла, точно бы рухнула без сил, потому что в тот миг огненный поток ударил вниз, по внутренней стороне бёдер, заставив ноги предательски задрожать. Не от холода. От чего-то, что напугало меня сильнее холодной смерти. И это тепло стало почти физически ощутимым, густым, тяжёлым, неудобным в своей настойчивости. Движения наши были неловкими, угловатыми. Иногда мне казалось, что она чувствует то же самое, что и я — это тянущее, густое напряжение по всему телу, стягивающее сильнее любых оков. Обжигающее сильнее любого пожара. Елена попыталась устроиться поудобнее, или просто отстраниться, повернувшись ко мне спиной. Этот жест должен был выглядеть естественным, но вышел напряжённым и резким. Её острый локоть задел моё ребро, и она дёрнулась, будто обожглась. Елена — Чёрт, — выдохнула она, и в голосе не было привычной насмешки — одна усталость. — Прости. Я не ответила. Только моя рука, пытаясь прижать её ближе к источнику тепла, случайно скользнула вдоль шеи. Кожа оказалась на удивление нежной — неожиданно, неуместно нежной. Мы обе дёрнулись, будто прикоснулись к раскалённому металлу. Только она от неожиданности, а я от колючего ощущения на кончиках пальцев, как от тысячи игл. Моё дыхание снова прервалось, как будто это скрыло бы меня от неё, но было слишком поздно — прикосновение уже случилось. Оно повисло между нами — глупое, случайное, но намертво врезавшееся в память. Ничего особенного, на первый взгляд, но эта мелочь заставляла меня багроветь от неловкости. От стыда. От страха. От тяги. Невозможной, неконтролируемой тяги. Ощущение грани, которую так хотелось приступить, сейчас было единственным якорем, который меня держал. Хотя это была совершенно иная грань. Вовсе не та, которая может остановить. Она была той самой чертой, за которую хотелось зайти, которую хотелось познать, но это было выше моих сил. Я теряла контроль. Неловкость росла, заполняя тесное пространство кабины до отказа. Каждое движение становилось предательским: поправляя край плаща, я задела её ключицу; отодвигаясь, коснулась щеки. Я совершала ошибки с каждой секундой, с каждым вздохом. Воздух густел, как сироп, и в нём каждое новое, нечаянное прикосновение оставляло шрам — ослепительный, постыдный. И хуже всего была та самая, невозможная тяга, пробирающаяся даже сквозь стыд. Прорастающая желанием прикоснуться снова. Елена больше не болтала. Не язвила. Не попыталась превратить этот момент в очередной словесный поединок. Она просто лежала ко мне спиной, и я чувствовала, как её дыхание выравнивается, как дрожь медленно отступает, уступая место чему-то другому — тяжёлому, тёплому. И тогда она обернулась через плечо и посмотрела на меня. Не прямо. Не с вызовом, а украдкой — будто боролась с гордостью, или ещё чем-то человеческим. Её взгляд был чист от яда, от насмешки, от всей той брони, что она носила днём и ночью. Была только уязвимость, граничащая с достоинством, которое она не была готова потерять, но и бороться с этой уязвимостью тоже не хотела. Но ярче всего её взгляде виднелась благодарность — простая, человеческая, без прикрас. Благодарность за очередное спасение. И что-то ещё... что-то, отчего у меня перехватило дыхание. Елена — Эла, — произнесла она тихо, и её голос звучал хрипло, почти срываясь на свист. — Спасибо. Я не знала, что ответить. Слова застряли в горле. Вся моя выстроенная годами крепость дала ещё одну глубокую трещину — не громко, не драматично, а тихо, как лёд на озере весной. Эла — Молчи, — наконец выдавила я, и это прозвучало резче, чем я хотела. — Не надо. Она не стала спорить. Не огрызнулась. Она просто смотрела — теперь прямо, открыто, — и в этом взгляде было столько немого понимания, что мне захотелось отвести глаза. Но я не смогла. Тепло, между нами, от её движений, от ощущения её кожи к моей, становилось почти невыносимым. Оно жгло сильнее мороза. И где-то в глубине, под слоями льда и старых шрамов, что-то вновь шевельнулось — тихо, неуверенно, но уже неумолимо.
