In the highlands

Две недели пронеслись неожиданно быстро – миг, а Кавех и не заметил будто бы. День за днем сменяли друг друга, и впервые за столько лет, кажется, это было хорошо. Кавех наконец не жил в режиме загнанной лошади – не боролся и не задыхался с утра до ночи. И в какой-то момент даже самому себе он начал сознаваться – такая жизнь притягивала сильней. Нет сомнений, почему – как минимум она была тише, дальше от обезумевшей толпы, спокойней и по-своему милей. Кавех даже думал о том, что это, наверное, нечто сверхъестественное – разве было возможным прожить всю сознательную жизнь на юге Англии, гореть теми местами, равнинами, кардиффскими портами и улочками – а потом так внезапно, без всякого предупреждения взять и… Кавех не только работал в эти дни – каждый, так или иначе, отличался от предыдущего. Пасти овец, завтракать сэндвичем, взятым с собой, спать под деревом, слушать, как вода бежит в речке, болтать с другими рабочими, выезжать в городок неподалеку по делам – жить в общем, да и не только. Все вокруг происходящее стало таким привычным и почти естественным, что в голове его едва-едва мелькали мысли о том, что жизнь могла течь совершенно по-иному. Привычным было подниматься рано, и помогать Нилу, и плести косички Коллеи, и читать книги, взятые в библиотеке в хозяйском доме – и каждый вечер возвращаться в маленькую-маленькую комнату с кроватью и шкафом с немногочисленными вещами, падать на матрас и смотреть в потолок, погружаясь в мысли. …в мысли о всяком. О том, например, что днем, выводя отару на выпас в неприятный зной, лежа в тени дерева под головой он чувствовал не щекочущую траву, а мягкость живого человеческого тела – и слушал, как негромко приятный голос читал ему что-то про зарождение древнейших цивилизаций. О том, например, что альбом, купленный, как изначально планировалось, для того, чтобы “запечатлеть красоту Пертшира до того, как придется его покинуть”, был заполнен совершенно не ими. Вернее… Под мыслями о всяком Кавех конечно же всегда подразумевал мысли лишь об одном – об аль-Хайтаме. Они виделись каждый день, порой совершенно этого не планируя, и при этом все равно сталкиваясь друг с другом – так, будто за этим стояли проказы самой Вселенной и не иначе. Так или иначе, а Кавех ничего против и не имел. Они читали вдвоем, засиживаясь в библиотеке допоздна. Они по-прежнему часто виделись ранним утром, умываясь у речки – и раз за разом Кавех все вспоминал и вспоминал. Они раз ездили вдвоем в Уэстертон – аль-Хайтама отправили по рабочим делам, а у самого Кавеха очень удачно выпал выходной. Что уж говорить в конце концов о вечерах, когда ночевал Кавех не в своей тесной комнатушке – и когда на утро украдкой удавалось получить поцелуй-другой. И вот это и была жизнь – здоровая, такая, которая излечила бы, наверное, любую душу – оживила бы, влила в нее целебную сыворотку, растворившуюся потом во вдохновении. Горы Пертшира Кавех нарисовал лишь раз – и то посчитал, что вышло не слишком уж удачно – не будет на свете такого мастерства, чтобы запечатлеть эту красоту простому рабочему. И дальше шли сплошь эскизы одного и того же лица – возможно, в нем и оказался весь Пертшир. И лишь какое-то странное беспокойство поселилось в груди – и жило с ним с рассвета до заката. В тот день Кавех как отвел отару в загон, чтобы переждать самый зной и отдохнуть самому. Пересчитав всех, он устало вытер пот со лба и направился к флигелю, рассчитывая на перекус и небольшой отдых – желательно где-нибудь в тени. Плечо опять как нельзя невовремя разнылось, причиняя будто бы еще больший дискомфорт, чем в дни, когда Тигнари особенно тщательно его перевязывал и лечил. Здороваясь с овчаром и заодно сообщая о том, что овцы в загоне, он направился уже к флигелю. Во дворе фермы в это время