In the highlands

Новая глава жизни Кавеха начиналась точно так же, как и новый день – первый, когда, просыпаясь, на душе была не тяжесть за принятые ранее решения, а необычайная легкость; почти пустота. Нет, конечно же, пустоты не могло быть. Никак не могло – человека только самого неживого могло оставить пустым то, что в общем и целом испытал вчера Кавех. Возможно, если бы эмоции и чувства были чем-то физическим, сердце Кавеха, сейчас, возможно бы уже и не билось – возможно, из него бы уже вытекло все то, что кипело внутри. Но оно-то кипит – а потому что еще было не время. А потому что вчера – боже, что вчера… Поднимаясь с кровати поздно – позднее, чем он привык вставать в рабочие дни – Кавех понимает, что завалился спать, даже не раздевшись. Стянув с себя праздничную и уже чуть помятую рубашку, он меняет ее на привычную рабочую одежду – и с удивлением для самого себя подмечает, что отсутствие запаха фабричного дыма и грязи его непривычно радует. Наверное, впервые настолько сильно за месяц с лишним, прожитый здесь. Умыться лучше будет у реки, сразу как только он приведет туда отару. Наспех расчесав волосы, Кавех надел жилет, чтобы не трястись от утренней прохлады, каждый раз окутывавшей его и накинул сумку на плечо, даже не подумав о том, что с прошлой ночи ее не разбирал. Возможно, это было бы ошибкой сегодня – потому что спустившись на первый этаж он сразу же направился на улицу, не зайдя за завтраком – во-первых, потому что на это уже было мало времени, а во-вторых, несмотря на привычную пустоту в желудке с раннего утра, у него совершенно исчез аппетит. Какие бы мысли не витали у него в голове – все они были мягкими, пушистыми, будто облака в небе, и, что пугало и радовало больше всего – не казались больше чуждыми. Хотя, определенно, было кое-что негативное в том, как его с ног до головы заволокло чем-то таким, очень приятным и легким. И сердце его невольно делало кульбит от страха – он чувствовал, что был очень близок к разгадке главной тайны всех своих эмоций и ощущений. В голове проматывая события прошлого дня – и ярмарку, и лавки, и эль, самый вкусный в его жизни, и танцы вместе со всеми, и даже болтовню ни о чем, а еще, пожалуй, жар в щеках и совсем сбитое от волнения дыхание – Кавех подумывает о том, что это лишь какая-то головокружительная иллюзия. Какая-то поразительная, но пока неизведанная ясность. Кавех зевает, потягиваясь. Шагнув в прохладный утренний воздух, однако, он никак не ощутил ожидаемого отрезвления. Привычный шум будил ферму, но слыша кудахтанье кур, возню в овчарне и совсем краткие разговоры других проснувшихся рабочих, Кавех, наверное, впервые не чувствовал былого отчуждения. Наверное, это было хорошо. Он направился к загону. Кавех хотел бы его поцеловать. Хотел – вчера. Сегодня, впрочем… Он облокотился на грубые доски загона и подпер щеки руками, поджав губы и глядя на белую массу кучерявых овец. Едва загон был им открыт, они неспешно поплелись наружу, обходя Кавеха, будто вода обходит камень. Кавех досчитал до ста восемнадцати и закрыл загон, потягиваясь за пастушьим посохом. Надо же, даже старшего овчара не было видно – похоже, ярмарка прошла на славу… Овцы плелись как-то слишком медленно – нет, они никогда не отличались скоростью, верно – в этот раз, по правде, Кавеху это было как будто бы на руку. Работа не ждала – а его разум был все как будто не здесь. Наверное, где-то очень далеко. Возможно, оставшись в Уэстертоне – возможно, на той самой телеге, в которой они с аль-Хайтамом так хорошо распивали эль. Разум будто помнил прикосновения чужих рук, приятное звучание чужого голоса, неуклюжее напряжение в мышцах во время танца на спор. Удивительно, но Кавех даже не мог вспомнить, какой итог они подвели своему пари. К слову, какая уже была разница? Итог был понятен и прост – аль-Хайтам поправил его шляпу, коснулся своими