Утро Америки и пепел Бруклина

Квартира Даниэллы, Мидтаун, Манхэттен — 20 августа 1991 года

Замок поддался с мягким щелчком, открывая проход в вакуум. Даниэлла толкнула дверь и шагнула в темноту, увлекая гостей за собой. Квартира 34B встретила их стерильной прохладой. Где-то в недрах стен гудело центральное кондиционирование, отфильтровывая город, жару, гарь и саму жизнь. Огромные окна от пола до потолка превращали ночной Манхэттен в беззвучную диораму — миллионы холодных огней, застывших в черноте. К едва уловимому аромату озона с их появлением примешался новый, чужеродный запах — едкий дух дыма, въевшийся в их одежду. Даниэлла сбросила туфли. Ноги гудели, словно налитые свинцом. — Входите, — сказала она, и её голос прозвучал слишком громко в этой акустической пустоте. — Только... разуйтесь, здесь везде ковры. Сара застыла на пороге, вцепившись в ручку потертого чемодана так, что костяшки пальцев побелели. Она смотрела на этот стеклянный аквариум, на низкую итальянскую мебель, на одинокое кресло «Барселона», развернутое к окну как музейный экспонат. Она не сделала и шага. Казалось, она боялась, что если ступит на этот безупречный бежевый ворс, то оставит на нем грязный, несмываемый отпечаток своей поломанной жизни. Джордан же не колебался. И не разулся. Он прошел внутрь, и его кроссовки оставили на ковре едва заметную цепочку серых следов — пепел Бруклина на манхэттенском великолепии. Он не смотрел под ноги. Его тянуло к окну. Мальчик подошел к стеклянной стене и замер. Тридцать четвертый этаж. Под ним разверзлась пропасть из стали и света. Он медленно поднял руку и коснулся стекла — осторожно, кончиками пальцев, словно проверяя невидимый барьер на прочность. Затем резко отшатнулся, попятившись назад. Его плечи напряглись. Он никогда не поднимался выше четвертого этажа; его мир был твердым, грязным и понятным, а эта высота казалась неестественной, опасной ошибкой физики. — Вам нужно смыть с себя этот день, — произнесла Даниэлла, заметив, как Джордан втянул голову в плечи. — Ванная там, за матовой дверью. Полотенца на полке. Сара кивнула и, подхватив чемодан, пошла в указанном направлении, стараясь ступать по паркету в обход ковров. Даниэлла проводила их взглядом, а затем направилась на «кухню» — к острову из черного гранита, холодному и пустому, как алтарь неизвестному богу. Через десять минут она услышала шум воды. Дверь ванной была приоткрыта — привычка людей, не знающих уединения. Даниэлла прошла мимо, собираясь заказать еду, и мельком увидела сцену, заставившую её замедлить шаг. Сара стояла перед стопкой белоснежных, пушистых египетских полотенец, сложенных на мраморной полке. Она смотрела на эту идеальную белизну с какой-то беспомощной паникой. Потом, вместо того чтобы взять мягкую ткань, она схватила жесткую бумажную салфетку из диспенсера и принялась яростно тереть лицо и руки, боясь осквернить стерильную чистоту грязью Краун-Хайтс. Даниэлла отвернулась, почувствовав укол стыда за собственный комфорт, и взяла телефон. — Пицца, — бросила она в трубку, не интересуясь предпочтениями. — Три пепперони. И колу. Много колы. Когда курьер ушел, они сели вокруг гранитного острова. Коробки с пиццей «Domino’s» — вульгарные, яркие пятна картона — казались кощунством на полированном камне. Джордан ел не так, как едят дети в рекламе. Он ел сосредоточенно, методично, словно выполняя важную работу. Он съедал всё до последней крошки, подбирал пальцем капли плавленого сыра и отправлял их в рот. Предложенную льняную салфетку он так и не запачкал: аккуратно свернул и отложил в сторону. Привычка к экономии въелась