***
Она уснула. Не сразу. Сначала она непрерывно ёрзала, словно пыталась найти удобное положение в, и без того, неудобном положении. Затем, её дыхание стало глубже, ровнее, мышцы постепенно расслабились, пальцы разжались. Потом голова бессильно склонилась к моему плечу, и всё тело обмякло, отдаваясь глубокому, истощённому сну. Дрожь окончательно утихла, сменившись тёплой тяжестью. А я осталась. С затекшими ногами, с одеревеневшей спиной, прикованная к этому спящему телу, которое доверчиво прильнуло к моему. Её волосы пахли холодом, порохом и чем-то ещё — чем-то неуловимо приятным. Дыхание ровное, тёплое, щекочущее шею. Я не могла пошевелиться. Боялась её разбудить. Боялась сдвинуться — словно любое движение разрушило бы эту хрупкую, неловкую идиллию. Так мы и лежали — она в забытьи, я в оцепенении. За окном всё так же свистел ветер, заметая наши следы. Снег оседал на лобовое, укутывая мир в белую, безмолвную пелену. Внутри кабины было тихо — только её дыхание и гулкая тишина в моей голове. Я смотрела поверх её головы в заднее лобовое стекло. На звездное небо, на иней, на призрачные узоры, что рисовал мороз. Моя рука всё так же лежала на её спине — неподвижная, онемевшая, но не желавшая убираться. Тепло её тела проникало через кожу, глубже — туда, куда я никогда не решалась кого-то пустить. И всё равно продолжала лежать рядом. Час. Может, два. Не шелохнувшись, как каменная глыба, как страж у ворот собственной крепости, которую только что штурмом взяла хрупкая, упрямая, спящая женщина. Мыслей не было. Вернее, они были — обрывистые, хаотичные, бессвязные. О том, как странно пахнут её волосы. О том, что мотор не заведётся утром. О том, что погоня где-то рядом. Но всё это тонуло в одном простом, физическом ощущении — тяжести на плече. Тепла. Доверия, которого я так не хотела. Я не спала. Не могла. Не смела. Кто-то же должен был стоять на вахте. Кто-то же должен был помнить, что за стенами этой железной коробки — враждебный мир, холод, смерть. А она спала. И, чёрт побери, я позволяла ей это.***
Тепло становилось всё гуще, тяжелее. Вес Елены на моём плече казался единственной реальной точкой в этом ледяном мире. Её сопение — ровное, нежное — вибрировало где-то у меня под ключицей, и я чувствовала его каждой клеткой своего вечного тела. Что-то неумолимо менялось, но я не понимала, что именно. Воздух в кабине стал плотным, почти осязаемым. Мороз за окном больше не прожигал кожу — он отступил, уступив место странной, нарастающей жаре. Я всё ещё была неподвижна, но моё тело словно пробуждалось без моего разрешения. Пальцы на её спине — те самые, что онемели от холода — вдруг ожили. Сначала это было лёгкое движение, почти непроизвольное. Кончики пальцев провели линию вдоль её позвоночника, ощущая каждый позвонок, каждую напряжённую мышцу. Я ждала, что она проснётся. Оттолкнёт. Спросит, что я творю. Но Елена лишь глубже втянула воздух и прижалась ко мне плотнее. Её рука, до этого бессильно лежавшая между нами, медленно поднялась и коснулась моей шеи. Её пальцы вплелись в мои волосы у затылка — нежно, почти несмело. «Так не должно быть», — пронеслось у меня в голове. Но почему-то я не останавливалась. Моя правая ладонь скользнула ниже, обхватывая её талию, прижимая ближе. Другой рукой я коснулась её лица — провела большим пальцем по её нижней губе, по подбородку до линии челюсти, чувствуя, как моя кожа горит от касаний. Елена — Эла... — прошептала она, и её голос был совсем другим — тёплым, глубоким, без намёка на привычную колючесть. Медленно, словно во сне, я наклонилась ближе. Коснулась лбом её лба. Дыхание перехватило — её губы были такими нежными. Такими манящими. И так ужасно близко. Мне даже казалось, что я ощущаю их тепло на расстоянии. Расстоянии, которое мне хотелось сократить. Эла — Я не... — начала я, но слова застряли в горле. Вместо тысячи слов, которые можно было бы сказать, я всегда предпочитала действие. Поэтому, поддавшись сумасшедшим