Утро Америки и пепел Бруклина

Новая квартира на в Верхнtv Вест-Сайде, Манхэттен — Ночь с 4 на 5 сентября 1991 года

Тишина в Верхнем Вест-Сайде имела вес. Это была не та тревожная, хрупкая тишина Бруклина, готовая в любой момент взорваться воем сирен или звоном разбитого стекла, а плотная, уверенная, пахнущая речной прохладой. Роскошь, которую в этом огромном городе мало кто мог себе позволить. Даниэлла лежала посреди кровати кингсайз, укрытая слоями египетского хлопка, и чувствовала себя так, словно ночует в пустом ангаре. Тело, годами приученное довольствоваться четырьмя часами забытья между трансатлантическими звонками, теперь бунтовало. Оно казалось слишком легким, лишенным привычной тяжести стресса. Электронные часы показывали 02:14. За стеной, в комнате, выходящей окнами в узкий двор, после третьего дня в новой школе спал Джордан. Или делал вид. Даниэлла знала: он засыпает, лишь убедившись, что дверь заперта, а под подушкой лежит книга. В коридоре скрипнула половица. Даниэлла не шелохнулась, но мышцы под одеялом напряглись. Дверь её спальни была приоткрыта — она тоже так и не привыкла запираться. В дверном проеме возник силуэт. Сара стояла босиком, кутаясь во фланелевый халат, который был ей велик в плечах. В тусклом свете от уличных фонарей, пробивающемся сквозь эркер, она казалась почти прозрачной. Она не вошла сразу — замерла на границе ковра, словно ожидая приглашения или опасаясь, что сработает невидимая сигнализация. — Не спишь? — шепот Сары прозвучал едва слышно, как шорох сухих листьев. — Нет. Сара не ушла, но и не приблизилась. Скользнув взглядом по комнате, она двинулась мимо кровати к окну. Там, далеко внизу, черной маслянистой лентой тянулся Гудзон. — Отсюда не слышно машин, — сказала Сара, прижимаясь лбом к холодному стеклу. — Только река. Странно, правда? Мы всю жизнь прожили у воды — ты в Детройте, я в Кливленде, потом Бостон, Нью-Йорк... Но я никогда не видела воду так. Сверху. Будто мы парим. Даниэлла села в постели, подтянув колени к груди. — Тебе не нравится? — Нравится, — Сара не обернулась. — Просто непривычно. Смотреть на мир сверху вниз. — Привыкай. Теперь это твой этаж. Даниэлла откинула одеяло и спустила ноги на пол. В комнате было прохладно. Сара отвернулась от окна. Лицо её оставалось в тени, но голос вдруг зазвучал неожиданно твердо: — Девять лет, Дэни. У тебя там... — она неопределенно махнула рукой, словно очерчивая весь Манхэттен, — у тебя было место для кого-то еще? Даниэлла усмехнулась, но смех вышел сухим и ломким. — Ты имеешь в виду мужчин? — Кого угодно. Даниэлла выдохнула, глядя в пол. — После того... после рождения Джордана, — начала она, подбирая слова, — я чувствовала себя выпотрошенной. Я смотрела на мужчин и видела только угрозу. Потенциальную ошибку. Года три назад я попыталась... с коллегой. Просто чтобы проверить, функционирую ли я еще как женщина. — И как? — тихо спросила Сара. — Никак. Я честно всё вытерпела. Оделась и ушла, пока он был в душе. — Даниэлла подняла взгляд на подругу. — Моё либидо ушло вместе с молоком, которое пропало у меня в той комнате в восемьдесят втором. Я сублимировала всё в работу. В акции, в слияния, в цифры. С цифрами проще. Они не оставляют тебя с ребенком на руках. — Помедлив, она добавила: — Был еще случай, когда я попыталась использовать свою привлекательность... в деловых целях. Но, как оказалось, сильно переоценила свою харизму и очарование. — На первом курсе ты состояла из харизмы и очарования!.. — выпалила Сара, не подумав. — Да, пожалуй... И мне было трудно принять, что это уже не так. Даниэлла потупилась. Сара молчала, теребя пояс халата. — А ты? — спросила Даниэлла. — В школе? В синагоге? Неужели не нашлось какого-нибудь доброго вдовца? Сара покачала головой. — Были доброжелатели, которые пытались меня сосватать... Но нет. — Почему? Ты молодая, красивая... — Потому что это было бы изменой, — просто ответила Сара. Даниэлла нахмурилась. — Изменой кому? Религии? Отцу? — Джордану, — Сара подняла взгляд. — И тебе. Слова повисли в воздухе, тяжелые и однозначные. По спине Даниэллы пробежал холодок. — Мне? — переспросила она. — Сара, я бросила вас. Я выписала чек и исчезла. Какая, к черту, верность? — Такая. — Сара сделала шаг вперед, выходя из тени эркера. Лунный свет упал на её лицо, высветив паутинку морщинок вокруг глаз — следы бесконечной усталости. — Я растила твоего сына, Дэни. Каждый раз, глядя на него, я видела тебя. Твои глаза, твой упрямый подбородок. Если бы я впустила в нашу жизнь мужчину... это разрушило бы круг, который я очертила вокруг нас девять лет назад. Я боялась даже думать об этом, но всё же служила идее того, что однажды ты вернешься. Или что Джордан вырастет и найдет тебя. Я хранила место для тебя. Пустое, больное место, но оно было твоим. Даниэлла