в его моторику. Сара откусывала маленькие кусочки, но её глаза бегали по комнате, сканируя пространство. Как только последний кусок исчез, она тут же вскочила. — Я уберу, — сказала она быстро. Она схватила дешевую бумажную салфетку, шедшую в комплекте с пиццей, и принялась тереть гранитную столешницу, пытаясь стереть несуществующие жирные пятна. Её движения были суетливыми, извиняющимися. Она пыталась «отработать» этот ужин, оплатить гостеприимство единственной валютой, которая у неё была — трудом. — Оставь, — сказала Даниэлла, перехватывая её руку. Запястье Сары было тонким и жестким. — Здесь грязно, Дэни. Масло... — Ко мне по четвергам приходит домработница. Сядь, Сара. Пожалуйста. Сара замерла, глядя на холодную столешницу. Медленно опустила руку, но напряжение в плечах не исчезло. Лишенная возможности быть полезной, она чувствовала себя здесь чужой. — Спать ляжете на большой кровати, — сказала Даниэлла, ощущая, как воздух между ними становится вязким. — Вам нужно выспаться. — А ты? — У меня есть кушетка. Дизайнерская. Очень полезно для спины. Она лукавила. Кушетка «Ле Корбюзье» предназначалась для кратковременного отдыха с бокалом мартини, а не для сна после эвакуации из зоны бедствия. Но Сара лишь кивнула, не имея сил спорить. Когда свет погас, студия превратилась в барокамеру. Тройные стеклопакеты отсекали звуки города, оставляя лишь низкое гудение холодильника и шум крови в ушах. Даниэлла лежала на жесткой коже кушетки, глядя в потолок. С той стороны комнаты, из спальни, доносился шорох дорогого постельного белья. Тяжелый вздох матраса, принимающего непривычный вес двух тел. В этой герметичной тишине каждый звук казался событием. Даниэлла чувствовала себя водолазом на дне океана, которого от чудовищного давления толщи воды отделяет лишь стекло шлема. Она была в безопасности, в своей крепости, но впервые за годы эта безопасность ощущалась как изоляция. Совсем рядом дышали два человека, связанные общей историей, общим выживанием, общими привычками экономить на еде. А она лежала здесь, в своем дизайнерском одиночестве, и её идеальная квартира казалась ей не домом, а просто дорогим контейнером для хранения тела между рабочими сменами.

***

Клик-клик-клик... Энтер. Сухой, ритмичный, механический стук. Даниэлла открыла глаза. Солнце било в панорамные окна, безжалостно высвечивая каждую пылинку в воздухе. Она села, потирая затекшую шею. Спина отозвалась ноющей болью — «дизайнерская» мебель взяла свою плату. Джордан сидел за её рабочим столом в углу. Перед ним зеленым светом мерцал экран её IBM PS/2. Мальчик сидел с прямой спиной, полностью поглощенный процессом, словно пианист перед инструментом. Даниэлла тихо встала и подошла сзади. По экрану бежали строки командной оболочки DOS. — Ты знаешь команды? — спросила она. Мальчик вздрогнул, плечи дернулись вверх, но рук с клавиатуры он не убрал. — В школе был компьютер, — ответил он, не оборачиваясь. Голос после сна был хриплым. — Старый «Apple». Здесь проще. Быстрее. А у него есть модем? Даниэлла посмотрела на мигающий курсор. Джордан разговаривал с ней впервые. — Есть. Подключен к телефонной линии. — Я хочу найти BBS, — сказал Джордан, наконец повернувшись к ней. В его взгляде, обычно закрытом и настороженном, сейчас горел холодный, электрический интерес. — Электронные доски. Я читал про них. Можно связаться с другими... отсюда. — Прямо отсюда, — кивнула Даниэлла. — Справочник в файле phlist.txt. Джордан кивнул и снова отвернулся к экрану, мгновенно вычеркнув её из своего поля внимания. Он нашел то, что понимал лучше, чем людей. Логику. Структуру. Сара