пальцами его виска – кажется, он был бы готов проматывать в голове эти секундные мгновения вечно. Они обрастали несуществующими деталями смутных грез – если бы никакая лошадь не помчалась бы на площадь? Если бы он не колебался так долго – если бы был достаточно смел, чтобы взять все в руки и в секунду сократить эти несколько дюймов расстояния между их лицами. Он был в смятении, все же. Шагая вслед за отарой, Кавех все никак не мог вернуться в реальность. Как будто бы прямо сейчас он находился на невидимой грани – между физическим миром и своими воздушными грезами. Он смотрел на залитые утренним солнечным светом холмы, на блеск росы на паутине, повисшей на траве – все это привлекало его внимание на несколько жалких секунд и тут же заставляло снова погружаться в мысли о чем-то совершенно ином – о чем-то своем. Он, впрочем, почти и позабыл о том, что сейчас должен делать. Взгляд наблюдал за размытым окружением, купающемся в теплых солнечных лучах. Ему вспоминалось лицо аль-Хайтама – как мягко на него падал свет уличных фонарей, как он смотрел и разглядывал его – прищурившись, с едва уловимым вниманием и искренним, наверное, пьяным интересом. Ему вспоминается такая эфемерная откровенность, витавшая некоторой лентой в воздухе – и не сумевший укрыться от него немой вопрос, точно так же вставший между ними невидимым барьером. Какие могли быть вопросы – ну конечно, он хотел его поцеловать. Хотел – еще как хотел! – Кавеху приходится настойчиво отодвинуть в сторону овцу, которая будто бы пыталась с ним поиграть, подобно своим сородичам. Нет, что уж – до сих пор он… Нет – это безумие, такое опасное и лишенное всякой рациональности. Еще раз мысль об этом пронеслась у него в голове, и он чуть было не упал, споткнувшись. Жар разлился по щекам – отчего-то Кавех вдруг почувствовал, будто бы внутри него есть некоторый карточный домик из чувств и эмоций – малейшее дуновение, и он рухнет, разметавшись по этой самой траве. Жилет аль-Хайтама, расстегнутые верхние пуговицы – волосы растрепанные и касание подушечками пальцев. Кавех зажмурился, с трудом выдыхая – надо немедленно выгнать, выкинуть, вытиснуть этот образ из своей все еще опьяненной новыми чувствами и плохо соображающей головы. Его сердце стучалось предательски громко – то ли в груди, то ли… Где было его сердце? Он подумал о том, что надо сосредоточиться. Вот-вот они выйдут с фермы – упусти он хоть одну овцу, ему за это здорово достанется – надо держать это в голове. Надо держать в голове – а он оглядывается по сторонам будто в надежде полюбоваться природой Пертшира и замирает. В окошке небольшого, но достаточно знакомого коттеджа мелькнуло знакомое лицо. Возможно, у Кавеха галлюцинации или настоящие проблемы со зрением – управляющий ему кивнул в знак приветствия, и, пусть почти незаметно, но он готов был поклясться – улыбнулся ему. Кавех шагает почти интуитивно за стадом вперед, а голова его все повернута назад – и в глазах горит и искрит надежда. Кавех так ненавидел надежду. На вихрь вопросов в его голове эта блажь все равно не давала ответов. Кавех тоже заулыбался, как дурак и махнул рукой. С помутившимся разумом, он шел и дальше, позабыв совершенно обо всем, что могло его окружать. Странный трепет, покалывание от восторга – лишь малые крупицы его разума импульсами напоминали о работе. Да, овцы – они сильно ушли вперед, пока пастух утопал в грезах – Кавех поспешил сократить упущенное расстояние. Мысль была так туманна ему – что бы ни… Кавех потонул в ее круговерти настолько, что, кажется, позабыл о том, что сейчас спускался по склону – ботинок наткнулся то ли на камень, то ли на какой корень, тянувшийся от близких деревьев. Нелепо взмахнув руками, он неожиданно для самого себя споткнулся и мгновенно потерял равновесие безо всякой возможности все-таки устоять на ногах. Ударившись боком о какую-то кочку, Кавех