человеческим желаниям, я сократила ту жалкую дистанцию, между нами, до нуля. Первый поцелуй вышел не нежным. Он был голодным. Отчаянным. Таким, каким должны быть поцелуи в мире, где завтра может не наступить. Её губы оказались мягче, чем я представляла — и горячее, гораздо горячее. Она ответила мне с той же яростью. Руки вцепились в мои волосы сильнее, тело прижалось так близко, что я всем естеством могла ощутить каждую её линию. Телом к телу. Грудь к груди. Сердцем к сердцу. Я не узнавала себя. Та, что целовала Елену — целовала жадно, почти с голодным рвением, — была не мной. Та часть меня, с которой я жила многие десятилетия, не была такой ласковой, такой нетерпимой, такой... одержимой. Это было похоже на приступ, на лихорадку. Какой-то древний, дремавший во тьме инстинкт вдруг потянул меня за поводок и потащил за собой, не спрашивая моего мнения. И всё что мне оставалось — поддаваться этому рвению, потакать каждому своему неожиданному желанию, которое рождалось просто при одном взгляде не неё. Что это было? Не злость. Не ярость. Не та холодная целеустремлённость, что вела меня сквозь года. Это было... жарче. Острее. Болезненнее. И от этой новизны, от этого непонимания, кружилась голова сильнее, чем от самого поцелуя. Я сходила с ума не просто от неё, а от самой себя. От этой чужой, что пустила корни в моей груди и теперь требовала своего. Требовала её. А может, всё, что было со мной — только страшный сон? И всё, что происходило в этот момент, в этом старом грузовике, посреди заснеженных гор и мёртвой дороги... именно это и было настоящим? И на самом деле я всегда была той самой Элой, которая умела любить саму душу, а не пачку денег, которую ей давали за неё? Не та, что десятилетиями пряталась под слоями льда и дисциплины? Это был просто кошмар?.. Так ведь?.. Правда?.. Елена — Ещё, — прошептала она, и её голос дрожал. — Пожалуйста. Её шёпот был мольбой, не просьбой. Она была ключом, который повернулся в замке той самой чужой, тёмной части меня. «Ещё», — значило не останавливаться. «Ещё», — значило позволить этому ненавистному чудовищу внутри меня исчезнуть, дать место полноправной хозяйке. Той, которая могла дать ей это «Ещё». И я.. я не могла отказать. Ей. Себе. Этому новому, пугающему желанию, которое пожирало изнутри всё то, кем я себя считала. Мои ладони скользнули по пояснице вниз, под её джинсы, касаясь обнажённой кожи. Елена вздрогнула, выгнулась — не от холода, от чего-то другого. Её пальцы впились мне в плечи, когда мои губы медленно спускались по её шее, чувствуя её прерывистое дыхание, её пульс. Быстрый. Жаждущий. Живой. Елена — Я так долго... — начала она, но я не выдержала, сомкнула её губы своими, не давая договорить. Было так страшно слышать хоть что-либо. Я боялась, что слова разрушат этот хрупкий, невозможный момент. Что она опомнится. Прервёт то, чего мне так давно хотелось и так внезапно случилось. Да. Всё происходило слишком быстро. Слишком реально. Слишком интенсивно. Одежда мешала, путалась, но мы не останавливались. Каждое прикосновение было как ожог. Каждый вздох — как признание. Я прижала её к сиденью, нависая над ней, чувствуя, как её тело отвечает мне — таким же голодом, такой же яростью. И где-то в глубине, под этим пламенем, продолжала тлеть та самая нежность — та, что заставляла мои пальцы дрожать, а сердце — сжиматься от чего-то большего, чем просто страсть. Но сейчас я не думала об этом. Сейчас существовал только её стон в моих устах, мои поцелуи на её теле и жгучее, бессмертное пламя, что пожирало нас обеих — без остатка, без сожалений. О последствиях думать тоже не хотелось. Не хотелось думать о завтра. Существовало только сейчас — её кожа под моими пальцами, её дыхание в моих лёгких, её имя, которое я повторяла про себя как мантру. И когда её ноги обвили мои бёдра, а ногти впились в спину до шрамов, я поняла — точка невозврата пройдена. И мне было всё равно. Что-то щёлкнуло внутри — не в голове, где обычно жили