всегда было тихо, и было лишь слышно кудахтанье кур где-то за амбаром. Уже почти дойдя до двери, он вдруг услышал, как его окликнул знакомый и необычно взволнованный голос: — Кавех! — Нилу подбежала к нему, переводя дыхание и сжимая в руках какую-то бумагу. — Наконец-то нашла тебя… — Привет, — кивнул тот в ответ, вопросительно глядя на нее. — Что-то успело стрястись? Все в порядке? — Нет-нет, — поспешила успокоить его ирландка, качая головой, — тебе просто письмо пришло, с оказией. С этими словами она протянула ему конверт, который до этого держала в правой руке – Кавех сначала даже будто бы встал в ступор. — Мне письмо? — переспросил он, медленно забирая конверт и разглядывая его – обычный дешевый конверт, запечатанный сургучом, без особых знаков. — Как я поняла, — кивнула Нилу. — Утром приезжал человек из Глазго и спросил, где можно найти валлийца, работающего пастухом у госпожи Нахиды. Он и принес письмо, сказал, что надо передать обязательно. Я так поняла, ты с утра на выпасе был, вот и не находилось минутки тебе передать. — Спасибо, Нилу, — только и кивнул в ответ растерянно блондин, продолжая держать в руках конверт, не решаясь распечатать его. — А ты случаем не знаешь, кто это вообще был? Он местный? — По виду походил на моряка, — задумчиво произнесла та, пожимая плечами. — Но раньше не видела его ни у нас, ни в Уэстертоне. С оказией ведь – скорее всего, ему было просто по пути. — Ладно, — слегка кивнул Кавех и поджал губы. — Ладно, спасибо еще раз. Пойду прочту, раз там что-то важное – больше тебя не задерживаю. — Пока, — Нилу кивнула, слегка улыбнувшись, и поспешила куда-то дальше – похоже, дел у нее сегодня и вправду было много. Кавех дошел до своей комнаты едва ли за минуту – закрыв дверь, он уселся на кровать, нетерпеливо распечатывая конверт и почти дрожащими от внезапного волнения руками доставая оттуда исписанный клочок бумаги. Развернув его, принялся читать. “Дорогой Кавех…” Почерк узнал сразу. Буквы аккуратные, чуть наклонные – прямо как на листовках, обычно расклеиваемых по цехам. Рука невольно дрогнула – Кавех замер, переводя дыхание. “Надеюсь, это письмо застанет тебя в добром здравии. Прости, что не писал раньше – в Кардиффе сейчас все накалено, и любое письмо могли перехватить…” Строка за строкой – Кавех читал, и мир вокруг потихоньку таял, растворяясь в чем-то неизменно белом, несуществующем. Звуки исчезли, запах лета и свежескошенной травы, голоса с улицы – все исчезло, улетучившись, будто бы этого и не существовало никогда. “...пока я лишь сказал, что ты уехал в Америку, но что-то мне подсказывает, что скоро этого будет недостаточно…” Как в кошмарном сне, сердце невольно забилось сильнее и больнее в грудной клетке – а пальцы, словно перестав слушаться, отяжелели. “Приходили письма из Марселя, подписанные твоей матерью, их отправить не получается…” Строка за строкой – и секунда за секундой нечто внутри Кавеха, так заботливо выстроенное, просто рушилось по кирпичикам. К горлу подкатила тошнота – на мгновение пришлось даже оторвать от письма, помотать головой – не дать сознанию окунуться в тот ужас, от которого от так отчаянно бежал буквально несколько месяцев назад. “Если решишься, приезжай как можно скорее, пожалуйста.” Подпись – его коллега по цеху. И все – письмо пришлось перечитать несколько раз, просто чтобы найти в себе силы на осознание. Рука у него заныла лишь сильнее, а на лбу невольно даже выступил пот. Он комканул письмо в руках, почти надорвав – будто бы уничтожив бумагу, он бы уничтожил и все то, что было на ней написано – и вовремя опомнившись. Расправив ее дрожащими руками, Кавех перевел дыхание – письмо нужно было сохранить. Поднявшись, он подошел к окну и толкнул одну из ставней, впуская в комнату больше дневного света. Он падал через щель – точно такой же, как вчера, и как позавчера – и как неделю и месяц назад, впрочем. Горы зеленели на горизонте, очень далеко доносилось блеяние овец. На месте, где все жило жизнью, только его собственная вдруг раскололась на две половинки. Письмо надо было убрать куда-нибудь. Кавех порылся в своих вещах, и достал оттуда томик – все тот же сборник поэзии Бернса. Открыв на случайно странице, он сунул туда клочок бумаги и хотел уже было закрыть, как невольно взгляд зацепился за четверостишие. Прощайте, вершины под кровлей снегов, Прощайте, долины и скаты лугов, Прощайте, поникшие в бездну леса, Прощайте, потоков лесных голоса. Это, кажется, он знал наизусть – оттого захлопнул книгу поскорее. Резко ему стало от всего вокруг очень дурно – бросило отчего-то в жар, пришлось сесть. Сердце бешено билось, будто само не знало, где ему надо быть. Кавех поджал губы, сжав незажившее плечо сильнее. Время на размышления, данное ему, конечно же, было ограничено – и запас его был явно небольшой. Резко все планы, что он строил еще в начале этого дня, пошатнулись – будто бы даже сам Кавех не был уверен в том, что вечером встретится с Хайтамом, а потом пойдет ужинать и спать. С чем он определился точно – нужно было зайти к Тигнари и выпросить хотя бы что-нибудь, что притупит боль; хотя следовало бы рассчитывать на полноценную процедуру, совмещенную с нотациями. И принять решение.

***

Непонятно, было ли то страхом или настоящей трусостью, но в раздумьях Кавех смог провести еще едва ли двое суток. Впервые время для него замелькало с такой скоростью, что ритм жизни стал подозрительно напоминать кардиффские будни, наполненные каким-то ужасом. Разница была в одном – раньше приходилось встречаться с ним лицом к лицу – теперь Кавех находился в безопасном месте, но далеко не для собственного сознания. За завтраком и ужином, за работой, за тщетными попытками отдохнуть и почитать, даже во время сна – былой безмятежности больше не существовало в его голове. Вместо нее взмывался, будто знамя, один только вопрос – как поступить теперь, и как сделать так, чтобы не дать исчезнуть всему, как вода утекает из ладоней сквозь пальцы. Большую часть времени Кавех проводил, находясь под куполом своего же разума, изолированный от внешнего мира. Так оно на самом деле-то и было – он почти ни с кем не общался за эти два дня. Ни болтовня с Нилу, ни обсуждение работы с главным овчаром в хлеву, ни разговоры за кружкой-другой эля с Нари. И, конечно же, точно не обсуждения с аль-Хайтамом. Если и доводилось встретиться, то всегда безмолвно – потому что Кавех глядел в чужие глаза и чувствовал, как собственные невольно начинает щипать, наполняясь влагой, и как сердце до боли сжимается где-то в груди. Кавех бы откладывал это дело и углублялся бы в раздумья все дальше, если бы только не было постоянного напоминания, которое из раза в раз кричало ему о том, что времени на деле у него и нет. На исходе второго дня пребывания в мыльном пузыре из мыслей, Кавеха охватила лихорадка, а боль в плече уже явно давала знать о том, что игры пора прекращать – иначе будет худо. Загнав овец после вечернего выпаса и отчитавшись перед овчаром, он побрел не в флигель, чтобы поужинать и провалиться в сон, едва дойдя до кровати, а к северо-западу от фермы, где привычно тропинка вела к небольшому домику лекаря, встречавшего его теплым светом и едва ощутимым запахом засушенных трав и мазей. — Входите, не заперто, — донеслось почти сразу после того, как он постучал. Внутри было все так же тихо и спокойно, как и всегда. Колеи, скорее всего, уже спала, уставшая за день, в то время как Тигнари сидел за столом и разбирал какие-то склянки. — Вечер добрый, — произнес Кавех, остановившись на пороге. — Нари, мне нужно… — Добрый, — лекарь кивнул в ответ, наконец