скатился вниз, в самую гущу отары. Подняв за собой облачко пыли и вызвав у овец встревоженное блеяние, он и сам издал болезненный стон – странно, но даже на уровне инстинкта его тело даже не попыталось смягчить удар, пустив все на самотек. Они всполошились, обступив его со всех сторон и созерцая своими круглыми и глуповатыми глазами. Кавех лежал на спине и глядел в безмятежное утреннее небо – неужели по его щеке течет что-то мокрое? Кавех падал в Уэльсе – от удара дубинкой или неожиданного поражения штыком. В Уэльсе падал и как-то вставал – в Пертшире он свалился от тяжести собственных мыслей. Страшился этого. И уж точно осознавал собственную безнадежность – уэльский борец-идеалист, дал себе свалиться всей рожей в любовь потонуть ей, как в самом сладком ягодном джеме. Вот он, Кавех – Кавех безнадежно влюблен. Смех пробил его. Овцы снова зашумели вокруг него – чувствуя боль в ушибленном колене и вернувшуюся пульсацию в едва зажившем плече, он сел в траве, потирая затылок и все никак не находя в себе силы, чтобы успокоиться. Одна из овец будто бы попыталась боднуть его своей темной мордочкой; ее сородичи, будто тоже понимая положение дел его, сочувствующе пытались дать хоть какое-то ободрение. — Да, ребята… — тяжело вздохнул блондин, как-то и не спеша подниматься. Наоборот – просто подпер лицо ладонями и лишь повторил вдох и выдох. — Дела наши так плохи? В ответ ему очень понимающее “ме-е-е-е!”. Идти нужно было. Все-таки прохладная вода из речки должна помочь ему привести себя в чувство – в ясное, не навеянное пьянящим элем, чувство. С небывалой отчаянной решимостью он смог подняться. Сгоняя отару вниз по склону, к реке, Кавех и сам чуть ли не бежал – будто уходя от погони. Будто пытаясь уйти от собственных мыслей, что преследовали его сознание. Сердце его билось так больно – билось в груди, думал Кавех. Билось в груди – и билось прямо здесь. Плеснув в лицо холодной водой, он не почувствовал необходимого эффекта. Упав под деревом и облокотившись на его ствол спиной, невольно он полез в сумку – если он прямо сейчас не займет себя чем-нибудь, то овцы точно утащат его в сон, там и считать не придется. Альбом и коробка карандашей. Он и забыл выложить их с прошлой ночи. Рядом была книга – с недавних пор в его комнате появилось на несколько штук больше; те, которые он читал с неподдельным интересом и держал у себя подольше, сам не зная зачем. Ему казалось, что он точно брал с собой на ярмарку какую-то из библиотеки – уж на тот случай, если заскучает (прокручивая эти мысли в голове ровно в этот момент, он все же с радостью подметил, что к своему же счастью, не заскучал). Нет же – поразительно знакомая обложка и заглавие. Хайтам в их первую встречу у реки сказал, что это довольно пасторально. Усмехнувшись, Кавех раскрыл сборник на первой попавшейся странице, и на глаза ему попалось название, от которого внутри что-то будто бы замерло. В горах мое сердце… Доныне я там. По следу оленя лечу по скалам. Гоню я оленя, пугаю козу… Кавех громко захлопнул книгу и поскорее сунул обратно в сумку – лучше ему посвятить это время живописи, а не наскучившему чтению.

***

Еще одно утро видится ему очень туманным. Какое уже утро – у него совершенно нет аппетита для завтрака, и ведь дело даже не во времени. Кавех винит в этом разве что свою собственную грешную голову. И, возможно, физиологию человеческого организма. Он выходит слишком уж рано, когда солнце едва-едва задевает своими лучами поверхность земли на рассвете. Возможно, плеск холодной воды в лицо спас бы его от этой неумолимой лихорадки – Кавех и вправду начинал страшиться, что просто подхватил что-то невзначай, что, возможно, его кровь кипит из-за скорой смерти – точно не и-за приторных грез об управляющем, с которым хотелось искать встречи каждый день. Если б только можно было – то и каждый час. Холодно. Холодно