расчёт и контроль, а где-то глубже. В том месте, которое я давно замуровала под бетоном запретов и правил. Её губы были мягкими. Слишком нежными и уязвимыми, чтобы можно было устоять. И когда она в очередной раз прошептала моё имя, в горле встал комок — не от страсти, а от чего-то другого. Чего-то тёплого и острого, что разливалось по груди, заставляя сердце биться неровно, почти болезненно. Что заставляло меня всё больше, слепо верить, что годы льда были лишь моим больным воображением. Я прижала её сильнее — не для того, чтобы обладать, а чтобы... спрятать. Меня захлестнуло непреодолимое желание закрыть её от всего мира, от холода за окном, от войны, что ждала нас за пределами этой машины. Мои пальцы вцепились в её бока, впиваясь в кожу, будто пытаясь срастись с её телом. Или хотя бы удержать этот миг. Навсегда. «Не отпускай», — пронеслось у меня в голове. И это было так нелепо, так чуждо для меня, что я чуть не рассмеялась. Или заплакала. Потому что внутри всё переворачивалось, и где-то в самой глубине, под слоями льда, всё таяло, причиняя почти физическую боль. Я целовала её — уже не яростно, а медленно, глубоко, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза. Она была горячей, как и всё в этот момент — нереальным, невозможным, но единственно правильным. Мои руки стремились к её лицу, ладони прижались к щекам, большие пальцы проводили по скулам незамысловатые узоры. Я смотрела на неё сверху вниз — на её приоткрытые припухшие губы, на дрожащие русые ресницы, на размытые в темноте черты — и думала: «Я убью любого, кто посмотрит на тебя неправильно. Я сожгу мир, если он причинит тебе боль». И это было страшнее любой битвы. Потому что исходило не из долга, не из расчёта — а откуда-то из самой глубины души, где была закована та Эла, что когда-то умела любить. Та, что умерла в сорок пятом. Которую я не знала, но знакомилась с ней прямо сейчас. Елена приоткрыла глаза. В ночи они казались темными, бескрайними, как космос. Увидев слёзы на моём лице, она не удивилась. Не удивилась также, как и моим откровениям тогда. Я всегда хотела видеть себя идеальной, а она просто хотела видела меня настоящей. Видела и принимала. Елена легко провела пальцем по моей щеке, смахнула влагу. Елена — Всё хорошо, — прошептала она. — Я рядом. Всегда буду рядом. И я поверила. Поверила так сильно, что снова поцеловала её — не столько с нежностью, сколько с благодарностью. А ещё с тем чувством, которое не решалась назвать по имени, но которое заполняло всё внутри, вытесняя холод, страх, одиночество. Мир сузился до незначительного пространства между нашими телами. До тепла её кожи. До тихого шёпота, в котором не было ни яда, ни защиты — только её доверие. И что-то ещё... что-то, ради чего стоило дожить до этого момента. И тогда страсть вспыхнула вновь — но уже иной, густой, как смола. Та, что пробивалась сквозь лёд, теперь горела, не прося разрешения. Мои пальцы сильнее впились в её бёдра — не для нежности, а с тем диким голодом, что копился десятилетиями. Я прикусила её губу — не больно, но ощутимо, и услышала её сдавленный стон. Он прозвучал как молитва и приговор одновременно. Елена — Боже, Клайн. Не смей останавливаться, — не сказала, она простонала на выдохе, и в этих словах была не просьба, а вызов. Вызов, который я приняла с готовностью, граничащей с безумием. Я нежно потянула её за волосы, откинув голову назад, обнажая для себя её шею, провела языком по пульсирующей вене. Соль её кожи, тонкий запах холода и чего-то неуловимого — только её — сводили меня с ума. Мой язык дразняще провёл по ложбинке между ключицами, спускаясь вниз. А после, зубы сомкнулись на одной из них, и она выгнулась, сильнее впиваясь ногтями мне в спину. И эта боль стала самой острой и желанной меткой, которую я принимала как дар. Всё моё сознание сконцентрировалось до точки каждого её прикосновения, до дрожи, что выжимала из меня всё до капли. Прикоснись она ко мне лишь кончиком мизинца, я