отрывая взгляд карих глаз и поднимая их на гостя – в миг спокойствие сменилось едва заметной тревогой. — Ох, садись. Опять разболелось? — Да, чего-то… — неловко пробормотал Кавех, наконец проходя внутрь и закрывая за собой дверь, чтобы тут же присесть на табурет рядом с обеденным столом. — Сильнее обычного. — Когда ты в последний раз перевязывал? — Дня три назад – оно еще тогда что-то начинало беспокоить, но я подумал, что это скорее остаточное. — Остаточное, — фыркнув, передразнил его лекарь, тут же поднимаясь из-за стола, чтобы достать с полки коробку с бинтами и мазями, а также чистые тряпицы. — Я же вроде говорил – если беспокоит, значит есть повод прийти и проверить. О, нет, я буду самоуверенным балбесом, дождусь когда придется ампутировать… Где вас таких только делают… Кавех открыл было рот, но в самый последний момент решил просто промолчать, снимая с себя рубашку и морщась от резкой боли. Подставив Тигнари плечо, он услышал, как тот лишь присвистнул, осматривая рану. — Опять воспалилось, как будто даже сильнее, чем в тот раз, — он убрал старый бинт, откинув его в сторону. — Ты овец пас или мешки на себе таскал? Или все-таки совсем из ума выжил, раз тебе собственные конечности не дороги? — Слушай, ты же знаешь… Тигнари в ответ лишь тихо вздохнул, щедро смачивая марлю спиртом и начиная аккуратно очищать рану: — Ну давай, — спустя пару минут молчания произнес он, похлопывая шипящего от боли Кавеха по предплечью, — рассказывай – что случилось-то? Неужели дело только в этом? Кавех замолчал, поджав губы и опустив взгляд. Рассматривая свои колени и ладони на них, он наконец тяжело выдохнул, будто до этого пешком преодолел путь от Лондона до Глазго и только сейчас смог присесть. — Мне пришло письмо, — начал блондин как-то даже неуверенно, — из Уэльса, от одного моего товарища. — И? — Тигнари продолжал очищать рану, но заметно снизил тон, внимательно слушая. — Там все очень тяжело сейчас, — Кавех невольно напрягся сильней. — Стачки не прекращаются, многих уже арестовали – в том числе и тех, кого я знал лично, кого считал чуть ли не друзьями. Полиция мною интересуется, активистов, как я, выискивает. Мама, в конце концов – вроде как уже несколько писем написала точно, а я же ей ни на одно не ответил. Переживает наверняка. Тигнари закончил наносить мазь, после чего взял свежий бинт и принялся аккуратно оборачивать руку – наблюдая за ним, Кавех невольно поймал себя на мысли о том, будто бы видел это уже раз сто – и ощущение складывалось именно такое, словно они с Тигнари были знакомы лет десять. — И ты хочешь вернуться, — скорее утверждая, чем спрашивая, произнес тот наконец. — Я не знаю, — едва слышно отозвался Кавех. — Я должен уехать. И все мне хочется… ну, остаться. Тишина повисла в доме – ее нарушало лишь бульканье воды в чайнике и тихое посапывание спящей Коллеи в соседней комнате. Кавех продолжал сидеть, глядя куда-то в пол и чувствуя, как сердце уже не колотится так быстро в груди – но боль все не уходит. Что-то держит его крепко-крепко, не пускает, заставляет вариться в собственных мыслях – а в одного это мучение. Кавех отчаянно пытается занять голову чем-то другим, придумать любой предлог, чтобы поговорить с Тигнари о чем угодно и заставить себя хотя бы на малое время, но успокоиться. И отыскать решение для себя же самого. — Слушай, Нари, — спустя пару минут подал он голос, — могу я тебя спросить? — Спрашивай, — тот кивнул. — Как ты понял… Ну… — Кавех наконец поднял взгляд. — Что вы с Сайно… Что это то самое? Что это стоит того, чтобы оставаться тут… идти на какие-нибудь жертвы… Тигнари молча завязал узел на руке, еще раз осмотрел все, и лишь тогда наконец сел напротив Кавеха, отпивая воды из кружки и вздыхая. С пару минут он молчал, глядя куда-то в сторону – и блондин успел