уже не спала. Она сидела в кресле «Барселона», поджав под себя ноги. В руках у неё мелькали спицы. Как девять лет назад, в той съемной комнатушке, ставшей для Джордана первым домом. Выходит, что эвакуируясь из Бруклина, она взяла с собой пряжу, — подумалось Даниэлле. — Доброе утро, — произнесла она вслух. — Доброе, — ответила Сара, не сбиваясь с ритма. Клик-клик. Желудок Даниэллы свело спазмом. Вчерашняя пицца явно не тянула на здоровый ужин. — Сейчас сообразим завтрак, — бодро сказала она, направляясь к кухне. — Кофе, тосты, может быть, омлет... Она рывком распахнула массивную дверцу встроенного холодильника «Sub-Zero». И замерла. Внутри царила арктическая, сверкающая пустота. На стеклянной полке одиноко стояла бутылка водки «Stolichnaya». Рядом, на блюдце, лежал засохший ломтик лайма. И три картонных контейнера с тайской едой недельной давности, которые она так и не удосужилась выбросить. Ни молока. Ни яиц. Ни хлеба. Даниэлла стояла, вцепившись в холодную стальную ручку. Она могла легко позволить себе купить новый «Мерседес» взамен столь глупо потерянного, но не могла обеспечить простейший элемент базового уровня жизни — завтрак. Сара подошла неслышно. Она заглянула через плечо Даниэллы в освещенное нутро холодильника, на эту холодную экспозицию успешного одиночества. — Водка и лайм, — произнесла Сара тихо. — Завтрак чемпионов. В её голосе не было язвительности. Была смесь жалости и странного чувства превосходства — и это больно жалило. Сара считала гроши, стирала одежду в раковине, но её холодильник никогда не был пустым. Она кормила сына. Она создавала жизнь из ничего. А здесь, среди гранита и стали, была только дорогая, звенящая пустота. Даниэлла с грохотом захлопнула дверцу. Краска залила её шею. — Я закажу доставку. Из кафе внизу. Блинчики, омлет, сок. Что он любит? — она кивнула в сторону Джордана, погруженного в цифровой мир. — Он ест всё, что дают, Дэни, — донесся голос Сары, возвращающейся к окну. — Мы не привыкли выбирать. Опять это смирение, оборачивающееся тихим упреком. Даниэлла схватила телефонную трубку. Пальцы дрожали, когда она набирала номер.

***

Разговор состоялся через час, когда курьер ушел, а Джордан, наконец сытый, вернулся к компьютеру — модем издавал пронзительный скрежет соединения, звук — будто кто-то щекотал чайку. Даниэлла достала блокнот. Ей нужно было вернуть контроль, заняться тем, что у нее получалось лучше всего: планированием и распределением ресурсов. — Я нашла школу, — начала она, не садясь, словно проводя брифинг. — Харрингтон. Частная, отличная. У фонда «Пирс-Эрроу» там квоты, они возьмут его без очереди, особенно если я пообещаю спонсирование какой-нибудь программы. Завтра собеседование. Она перевернула страницу блокнота, не глядя на Сару. — А сегодня поедем в «Блумингдейлс». Вам обоим нужно все — от белья до курток. Я открою тебе счет, чтобы ты не просила у меня наличные. Мы полностью обновим гардероб. — Дэни, стоп. Голос Сары был тихим, но в нем лязгнул металл. Даниэлла осеклась, застыв с ручкой над бумагой. — Что не так? Школа отличная. Деньги — не проблема. Сара встала с кресла. В своей растянутой кофте, ссутулившаяся, она вдруг показалась Даниэлле скалой, о которую разбиваются волны. — Ты не понимаешь, — сказала Сара. Она не смотрела на Даниэллу, она смотрела на затылок Джордана. — Ты думаешь, что можешь просто переписать всё начисто? Войти и сразу стать главой семьи? — Я пытаюсь помочь! — вспыхнула Даниэлла. — Вы живете в зоне боевых действий. У него нет будущего в той школе. У тебя нет... — У меня есть он, — перебила Сара, резко повернувшись. Её