бы умерла и воскресла от одного только осознания, что мы обладаем друг другом. От одного только её присутствия рядом. Так близко. Так нежно. Так долгожданно. И я умирала. И в этот самый момент воскресала вновь. Елена — Ты... — начала она, но я вновь не дала договорить, обрушив на её тело новый поток поцелуев, заставив её вздохнуть так глубоко, как позволяли её лёгкие. Каждый миллиметр её тела будто шептал мне: «Ещё»; «Больше»; «Глубже». Наверное, я сходила с ума, но это сумасшествие мне нравилось. Оно направляло мои поцелуи ниже. Учило, как довести её до истомы, лишь бы снова услышать её шёпот, стоны, всхлипы. Я чертила из поцелуев путь, словно её тело было чистой картой. И этот путь держал чёткую цель к сокровищу, которое до меня никто не рисковал отыскать. Проводя влажную дорожку между её грудей, держала путь ниже, покрывая её живот мокрыми следами своих губ. А мои руки, которые уже не желали слушаться меня, скользили по её телу, изучая, запоминая, любя. Ладони решительно сжали её груди с силой, в которую была вложена вся немота её власти над мной. Чувствуя, как под пальцами учащённо бьётся её сердце, каждый удар отзывался во мне — гулом, огнём, обещанием. Я оторвалась лишь на мгновение, чтобы посмотреть на неё — с расширенными зрачками, с покрасневшими губами, с тем выражением полной отдачи, что заставляло мою собственную кровь кипеть в жилах. Эла — Ничего не говори, — прошептала я, и это прозвучало как заклинание. — Просто чувствуй. И она чувствовала. Каждое движение моих рук, каждый жгучий поцелуй, каждый вздох, что срывался с её губ. Мы больше не прятались — не за шутками, не за холодностью. Только кожа. Только жар. Только этот странный, невыносимый танец, в котором мы наконец-то были честны. Мои пальцы впивались в неё, оставляя белые следы на коже, словно я была утопающей, а она — моим единственным спасением. Дыхание путалось в поединке — её пальцы в моих волосах, мои губы на её теле. Соль и сладость, холод и жар, всё смешалось. Она выгнулась, непроизвольно стягивая мои волосы на затылке сильнее, и это было больно, прекрасно, реально. Эла — Елена... — её имя сорвалось с губ шёпотом, мольбой и угрозой одновременно. Она ухмыльнулась, откинув голову назад, обнажив горло. Елена — Наконец-то, чёрт возьми. И всё исчезло — Альпы, холод, долг, страх. Осталось только это: два тела, одно желание, и ночь, которая не собиралась заканчиваться. Я не выдерживала. Поцелуев — страстных, жадных, нежных — становилось мало. Мозг, перегоревший от её близости, судорожно искал новые способы быть ближе к ней. Угадать, чего хочется ей. Эла — Ладно, хватит, — мой голос прозвучал тихо, но в нём не осталось ни льда, ни сомнений. Спустившись экстремально низко, я прикоснулась губами к области ниже пупка — нежно, почти неслышно. В этот момент мне показалось, что каждый её атом вздрогнул. Она туго втянула воздух, а её глаза расширились, но не от страха. От вызова. Елена — Эли... — её шёпот сорвался на хрип, когда мои пальцы медленно провели по рёбрам. Эла — Пожалуйста... — словно в танце нерешительности, я то спускалась, то возвращалась к её губам. — Просто будь рядом. Возвращаясь к тому, что так долго откладывала, по пути коснулась губами соска, чувствуя, как он напрягается, твердеет. Поцелуй ниже. Один. Второй. Ещё и ещё. Елена — Боже... — она выдохнула. Её пальцы, бессильные, уже не держали меня, не направляли. Мои губы уверенно, стремительно возвращались вниз. По животу. По дрожащей коже. Останавливаясь у самой границы, у края джинсов, за которым начиналась тайна, путь к которой я прокладывала через бесконечные поцелуи. Одежда сейчас была самым злым врагом, которого нужно было ликвидировать как можно скорее. Её грудь вздымалась в такт нашему учащённому дыханию. Я отстранилась лишь на секунду, чтобы снять с неё низ. Эла — Поднимись, — приказала я тихо. Она безукоризненно послушалась. Не как солдат. А как женщина, доверяющая себя стихии. Джинсы соскользнули с