снаружи – внутри-то Кавех бурлил и кипел по-настоящему. За минувшую неделю в новеньком альбоме уже появилось свыше десятка исписанных листов, а в жестяной коробочке – пара затупившихся карандашей. Кавех, покупая их, думал о том, что в себе они унесут красоты Пертшира – чтобы оставались они не только в его голове, когда он уедет обратно в Уэльс. Реки, холмы, ферма – мордочки овец и игры деревенских детей. Нилу, развешивающая белье, Тигнари за очередными хлопотами в хлеву, и его малышка Коллеи, с каждым днем все шире исследующая этот необъятный для детских глаз мир. Кавех думал о том, что изобразит на памяти бумаги эти моменты – в итоге на тринадцати страницах не видно абсолютно ничего, кроме одной только фигуры в разных вариациях. Кавех с восторгом рисовал холмы и дерево у реки, а под ним склонившегося над книгой человека – издалека. Кавех рисовал коттедж неподалеку от фермы и думал о его владельце – и следующий разворот посвящал его владельцу. Рисовал его рабочую кабинетную одежду – рисовал жилетку и рубашку, верхние пуговицы которых были так соблазнительно расстегнуты прямо в тот момент, когда Кавеху не хватило всего несколько капель смелости – или эля. А грезить ему очень глупо. Особенно грезить об управляющем. Руки, державшие книги, могли бы сжимать что-нибудь еще. Губы, двигавшиеся в приветствии, могли бы быть ближе – ближе, нарушая любые нормы морали в непростом обществе. Они могли бы обсуждать вещи совершенно иные – те, которые поистине волновали разум и сердце Кавеха. Легче всего, правда, при хозяйке было обсуждать только политические волнения и интриги – а Кавех бы лучше о другом поговорил. Его душа предчувствовала, что рано или поздно – но пульс его выйдет из-под контроля. Впрочем, он дурак, раз вскочил так рано именно сегодня, когда Нахида выделила ему день на отдых – видимо, ей уже поведал кто-то из других работников о том, что он совсем уж сам не свой. Вода бы смыла с кожи этот жар, что держал его в крепкой хватке, не отпуская. Ее поток бы точно заглушил стук его собственного сердца, что так упрямо твердило об одном только имени. Утренний туман мягко стелился над водой. В нем виднелась фигура – Кавех думает о том, что даже бастовать и бежать от офицеров было не так страшно. Сначала смутный, силуэт медленно обретал различимые детали: прилипшие к шее влажные волосы, плечи, поблескивающие от речной воды. Аль-Хайтам был едва ли по пояс в ней, стоя спиной к берегу и почти не двигаясь, будто бы выжидая, когда Кавех наконец осмелится шагнуть ближе. Кавех все же замер на месте, очень сильно жалея о том, что не взял альбом с собой на утренние водные процедуры. Все мысли, по правде, все те лихорадочные грезы и волнения, сводившие желудок, разом улетучились, оставляя за собой абсолютно ничего, кроме звенящей пустоты. А Кавех ведь даже вздохнуть боялся. Аль-Хайтам повернул голову в сторону. Пришлось как-то справиться с бесконтрольно трясущимися руками, стягивая с себя рубашку и собирая волосы в небрежный хвост. Закатав штанины чуть ниже колена и оставив вещи под деревом, рядом с хайтамовыми, он совсем неспешно пошагал по траве к самой воде. Ледяная вода заставила вздрогнуть – Кавех нервно сглотнул и почувствовал, что в горле першит. Ни разу не было, чтобы ему была слишком холодна вода в речке по утрам, однако глупо будет отрицать, что он совершенно не ощущал мандраж, вверяя сердцу неописуемые чувства. Кавех плеснул воды в лицо. Капельки стекали с его ресниц, падая обратно в течение и едва успевая блеснуть в свете солнца, и на мгновение не давали ему раскрыть глаз – не позволяли соблазниться и поднять взгляд на спину аль-Хайтама. На спину – остальное скрывала вода. Кавех должен признать – было до ужаса интимно. Считай, настолько же, как когда несколько дюймов разделяло их лица посреди шумного танца и веселой толпы. Несколько дюймов тогда – сейчас между