взгляд потемнел. — И он — это всё, что у меня есть. Девять лет я решала, что ему читать. Я решала, что он будет есть на ужин, даже если это были просто макароны. Я штопала его свитеры. Это была моя работа. Моя жизнь. Она шагнула к Даниэлле, нарушая границы личного пространства. — А теперь ты достаешь свою чековую книжку и говоришь: «Вот лучшая школа. Вот лучшая одежда. Вот лучшая еда». И где в этом я, Дэни? Ты превращаешь меня в приживалку, которая должна быть благодарна за то, что её кормят. Ты забираешь у меня единственное, что у меня осталось — право быть его матерью. Даниэлла открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле комом. Она посмотрела на свои руки, на этот идеальный, хищный маникюр. Она действительно вела себя как на поглощении компании: видела неэффективный актив и вливала ресурсы, чтобы оптимизировать процессы. Она не учла мать, которая оплачивала этот актив годами бессонных ночей. — Я не пытаюсь купить его, Сара, — сказала Даниэлла глухо. — И я не пытаюсь купить тебя. — Выглядит именно так. Даниэлла подошла к столу и налила себе воды. Руки дрожали. Ей нужно было сменить тактику. Перестать быть «фиксером» и стать человеком. — Ты права, — произнесла она медленно. — Я привыкла решать проблемы деньгами. Это всё, что я умею. Она повернулась и посмотрела Саре прямо в глаза. — Но послушай меня. Я не его мать, и я не собираюсь ею становиться. Я подписала бумаги. Юридически, морально, фактически — он твой. Ты вытирала ему сопли, ты учила его ходить. Я не могу и не хочу отнимать это у тебя. Сара смотрела на неё, слегка приоткрыв рот, ожидая подвоха. — Тогда кто ты? — спросила она шепотом. — Какое в этой схеме место у тебя? — Я друг, — ответила Даниэлла. — Друг, у которого есть ресурсы. Друг, который хочет помочь... своей подруге и её сыну. Чтобы у них всё было хорошо. Она кивнула в сторону Джордана, который замер, прислушиваясь к разговору, хотя и делал вид, что смотрит на экран. — Но у него есть талант, Сара. Ты же видишь. Он нашел общий язык с этой машиной за пять минут. В ешиве в Бруклине он задохнется. В публичной школе его сломают. Я предлагаю инструменты. Просто инструменты. А ты решай, как ими пользоваться. Даниэлла сделала паузу, подбирая слова. — Если ты скажешь «нет» школе Харрингтон — он туда не пойдет. Если ты скажешь, что не хочешь эту одежду — мы будем носить то, что есть. Но дай ему шанс. Дай ему платформу, с которой он сможет взлететь, и направляй полет. Сара долго молчала. Она сверлила Даниэллу взглядом, пытаяь разглядеть в ней ту амбициозную девчонку из колледжа. Потом перевела взгляд на сына. Зеленоватый отсвет монитора играл на его лице, делая его похожим на путешественника в другом измерении. Плечи Сары опустились. — Я не хочу быть просто гостьей в его жизни, Дэни. — Ты не гостья. Ты фундамент, — твердо сказала Даниэлла. — Мы найдем другую квартиру. Где у тебя будет своя кухня. Свои правила. Свой ключ. И свой холодильник, который я не буду контролировать. Сара криво усмехнулась, бросив взгляд на «Sub-Zero». — Ну, учитывая содержимое твоего холодильника, это разумно. Напряжение лопнуло. Даниэлла выдохнула. — Договорились? — спросила она. — Школу посмотрим, — осторожно согласилась Сара. — Но в этот твой «Блумингдейлс» мы на такси не поедем. — Почему? — Потому что я хочу чувствовать твердую землю под ногами. Мы поедем на метро. Даниэлла посмотрела на босые ноги Сары, утопающие в бежевом ворсе ковра, потом на её решительное лицо. — Метро так метро, — сказала она, и в её голосе прозвучала покорность. — Заодно покажешь мне, где покупать жетоны. Почем они сейчас?