уставилась на нее, будто спустя все эти годы, хотела заново рассмотреть. — Ты сумасшедшая, — прошептала она, чувствуя подступающий к горлу ком. — Ты святая и абсолютно сумасшедшая. — Я просто мама, — пожала плечами Сара. — А у матерей своя логика. Даниэлла подошла вплотную. Она почувствовала запах Сары — лаванда, старая шерсть и что-то теплое, молочное, уютное. — Сара, — голос Даниэллы дрогнул. — Я хочу заключить сделку. Но не как юрист. Сара подняла голову, глядя ей прямо в глаза. — Какую сделку? — Партнерство. Полное. Эксклюзивное. — Даниэлла говорила быстро, боясь растерять решимость. — Я хочу быть с Джорданом. Хочу заслужить право называться его матерью, которое потеряла при его рождении. Но я знаю, что путь к нему лежит через тебя. Ты — врата. Ты — ключ. И я... я хочу, чтобы ты продолжала хранить мне верность. А я буду хранить её тебе. Никаких мужчин. Никаких экспериментов на стороне. Только мы. Ты, я и он. Сара смотрела на неё долго, изучающе. В её взгляде не было ни кокетства, ни игры — только глубокая, спокойная серьезность. — Ты просишь меня о том, что я и так делала девять лет и не просила ничего взамен, — сказала она наконец. — Только теперь ты предлагаешь за это вид на Гудзон? — Я предлагаю за это себя, — выдохнула Даниэлла. — Всю, без остатка. Всё, что еще не выгорело. Сара медленно выдохнула и опустилась на край огромной кровати, словно ноги перестали её держать. — Я согласна, — тихо произнесла она. — Я буду жить для тебя, Дэни. Как жила для него. Сара опустилась рядом. Матрас прогнулся, сближая их. Неловкость, висевшая в квартире последние дни, вдруг исчезла, растворившись в лунном свете. Даниэлла обняла её. Это было не дружеское объятие, не утешение после ненастья. Это было заявление прав. Она зарылась лицом в волосы Сары, вдыхая лавандовый запах, и почувствовала, как внутри разжимается пружина, скрученная в 1982 году. Она отстранилась и посмотрела на губы Сары. — Нам надо было сделать это еще в колледже, — прошептала Даниэлла. — Вместо всей той грязи. — Нам многое надо было сделать иначе, — эхом отозвалась Сара. Даниэлла наклонилась. Поцелуй вышел осторожным, сухим, почти целомудренным. Словно они пробовали воду, прежде чем нырнуть. Губы Сары были мягкими и подрагивали. Даниэлла углубила поцелуй, положив ладонь на шею Сары, чувствуя, как бьется жилка под тонкой кожей. И тут Сара дернулась. Это было мелкое, паническое движение. Она сжалась, плечи пошли вверх, дыхание сбилось. Она не оттолкнула Даниэллу, но замерла, как пойманный зверь, не зная, куда деть руки, как повернуть голову. Даниэлла отпрянула, испугавшись, что сделала что-то не так. — Что? — спросила она. — Я тороплюсь? Прости, я... Сара сидела, опустив глаза, ее щеки пылали даже в полумраке. Она нервно теребила край одеяла. Слой за слоем с нее сходила грубая бруклинская кожа, обнажая тихую девочку с соседней койки в комнате общежития. — Нет, ты не торопишься, — шепот Сары был едва различим. — Просто... Дэни, я не знаю, что делать. — В смысле? — не поняла Даниэлла. — Ты не хочешь? — Я хочу. Очень хочу. Но я... — Сара зажмурилась, словно готовясь прыгнуть в ледяную воду. — У меня же никого не было. Никогда. Даниэлла почувствовала, как горячие, непрошеные слезы закипают в глазах. Сара бедствовала, отказалась от собственной биологии, от юности, от любви, от познания себя — чтобы вырастить чужого сына. Она заморозила себя во времени, как спящая красавица в гетто, ожидая этого момента. — О господи, — выдохнула Даниэлла. Она протянула руки и обхватила лицо Сары ладонями, чувствуя, как горят её щеки. — Ты... ты невероятная. Ты понимаешь это? Сара шмыгнула носом, и по её щеке скатилась слеза, упав на большой палец Даниэллы. — Я боялась, что ты посмеешься. Что я... недоделанная. Тридцать лет, и ничего не умею. — Мы научимся, — твердо сказала Даниэлла, глядя ей прямо в душу. — Знаешь, а я ведь никогда ни с кем не спала. В буквальном смысле: не знаю, что это такое — засыпать в постели с близким человеком. Но мы со всем разберемся. Шаг за шагом. Вместе. Я обещаю. Она снова поцеловала её — теперь нежно, трепетно. Сара всхлипнула в поцелуй, её руки неуверенно легли на талию Даниэллы, пальцы сжали ткань ночной рубашки. Они повалились на подушки, запутавшись в одеялах. Даниэлла прижимала к себе это хрупкое тело сильной женщины, чувствуя, как сердце Сары колотится о её собственное — два ритма, наконец-то входящие в резонанс. — Ты плачешь, — прошептала Сара, касаясь мокрой щеки Даниэллы. — Я знаю. Ты тоже, — ответила та, пряча лицо у неё на груди. Они лежали, ласково обнимаясь, в квартире над рекой. Вокруг был огромный, равнодушный Нью-Йорк, но здесь, под этим одеялом, впервые за девять лет их битва закончилась. — Мы дома, — сказала Даниэлла в темноту. — Да, — выдохнула Сара, закрывая глаза. — Наконец-то.