уже подумать о том, что зря спросил – еще когда он узнал о нестандартном характере отношений между лекарем и офицером, Тигнари не очень-то хотел распространяться об этом. Тем не менее он наконец заговорил: — Не сразу, конечно же, — послышался тихий вздох. — Вообще сначала думал – ну офицер, солдафон, что с него возьмешь-то? Я виделся бывало с ним в Уэстертоне, и на ферму к хозяйке он иногда заезжал. А он мне девочку привел – Коллеи тогда совсем кроха была. Я пока ее выхаживал, он постоянно под руку мне лез. Тогда же мне и объяснил, что сам не может за ней постоянно приглядывать – служба. А я веду куда более спокойный и подходящий для воспитания ребенка образ жизни – вот я и удочерил ее, можно сказать. Кавех сидел, замерев, и слушал, почти позабыв о боли в руке. — Сайно ее навещал, когда мог, играл с ней постоянно. Оттого и со мной чаще общался – помогал то в хлеву, то еще где по рабочим моментам. Часто на ужин заходил, Коллеи читал на ночь, — Тигнари прервался, снова переводя дыхание – невольно на толику мгновения показалось, будто его щеки тронул бледный румянец. — Ну а потом стал проявлять внимание не только к ней. И теперь как-то так и получается, что мне… трудно будет представить жизнь без его участия. Он замолчал, глядя куда-то в открытое окно, откуда дул вечерний прохладный ветерок. — А вообще, наверное, никак больше и не понять, — наконец развел руками лекарь. — Это в какой-то момент происходит – и все. Иногда от этого даже легче. Кавех сглотнул, ощутив, как дрожь невольно прошлась по всему телу. — А если я уеду? — спросил он. — Должен уехать, но не хочу этого делать? — Поезжай тогда, — Тигнари склонил голову набок так, будто сообщал Кавеху какую-то простейшую истину. — Ты же сам сказал – твоим товарищам сейчас приходится тяжело, и они, похоже, рассчитывают на помощь. Если ты закроешь просто так глаза – долг все равно никуда не исчезнет. Останешься – и вина за то, что ты так и не уехал, будет разъедать тебя изнутри, возможно, до конца твоих же дней. Будет отравлять тебя и… — он издал едва слышный смешок, в котором все-таки звучало понимание, — то, из-за чего ты не хочешь уезжать. — Слушай, Нари, это точно не то… — поспешил объясниться Кавех. — На самом деле, я в какой-то степени восхищаюсь тобой, — хмыкнул тот, даже не давая договорить. — Вот уж не мог подумать, что в тебе аль-Хайтам найдет для себя интересного собеседника. И не только, как я смею предположить… Кавех лишь простонал, пряча лицо в ладонях и опираясь локтями на собственные колени. — Слушай… — пробормотал он, не отрывая лица, отчего местами звучал не очень разборчиво. — Я не отрицаю – просто идиотское положение. Но я, как бы… Нари, в общем, правда – вот не могу… Ты же мне только что рассказал – тебе это не должно быть ново. Он поймал на себе взгляд чужих карих глаз – обычно такой строгий, не терпящий никаких глупостей и паники, Тигнари теперь смотрел на него с мягкостью человека, понимающего его на этом свете больше, чем кто-либо еще. — Именно поэтому я и говорю, — проговорил он чуть тише, — рано или поздно это начнет съедать тебя изнутри, и не только тебя. Поэтому если тебя это беспокоит – лучше уехать, сберечь хотя бы того, кто важен тебе. — Но ты ведь остался, — начал было Кавех. — Наверное, потому что мой долг здесь? — Тигнари едва заметно улыбнулся. — Коллеи, Сайно, работа на ферме. Мое место уже определено, и оно тут – я должен быть тут. А у тебя долг там. Его, наверное, будет правильным исполнить. С этими словами он поднялся со стула и потянулся к полке, откуда достал маленькую тёмно-коричневую склянку с притёртой пробкой. — Это поможет, — Кавех пронаблюдал за тем, как тот отлил несколько капель в кружку с теплой водой, а затем размешал. — Лауданум – не бойся, не отравлю. Лучше выпей. Боль уйдет на