шелестом, и этот звук в оглушительной тишине кабины был громче любого взрыва. В темноте я видела очертания её бёдер. И вместе с этим я чётко осознавала её доверие ко мне. Доверие, которое было страшнее и ценнее любой победы. А её прерывистое дыхание было теперь единственным звуком моего мира. Эла — Я не буду нежной, — предупредила я, глядя прямо в её глаза. Это была не угроза. Это было последнее предупреждение о буре, которую я в себе носила и сейчас выпускала на волю. Елена — Я и не прошу, — она ухмыльнулась, но в её взгляде читалось волнение. Читалось понимание. Принятие. Она видела бурю и раскрывала ей свои объятия. Мои пальцы нашли её центр как по зову. Она не просто была влажной и горячей. Она была такой чертовски живой, пульсирующей. Её желание, её страсть, её чувства, которые она так долго удерживала. Елена застонала, выгнувшись, и в этом стоне не было ничего от тренированного бойца. Это был искренний звук женщины, которая наконец-то позволила себе сломаться, зная, что её соберут заново. Эла — Так вот какая ты на самом деле, — я улыбалась и не могла отвести от неё глаз, наблюдая, как тает её бравада. Елена не могла говорить, когда мои пальцы вошли в неё, глубоко, уверенно. Каждое моё движение, каждый её вдох в мою шею был вторжением, которое позволило бы мне забрать её, укрыть, защитить. Это было возвращение домой. К той части её самой, которую она никогда никому не показывала. Она дышала — рвано, глубоко, а её ноги крепче обвились вокруг моей талии, перекрывая мне пути к малейшему отступлению. Это был момент нашего единение. Слияния в одном порыве, в одном желании быть ещё ближе, чем это физически возможно. Я запоминала каждое её движение, чтобы знать, как сделать лучше для неё. Каждый её стон, каждый вздох был знаменем того, что я всё делаю правильно. Записывала на подкорке, чтобы всегда помнить, как на кульминации её тело затряслось в оргазме, а я прижималась губами к её плечу, чувствуя вкус её кожи. Она кричала почти беззвучно, вцепившись в меня зубами и ногтями. И только потом, лёжа в темноте, когда её голова лежала на моём плече так, словно это было её место, я уже ничего не боялась. Ни что уже не могло разрушить то, что случилось. Её пальцы медленно водили по моей груди, рисуя невидимые узоры. Елена — Даже приятно знать, что никто кроме меня не знает, — наконец прошептала она. — Какой ты можешь быть. Я не ответила. Просто притянула её ближе. Пусть погоня, враги, война подождут. Но сегодня — только это. Только мы. И тишина, что говорила громче любых слов.***
Сознание возвращалось медленно, нехотя. Сначала я почувствовала тяжесть — тёплую, живую, разлитую по моему плечу и груди. Потом — тепло. Глубокое, пронизывающее, идущее изнутри. И лишь затем — свет. Резкий, безжалостный, режущий глаза даже сквозь закрытые веки. Рассвет. Я медленно открыла глаза. Мир был залит холодным розовым небом. Лучи солнца, поднимавшиеся из-за заснеженных пиков, ещё слабо, но пробивались через лобовое стекло, заполняя кабину светом. Пылинки танцевали в редких лучах, и всё вокруг казалось нереальным, застывшим. И тогда я ощутила её. Елена спала, уткнувшись лицом мне в плечо, словно это её законное место. Волосы растрепались, губы были приоткрыты, а рука бессознательно лежала на моей груди, как будто, так и должно быть. Её дыхание — ровное, глубокое — щекотало мой подбородок. А наши носы... наши носы почти соприкасались. Я чувствовала каждое лёгкое дуновение её выдоха на своих губах, от которого по моей коже пробегали мурашки. Всё внутри меня замерло. И тут меня накрыло. Не страх. Не паника. Что-то гораздо более страшное. Тихая, всесокрушающая ясность. Это был сон. Память накатила волной. Холод. Дрожь. Её стучащие зубы. Мои руки, обвившие её. Тепло, медленно расползавшееся по моим замёрзшим столетним костям. И тишина. Та самая, оглушительная тишина, в которой не было ничего, кроме её рваного дыхания и моего безумия. И самое ужасное? Самое чудовищное, самое