ними было едва ли пара метров. Глупо было бы сейчас взять и сказать что-то беспардонное – доброе утро, например – так подумал Кавех. — Доброе утро, — он оторвал взгляд от воды, едва заслышав чужой голос. Блондин шумно вздохнул. В тишине раздался плеск воды. Аль-Хайтам едва заметно сделал полоборота, и теперь можно было разглядеть то, как капельки одна за другой стекают не только по красивой спине, но и рельефу мышц на груди. Они оба замерли вдруг. Кавеху показалось, что с ним происходило нечто, что французы называли дежавю – удивительная вещь, но эта речка в Пертшире, где он ранее за всю свою жизнь ни разу не был, казалась ему почти до боли знакомой. Возможно, дело было в ощущении, так отчаянно бившемся в груди. Аль-Хайтам не улыбался, однако. Кавех невольно содрогнулся – ему вдруг показалось, что тот смотрел на него так, будто бы видел в первый и последний раз. Холодная вода обтекала мокрые щиколотки Кавеха – и все же, что-то внутри пылало жаром в разы сильнее. Он, по правде, даже не помнил, как сделал первый шаг. Еще два – и Кавех, казалось, мог почувствовать чужое дыхание на своей коже и услышать, как последняя капелька воды скатывается с плеча и стекает по груди. Виднелось каждое подрагивание мышц, темнела тень под глазами от мокрых ресниц, подмечалась легкая дрожь в чужих приоткрытых и уже пересохших губах. Кавех мог бы подумать о том, что для смелости и сейчас было бы неплохо накатить – возможно, хватило бы даже пары кружек. Или одной, хотя бы – потому что спустя едва ли несколько секунд блондин протягивает руку и едва-едва касается подушечками пальцев мокрой кожи у ключицы аль-Хайтама. Тот ощутимо вздрогнул под прикосновением, но не заставил отдернуть руку, не отстранился. Кавех почувствовал этот взгляд на себе вновь – сердце его забилось предательски сильней. А аль-Хайтам не дергался – и в дымке утренней сонливости можно было, только хорошо присмотревшись, заметить, как его грудная клетка тоже ритмично содрогается в такт быстрому пульсу. Кавех поднял взгляд, прямо столкнувшись с его ясными глазами – Кавех про себя твердит, что готов принять наказание за любые свои грехи – и в том числе за то, что прямо сейчас вот-вот собирался позволить себе поддаться жуткому соблазну. Какое-то тепло свернулось клубочком где-то внизу живота, в груди что-то сдавило, а в горле как назло встал ком – как назло, потому что Кавех, может, и бессовестный, но без разрешения не смел бы идти дальше. Аль-Хайтам стоял, глядя на него выжидающе. Кавех сглотнул накопившуюся от волнения слюну и облизнул губы. Создав небольшой плеск бежавшей воды, он неосознанно потянулся вперед, завороженный блеском чужих глаз. Хотелось дать время отстраниться ему, дать время себе,чтобы одуматься наконец-таки. Что-то, находившееся внутри него так долго, казалось, могло вот-вот лопнуть, рассыпаться, порушиться на мельчайшие кусочки и оставить его без ничего. Казалось, он и не сразу понял, что произошло – и сухие от волнения губы соприкоснулись, мгновенно становясь влажными. Кавеху, возможно, стоило бы попросить ущипнуть себя – чтобы понять, что происходящее не окажется лихорадочным сном на койке в его маленькой съемной квартирке в Кардиффе – и он бы уже поверил, что грезы совсем уж охватили его, если бы его сердце не сделало болезненный кульбит от волнения. Аль-Хайтам ему ответил. Не то чтобы смело – могло показаться, будто он тоже вспоминал, какого это – целовать и быть целованным. И позволяя Кавеху притянуть себя за мокрые плечи, заводя руки тому за шею, сам он вцепился во влажные волосы блондина, не позволяя разорвать поцелуя – и объятий, впрочем, тоже. Кавеху могло бы почудиться, будто прямо сейчас он всего лишь тонет. Его так стремительно уносило быстрое течение реки, что он, кажется, даже думать не успевал. Мысли мелькали только об одном – о мягком прикосновении губ, о вкусе пресной речной