несколько часов, а заодно и нервы подуспокоит. А тебе это сейчас точно не помешает. Кавех молча кивнул, принимая из чужих рук кружку и начиная понемногу отпивать – через минуту боль в руке и вправду понемногу начала утихать, а само тело становилось будто набитым ватой. — И все же, помимо этого, — Тигнари убрал пузырек обратно на полку, — советую тебе не тянуть с этим. Спокойно обдумай, выспись – но лучше завтра же разыщи в свободные полчаса нашего управляющего, и объясни ему все. Я думаю, это будет правильней всего. — Спасибо, Нари, — поколебавшись, ответил Кавех и потянулся одеваться. — Доброй ночи, — лекарь аккуратно похлопал его по спине, когда уже провожал у самого порога. — Хотя, постой-ка. Кавех вопросительно пронаблюдал за чужой фигурой, скрывшейся в доме и тут же вернувшейся с пузырьком в руках: — На-ка, пригодится, — бутылочка с этикеткой лаудана оказала у Кавеха в руках – он снова посмотрел на Тигнари. — Все равно дешевая вещь – а за тобой в ближайшее время вряд ли найдется, кому присмотреть. Какой бы выбор тебе ни пришлось сделать, я думаю, для тебя он будет самым правильным. — Спасибо, — повторил блондин, невольно улыбаясь и надевая шляпу. — Тебе тоже доброй ночи. С этими словами он взглянул Тигнари в лицо, а затем шагнул на улицу, сразу оказавшись окутанным прохладным ночным воздухом. Подняв взгляд, Кавеху привиделся небесный купол, весь усыпанный звездами, и сияющая Луна, которая висела слишком низко над холмами. В сердце снова что-то заколыхалось – но настойка его слишком уж разморила. Неспешным шагом дойдя по тропинке до флигеля, успокоенный лауданумом, Кавех добрел до комнаты, где упал на кровать и уснул только с одной мыслью о завтрашнем дне и письме, по-прежнему спрятанном в сборнике стихов.

***

Сидя в ночной тишине сада совсем рядом с фермой, Кавех подумал о том, что все-таки он самый большой трус на свете – и вряд ли уже что-то сделает. Ночь была такой ясной, и луна опять висела низко, подсвечивая холмы и серебря каждую капельку росы в мокрой траве. Все вокруг окутывало летней безмятежной прохладой. И Кавеху казалось, что сердце стучит где-то в горле – время близилось к полуночи. Чужие шаги донеслись очень скоро – поднявшись на ноги и выглянув из-под тени старой яблони, росшей в саду, невольно он содрогнулся. Аль-Хайтам шел без лишней спешки, будто и вправду на свидание. На нем не было жилетки, только рубашка и штаны – сапоги только тихо поскрипывали по влажной от росы траве, выдавая его присутствие. Кавех замер в трех шагах от него. — Ты бледен, — донесся до него уже такой знакомый и до дрожи родной голос. — Да, — только и выдохнул блондин, наконец решаясь сделать шаг. — Есть такое. И снова тишина – и невольно Кавеху даже показалось, будто не будет больше никаких слов на свете, способных описать все то, что разрывало, заставляло сжиматься, умирать и все равно биться в груди сердце. И все же, уйти, ничего не сказав, он по-прежнему не мог. Мог бы уйти, не объяснившись до конца, но не проронив ни слова – точно нет. Такого бы ему совесть не позволила – наверное, именно поэтому еще днем он передал аль-Хайтаму записку с просьбой о приватной встрече где-то в полночь, подальше от любопытных глаз. И пришел же ведь – Кавех даже не знал, как и стоит ли вообще это как-либо трактовать. Загадывать что-то и обманывать самого себя очень не хотелось – потому что уже и так создавалось ощущение, будто отчасти он это сделал. В общем… не совсем об этом. — Что у тебя случилось, Кавех? Даже от этого вопроса захотелось просто упасть перед аль-Хайтамом на колени – и начать вымаливать себе прощение – отчего-то казалось, что было, за что. Но нет, пока нет – пока Кавех пускать слезы не планировал – не так рано. — Я, в общем, — голос неестественно захрипел, пока сам блондин попытался