невозможное? Всё — её прикосновения, её стоны, её глаза в полумраке, полные доверия и страсти — всё это было лишь сном. И сейчас, глядя на её спящее лицо, на эту беззащитную близость, я поняла: я скучаю по тому, чего не было. Желание оказалось острее, чем должно было быть. Глубже. Оно сидело где-то под рёбрами — тёплое, живое, предательское. Я медленно, стараясь не дышать, провела взглядом по её лицу. По морщинке между бровей, по губам, которые всего несколько мгновений назад так нежно звали меня по имени. Но только во сне. Таком настоящем. Настолько настоящем, что от одной мысли о нём у меня перехватывало дыхание. И я поняла, что хочу этого снова. Больше. Всегда. И этот позор, эта слабость, это предательство самой себя — обрушилось на меня с такой силой, что я чуть не задохнулась от гнева. Я лежала неподвижно, боясь пошевелиться, боясь разбудить её. Боялась, что она откроет глаза и увидит в моём взгляде всё то, что я так тщательно скрывала даже от себя. Увидит этот хаос. Этот страх. Это что-то ещё. Что-то, чему я не хотела давать имени. Но оно уже было там, тяжёлое и неумолимое, как приговор. Оно сидело глубоко в груди, сжимая сердце, заставляя кровь стучать в висках. Оно было в воспоминаниях о каждом её прикосновении. Каждом поцелуе. В том, как теперь мои пальцы сами потянулись коснуться её волос, но замерли в сантиметре, не решаясь. Мысль прозвучала в голове с кристальной, леденящей ясностью: Я дорожу ею. Не как напарницей. Не как союзником. Не как временным удобством. Я дорожу Еленой Беловой. Её язвительной ухмылкой. Её упрямством. Её смехом, который резал слух, но наполнял мою тишину жизнью. Её способностью быть живой, когда я была пустой. И именно поэтому я не могла позволить этому случиться снова. Потому что за этим последует всё остальное. Страх её потерять. Боль, когда она уйдёт. Вечность одиночества с памятью о том, каково это — быть тронутой светом и лишиться его. Каково это — любить. Я осторожно, миллиметр за миллиметром, стала отодвигаться. Её рука соскользнула с моей груди, безжизненно упав на сиденье. Она что-то пробормотала во сне, повернулась на бок, но не проснулась. Выскользнув из-под неё, я застыла на краю сиденья, спиной к ней. Дышала тихо, прерывисто, чувствуя, как холод проникает в тело на месте её тепла. Пустота была физической, почти болезненной. Я посмотрела на неё ещё раз— спящую, беззащитную, доверчивую. И теперь, впервые за девяносто шесть лет жизни, мне пришлось признать это что-то, что я так боялась назвать своим именем. От чего бежала быстрее, чем от пуль. Я влюблена. Не «испытываю симпатию». Не «привязалась». Не «ценю». Я влюблена. В неё. В эту дерзкую, ранимую, невыносимо живую женщину, которая только что спала на моём плече, как будто ей больше негде было искать покоя. Влюблена безнадёжно. Глупо. По-человечески. И это осознание рушило всё. Каждый принцип. Каждую стену. Весь тот тщательно выстроенный мир, в котором я была солдатом, оружием, победителем. Она превращала меня в нечто хрупкое, уязвимое, смертное. Я закрыла лицо руками, но образ её — спящей, тёплой, живой — не исчезал. Он был выжжен на внутренней стороне век. Снаружи пели птицы, свет становился всё ярче, а где-то там, за горами, нас ждала война. Но прямо сейчас, в этой холодной кабине, с этим тихим признанием, прозвучавшим только в моей голове, — я была разбита. Никогда бы не подумала, что мой мир рухнет именно так. Не с грохотом, не в бою, а с тихим, беззвучным щелчком где-то внутри. Потому что я поняла. Поняла, почему мне так страшно. Почему я бегу. Почему так отчаянно цепляюсь за контроль. Это не страх боли. И даже не страх предательства. Это страх почувствовать слишком сильно. Почувствовать и потерять. И я почувствовала. И потеряла. А теперь я сидела здесь, рядом с ней на заднем сиденье, с этим знанием внутри, и слушала, как где-то далеко, за пределами этой заснеженной ловушки, начинался новый день. День, в котором мне предстояло научиться дышать заново.