воды, о бешеном ритме, в котором, почти в унисон билось что-то в грудных клетках, прижатых друг к другу близко-близко. Утопая в объятиях, блондин водил ладонями по упругим мышцам спины, в то время как на его поясницу легли чужие мокрые, но до удивительного теплые руки. Когда пришлось разорвать поцелуй, чтобы дать себе отдышаться, блондин снова еле сглотнул накопившуюся слюну. Они не двинулись с места, так и стоя, прижавшись друг к другу лбами и едва разглядывая друг друга из-под мокрых ресниц. Руки аль-Хайтама неосознанно поползли выше и одна из них задержалась на левом плече, обводя подушечками пальцев место розоватого шрама, где кожа едва-едва начинала затягивать старую рану. — Я… — хрипло выдохнул Кавех, переводя дыхание. Аль-Хайтам, впрочем, не был против перенять инициативу – и припал влажными губами к губам пастуха, нетерпеливо прикрывая глаза и тут же позволяя языку спуститься ниже. Его руки снова сползли до поясницы, пока сам он выцеловывал левую щеку, скользя по шее и уходя к ключице, после оставляя лишь мурашки и мелкую дрожь. Кавех так-то предпочитал и не думать – разве что о том, что такой наполненности искренним счастьем он не испытывал очень давно. Может, и никогда вовсе – но сейчас-то оно не играло великой роли. — Прохладно? — вдруг спросил у него аль-Хайтам, чуть отстраняясь и переводя собственное дыхание – Кавеха резко всего передернуло от острого понимания того, насколько невозможным могло казаться происходящее – но, как бы то ни было, оно ведь было происходящим. Он горел, если не пылал и полыхал, если не кипел по-настоящему, как может закипать внутри у человека, переступившего границу дозволенного и вкусив грешный плод. И ответить все же не мог – качнул лишь головой и, поддавшись собственным чувствам, потянул его на себя. Температуры окатывали тело то с одной стороны, то с другой – то жаром проходясь по шее и спине, то холодным течением омывая намокшие почти до бедер штаны. Снять – штаны надо было снять. Поскользнувшись на мокрых камнях прямо у самого мелководья, недалеко от которого уже виднелась влажная от утренней росы трава, они тяжело повалились на землю. Опираясь на локти, аль-Хайтам проследил за тем, как неоднозначно нависает над ним Кавех, раскрасневшийся так, будто бы горел сейчас в самой настоящей лихорадке. Кавех-то, честно, не сильно понимал, отчего и почему в его жизни все происходило именно так, и никак уж иначе. Стоило признаться самому себе честно – за сердце он пока не скажет, но голову ему Пертшир точно вскружил – и аль-Хайтам, конечно же. В пасторали наверняка должно быть что-то, посвященное такой же оглушительной и сбивающей с толку влюбленности почти с первого взгляда? — Хайтам, мы… — бормочет он под нос едва слышно и качает неуверенно головой. Может показаться, что он смущен – нет, не показаться. Его в конце концов еще волнует хоть какой-то вопрос чести. Он приподнялся чуть, глядя ему в глаза. Аль-Хайтам глядел в ответ – и будто вопрошал о том, хватит ли смелости не остановиться лишь на этом. Такая мысль определено посетила кипящую голову Кавеха – как минимум из-за того, что реакция чужого тела была прозрачней самой воды. — Думаю, — отозвался управляющий, поджав губы и оттянув пояс штанов на Кавехе. Дальше слова поплыли – наверное, потому что разум потонул в глубине чужих глаз, а тело поддалось ласкам холодной воды и неожиданно теплых ладоней. Очнулся, возможно, в момент, когда почувствовал, как сидит на гальке, ловя очередной смазанный поцелуй и помогая Хайтаму стянуть с себя намокшие почти полностью штаны. Время в секунду перестало ощущаться почти насовсем – и Кавех думал, что хорошо было бы целую вечность лежать у речки и водить подушечками пальцев по мокрой груди, вздымающейся и опускающейся при каждом вдохе и выдохе. Мог ли он, все-таки? Нет. С Хайтамом поступить так – нет. Лучше уж сам Кавех. Сам Кавех – если все не грезы. — Что? — в пустоту спросил аль-Хайтам, и кавех невольно ощутил, как под чужим взглядом в его жилах не по-детски закипает кровь. — Я, наверное, не в себе, — облизнул губы блондин, едва переводя дыхание. — Но, не мог бы ты… мне… Кавех подумать бы не мог, что будет на свете хоть что-нибудь интимней, чем сидеть совсем голышом на мокрой гальке в тишине утра и искушенно смотреть друг на друга. — Тогда я, кажется, тоже не в себе, — издал тихий смешок аль-Хайтам. Напряженное молчание опять повисло. Что еще было сделать? Снова поцеловать? В неизвестно какой – четвертый, если он еще мог соображать для подсчетов – раз. Конечно, желалось все же больше. Медля, Кавех вновь потянулся сократить мешавшее расстояние. Он мог назвать себя настоящим трусом, после всего, что мог сделать – но сейчас приходилось собирать всю смелость и храбрость воедино. Мокрое прикосновение кожи о кожу вызвало у него невольно мурашки – он содрогнулся, наблюдая за тем, как член аль-Хайтама начинал заметно твердеть от обилия жарких ласк и нехватки кислорода – а отчего иначе кружилась голова? И он все же не решался двинуться первым – не решался даже предложить чего-то, выходящего за рамки дозволенного. Как будто бы после поцелуя эти рамки и так уже были нарушены, однако по-прежнему существовали – существовали и в каком-то смысле пугали его. Рука аль-Хайтама придерживает его плечо, Кавех до крови закусывает губу, пытаясь справиться с неправильным и все нарастающим возбуждением в теле. Он замер, ожидая – может ли случиться так, что это игра его воображения? Нет, аль-Хайтам был реален – и в красноречивом молчании стягивал с него мокрые, неудобно прилипшие штаны. Руки Кавеха тянутся к чужим плечам и сползают от груди и ниже – в голове мелькает мысль о том, что грудные мышцы у управляющего удивительно больше, чем были у среднестатистического жителя королевства. Коснувшись внутренней стороны его бедра, Кавех довольно улыбнулся, ощутив в ответ дрожь – к его губам снова нетерпеливо прижимаются чужие, утягивая в долгий поцелуй. Кавех откидывает ненужную ткань к рубашкам под деревом и скользит взглядом по чужому телу, переплетенному со своим. В свете рассветных солнечных лучей аль-Хайтам был прекрасен. Золотые линии обводили его мокрые бедра, очертания плеч и подсвечивали капельки речной воды, повисшие на кончике носа, подбородке и где-то на ресницах. Свет бил Кавеху прямо в глаза, заставляя оторвать взгляд от окружающего его мира и с головой окунуться в чувства. Ощутить, как вцепляется пальцами в его волосы аль-Хайтам, со стоном разрывая поцелуй и не успевая даже перевести дыхание. Ощутить, как уже пачкает предэякулятом его бедра член, зажатый между ними – ощутить, как явно осознанно Хайтам ерзает, судорожно выдыхая и касаясь подушечками мокрых пальцев влажной головки. Кавеху едва ли удается подавить стон и вдавиться лицом и губами в чужую шею, ощущая солоноватость кожи и сдавленно вздыхая: — Хайтам, — возможно, в какой-то из вселенных этот момент был бы прекрасным, чтобы взять и вылить все, что томилось в его душе. От неспешных ласк он дернулся, как от удара током. Контраст температур выводил его из себя совершенно – и несмотря на утреннюю прохладу, несколько подначивал плеск воды за спиной, морозивший спину и голые ноги. Признаться уж честно, Кавеху сложно было назвать себя умельцем в интимных ласках. Не то чтобы у него было много партнеров – жизнь так складывалась, что в целом-то и не складывалось ничего. Нет, что уж – признаться честно, на его памяти не находилось бы более интимного мгновения. Это ведь даже не с первым встречным в каком-нибудь совсем тесном месте, в спешке и в стыде. Это на рассвете, почти в воде и с каким-то особенным чувством свободы и облегчения в груди – Кавех побоялся, что от внезапной волны такого искреннего счастья он невольно пустит слезу. Для него все