набрать в легкие побольше воздуха, — должен уехать. Я должен вернуться в Уэльс. Аль-Хайтам молчал – отчего-то захотелось приглядеться, проверить: слушает ли вообще? Помимо этого, в голове у Кавеха успела мелькнуть еще тысяча, если не две, вопросов. Но в тишине, конечно же, на них не находилось ни одного ответа – в ее густоте был лишь стрекот сверчков и тихий шум ночной жизни, которой не было совершенно никакого дела до того, что прямо сейчас, возможно, рушилось что-то до жути важное. — Я… обстоятельства, в общем, — содрогающимся голосом добавил пастух, поднимая взгляд. — Я узнал пару дней назад, все думал… — Ты поэтому пропадал два дня? — наконец заговорил аль-Хайтам – на секунду показалось, будто в его голосе слышится смятение. — Думал… как сказать об этом мне? — Я думал, как мне не уезжать отсюда, — невольно вырвалось у Кавеха, и прозвучало это сильно резче и горьче, чем хотелось бы. Прикрыв глаза и тяжело вздыхая, он наконец сделал тяжелый шаг вперед, становясь перед Хайтамом почти вплотную. — Я не знаю, что мне делать – и не могу ничего поделать. Я не хочу уезжать. Но и бросить их, зная, что я нужен – остаться здесь и забыть все так, будто ничего этого и не осталось – не могу я так, Хайтам. Голос опять содрогнулся – показалось, будто прямо сейчас что-то надорвется. Хрипло выдохнув, он придвинулся лишь ближе, сокращая всякую дистанцию между собой и аль-Хайтамом – и уткнулся носом ему в плечо. А тот не сдвинулся с места – положил только ладони на чужую спину в полу-объятии, даже не оттолкнув. — Стоило учитывать, — проговорил Хайтам куда-то в светлую, малость взлохмаченную макушку, — что ты вечно не сможешь усидеть на месте. И перерыв на молчание. — Надолго ли? — Не знаю. — Вернешься? Кавех резко поднял голову – и даже подумать не мог о том, что прямо сейчас аль-Хайтам мог видеть, как во взгляде его карих, смахивающих на алый, глаз прямо сейчас отражаются миллиарды звезд, еще даже не открытых никем на свете. О том, что именно сейчас до этого бледные щеки стали вдруг пунцовыми, будто кто-то набрал много краски и дал расплыться по мокрому холсту. Кавех мог разве что догадаться о том, что сердце в груди заколотилось сильнее и быстрее не просто так. Он открыл рот и тут же закрыл. Утверждать что-либо было просто не в его дозволении – он не мог давать кому-то ложных надежд. Ровно так же не мог обрубить любые из них, не дав хоть малость укорениться в земле, дать шанс и веру. И точно так же не мог сказать правды – скорее не хотел, на самом деле. Хотя бы из-за того, что “не знаю” больше прозвучит как “нет”. Глаза, в которых отражался свет дальних-дальних звезд, не отрывались от аль-Хайтама. Воротник аль-Хайтама, ткань рубашки, тепло живого тела и дыхание, которое путалось где-то последи мыслей. — Я влюбился, — с каким-то испугом прошептал наконец Кавех. В один миг стало вдруг так страшно, что невольно даже показалось, будто земля начала уходить из-под ног, и он вот-вот упадет в открывшуюся ему беззвездную бездну. — В… во все тут – в это. В горы влюбился. Это делает со мной что-то такое… В общем, особенное. И расставаться с этим – уже звучит, как что-то невозможное. Я не представляю больше жизни без того, от чего у меня постоянно будут подкашиваться ноги или сердце биться быстрее, ты можешь представить? Я в… И в самый ответственный момент что-то так и не дало договорить – Кавех осекся на полуслове и так и замер. Ровно в момент, когда глаза уже влажно защипало, и они бесповоротно наполнились влагой, рука легла на его затылок, прижимая как можно ближе к себе. Дыхание аль-Хайтама уже не казалось таким же ровным – и это тоже невольно вызывало особенный трепет в груди. — Оно и не удивительно, — наконец отозвался тот, бросая взгляд куда-то вдаль, а затем снова переводя на Кавеха. — Я бы тоже