было слишком – пришлось сильнее ткнуться в чужое плечо и прижаться губами к шее в несдержанном восхищенном поцелуе. Наперекор всем романтизированным канонам двигаться в унисон – последнее, что могло бы у них получиться. Чужой член скользит меж бёдер по мокрой коже, размазывая по ней предэякулят, выделившийся от настолько внезапного и очевидно долго сдерживаемого возбуждения. Само по себе понимание того, что прямо сейчас он позволяет себе такое непристойное и грязное совокупление с мужчиной, рискуя оказаться пойманными с поличным, заводило Кавеха до такой степени, что кровь очевидно прилила далеко не к голове – особенно учитывая неистовое желание прямо сейчас просто взять и наклониться, провести языком по красной возбужденной головке, ощутить вязкость предэякулята, обхватить губами и в полной мере насладиться чужими вздохами. Он уже видел, как Хайтаму едва хватает воздуха, как лицо заливает жаркий румянец, как даже губы становятся алее и блестят от смазанных поцелуев – как он чуть ли не скулит, уже находясь на грани. Пульсация у основания члена выбивает из Кавеха отчаянный и одновременно жеманный стон, и он кончает – возможно, неоправданно быстро, но точно приятно. Точно так, чтобы груз, лежавший до этого у него на душе, будто бы на несколько мгновений потерял свой вес, и стало так легко-легко – и совсем уже неважно, где он был и от чего бежал. Может быть, он уже и не хотел никуда бежать. Может – так, исключительно предположение – может, Пертшир как раз и есть то место, в котором следует просто взять и остаться; в котором ему быть предначертано судьбой. Аль-Хайтам непривычно размяк после оргазма и безо всякого стеснения сидел, ткнувшись лицом в Кавехово плечо в попытках отдышаться. Кавех ловит себя на мысли о том, что был бы ничуть не против, если бы именно этот момент прохладного летнего утра остался бы с ним навеки вечные. Все оно было бы так хорошо. Кавех и сам размяк и даже мысль о том, что он, простой овчар, трусливый беглец из Уэльса, просто неудачник по жизни и нелюбимец фортуны, позволил себе лобзания и нечто настолько интимное с управляющим на ферме – нет, даже это не заставляло его сорваться и полететь в бездну страха – туда, откуда он, казалось бы, подсознательно и не вылезал. И Кавех будто бы не видел ничего такого в том, чтобы осмелиться и заявить о чувствах здесь, на этом же месте – но так долго заглядывается на то, как стекают капли холодной воды по чужим плечам, как сползали с кончиков волос и проделывали путь по ключицам и ниже к груди – так уж загляделся, что и не заметил, как самого его брала мелкая дрожь от непривычной прохлады. — Одевайся, а то застынешь, — аль-Хайтам смахивает с его спины ладонью оставшиеся капельки воды. — Ты сегодня работаешь? — Нет, — мечтательно вздыхает Кавех, уже ложась на спину и мгновенно вскакивая, едва спины снова коснулась холодная вода – он не в себе, настолько не в себе. — Нет, я свободен на сегодня. Может быть, помогу Нилу или Нари с чем-нибудь. Аль-Хайтам помолчал, поднимаясь с мокрой гальки и отходя к дереву, чтобы наконец обсохнуть и одеться. Кавех вздыхает как-то разочарованно – как бы сильно ему не хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно, время очень жестоко никогда не было статичным. Кавех вспоминает о том, что на память хотел запечатлеть Пертшир. Вспоминает о том, что запечатлел на деле – и думает, насколько ли сильно оно правильно и нужно. — Заходи сегодня вечером в библиотеку, — аль-Хайтам уже одет, а волосы его непослушно растрепаны – Кавех думает о том, как было бы хорошо в знойные дни сидеть здесь под деревом и лениво наблюдать за отарой, проводя пальцами по этим волосам и не думать больше ни о чем. Кавех чувствует на себе неоправданно долгий взгляд – подняв глаза выше, он думает о том, что если не все остальное, то хотя бы целовать аль-Хайтама ему точно хотелось бы вечно.