поддался такой красоте души – ее видно даже издалека. Кавех вдруг снова поднял голову, растерянно улыбаясь; — Что? — только и выдохнул он, поймав в ответ лишь какое-то опечаленное счастье в чужих зеленых глазах. Аль-Хайтам так ничего и не сказал – даже спустя минут пять, и тогда блескучие бусины наконец скатились по обеим щекам Кавеха. — Я не могу обещать тебе, что вернусь сюда, — выдохнул он. — Я не могу быть уверен в том, что все будет… — Я и не прошу давать обещаний, — управляющий слабо улыбнулся. — Будет обманом продолжать тешить себя какими-то надеждами и предположениями. Некоторые вещи, Кавех, все равно должны случаться, и я не вижу великого смысла как-то им противостоять. — Ты не будешь ждать моего возвращения? — тому показалось, будто он сказал все-таки настоящую глупость, потому что Хайтам издал тихий смешок. — Что же, я буду только рад этому, — объяснил он, и впервые в жизни Кавех, кажется, понял, как именно выглядят глаза, которые улыбаются. — Искренне рад, Кавех. Но если придется и смириться с тем, что этого никогда не произойдет, я буду к этому готов. Пойти наперекор задуманному кажется мне слишком уж усложняющим – а зачем оно? Он помолчал, все глядя на того, и добавил: — Я благодарен тебе за то, что ты мне подарил. — Что? Опять молчание – Кавех про себя успел даже по привычке разозлиться. Соленые дорожки на щеках почти высохли, обдуваемые ветром, отчего кожу начинало щипать. В голове промелькнула невольно мысль – сейчас или уже, возможно, никогда. — Хайтам, можно мне тебя… Прежде, чем он успел договорить, что-то очень мягко коснулось щеки совсем рядом с ухом. Кавех замер, чувствуя, как кончики непослушных волос аль-Хайтама щекочут кожу. Очень коротко и целомудренно – Кавех едва-едва уловил аромат можжевельника и чего-то из библиотеки, кажется, когда тот наконец отстранился, смахивая большим пальцем скатившуюся вновь по щеке слезинку. — На рассвете я собираюсь все-таки идти к Нахиде, — проговорил он наконец хриплым голосом. — Вещей все равно не так много собирать. А долго пребывать в бездействии я… — Конечно. — Прости меня, аль-Хайтам, — голос опять задрожал – пришлось взять себя в руки из последних сил. — Прощай. Аль-Хайтам опять ему улыбнулся и отчего-то покачал головой. — Я думаю, — показалось на мгновение, что зеленые глаза тоже как-то влажно блестят в свете луны, уже давно перебравшейся за ветви яблони, — до встречи, Кавех. Кавех вытер лицо рукавом рубашки – открыл было рот, чтобы сказать что-то еще. Про Пертшир, про горы, про овец, или про них самих, может, про письмо или Уэльс – но слова взяли и рассыпались, так и не сложившись. Последняя мысль, мелькнувшая в сознании Кавеха, была о том, что у Хайтама было очень красивое лицо, особенно в лунной ночи. Развернувшись и уходя, он долго не мог расцепить рук – шагая до флигеля, не дал себе ни разу оглянуться. Уже сидя в комнате на кровати и сжимая в руках сборник, Кавех все же дал волю чувствам. Открыв его, чтобы перечитать в какой раз письмо, потому что сон никак не шел, снова замер, опустив взгляд на строчки. Прощай, моя родина! Север, прощай, Отечество славы и доблести край. По белому свету судьбою гоним, Навеки останусь я сыном твоим! Уже ранним утром Кавех выходил из хозяйского дома с дорожной сумкой и в плаще – путь предстоял явно неблизкий. Глядя на Пертшир в, возможно, последний раз в своей жизни, отчего-то он даже подумал о том, что аль-Хайтам был очень даже прав. Нахида сказала, что до Уэстертона его подбросит конюх, которому нужно было выбраться в город по делам. Кавех кивнул ей, благодаря за все, и наконец унося все, что запомнил и обрел. Только в поезде до Эдинбурга он поймет, что не находит среди своих вещей альбома и карандашей, купленных на ярмарке в Уэстертоне за небольшие шиллинг и девять пенсов.