LIMEN

— Сидите тихо. Никуда не ходите, — сказала Элеонора. Загнать нас в кабинет она ещё успела, но объяснить что-либо — нет. — Но как же… — я попытался схватить её за штанину, единственное, до чего доставал. Она отбросила мою руку так, будто я был чем-то липким. И взгляд у нее был соответствующий: раздраженный и уставший, но, похоже, злой не на нас, а на саму ситуацию. Зирион, увидев наши застывшие физиономии, вышел вперёд и встал между нами и Элеонорой, словно тонкая занавеска между бурей и фарфоровым сервизом. — Хорошо. Я послежу за ними, — сказал он неожиданно взрослым голосом. Тогда он действительно казался старше своих лет. Встреча, похоже, потрясла и его. Элеонора, уже без всякой нужды изображая спешку, выскользнула за дверь и закрыла её на ключ. Мы прошли в комнату с фортепиано. Один только вид инструмента, его чёрный блеск, его память о музыке — всё это согрело меня так внезапно, что я почти успокоился. Все молчали. Агнес и Мариса уселись на диван, взяв Генри под руки. Зирион забрал кресло. — Не плачь, Генри! — сказала Мариса, но Генри уже ревел молча, без звука. Увидев это, я тоже расплакался. Даже Мариса притихла, что по меркам Марисы означало целую трагедию. Агнес гладила их двоих по голове, а я, сдерживая слёзы, опустился в кресло. — Чего вы ревете… совсем маленькие, что ли? — Зирион смотрел на нас, не понимая, что сказать и как вообще поступают в подобной ситуации. — Отстань, — ответили мы с Агнес почти одновременно. Я вытер глаза и спросил: — Кто это был? Вы стояли как солдаты на допросе… Все закивали. Зирион метался взглядом по нашим лицам, будто взвешивал каждое слово, которое мог сказать, но ни одно не подходило. — Что, опять не знаешь, как объяснить? — огрызнулась Агнес, выразив общий настрой. — Ну и ладно! Тогда мы с тобой не разговариваем! Пошлите! — Мариса вскочила так резко, будто ей наступили на гордость. Она махнула нам рукой — жест детский, нелепый, но такой трогательный, что мы втроем поднялись и в унисон одарили Зириона суровым взглядом. Он, конечно, ничего не смог возразить. Мы перешли обратно в кабинет. — Ну и сиди тут один! — добавил Генри, хлопнув дверцей, которая даже дверью толком не была. В кабинете мы уселись за стол и снова обрели тихое мрачное спокойствие. — Что будем делать? — осторожно спросила Мариса, словно любое громкое слово могло вызвать взрыв. Делать действительно было нечего. — Агнес, — я спустился со стула, взял с подоконника бутылку с водой и вернулся. — Покажи ещё раз, как ты это сделала. Меня мучило чувство — тяжелое, тянущее вниз, — что в этом был ключ к чему-то большему. К чему-то, что я пока не мог даже описать. — Без проблем, — сказала Агнес. Она закрыла глаза, подняла ладони над бутылкой… и подолгу молчала. Минуту, другую. И вдруг вода снова откликнулась. Теперь она держала рябь дольше, будто вода уважала её больше, чем вчера. Потом капля поднялась к её ладоням — маленькая, дрожащая, послушная. Агнес открыла глаза, но капля не упала. — О чём ты думаешь? Ты сейчас что-то вспоминаешь? — спросил я, не отрывая взгляда от воды, будто надеялся увидеть в её блеске тайну бытия. — Дом. Родителей. И… бабушку с дедушкой. — На этом слове капля рухнула обратно. Магия кончилась так же внезапно, как и началась. — Отдохни, — сказал я. Она не упала в обморок, но выглядела так, будто мир стал на тон тяжелее. Щёки её горели. Мариса обняла её за плечи, а сама уставилась на меня — странно внимательно. Я закрыл глаза. Моё прошлое… оно давно протекало сквозь пальцы, как песок или вода — что ироничнее. Пять лет. Всего пять лет — и я стал забывать простые вещи: их лица, их имена, цвет их глаз… Да что уж там — я и своего имени не помнил. Остались лишь ломаные осколки памяти — такие дорогие, что я держал их в душе как драгоценности. О мама… папа… Как же мне не хватает ваших рук. Ваших голосов. Ваших замечаний. Как же я хочу, чтобы вы вновь увидели меня — и восхитились, как я вырос… снова. Пожалуйста… — Юлий! Прекращай! — Агнес схватила меня за ладони. Я открыл глаза. Вода в бутылке была такой же холодной и неподвижной, как всегда. — Понятно. Я так не умею… — Конечно, обидно. Я чувствовал себя разоблаченным. Мелким. Жалким. А ведь это было что-то новое. Что-то чудесное. И оно оказалось не для меня. — Идиот, посмотри на пол… — раздался голос Зириона. Он ворвался в кабинет как вихрь, бледный, испуганный — испуганнее всех нас вместе взятых. Мариса, Генри и даже Агнес смотрели на меня так, как смотрят на человека, который только что выпал из окна и пока ещё не понял, что случилось. Что-то капало с моего лица. Я дотронулся до щеки. Она горела — но важнее было другое. На палец упала капля крови. Потом ещё. Я взглянул вниз. На полу расползалась лужа. В её зеркале отражалось моё удивлённое лицо — бледное, потерянное, совсем чужое. Я поднял глаза на Зириона. Он хотел что-то сказать. Не успел. Мир провалился, словно меня выключили рубильником.

***

Проснулся я через несколько минут — на диване в комнате. Скорее от того, что кто-то методично мучил клавиши пианино, чем от улучшения состояния. Я открыл глаза — напротив сидел Зирион и смотрел так, будто всю мою обморочную драму видел в прямом эфире. — Ну что, плакса, выспался? — ухмыльнулся он. Иногда его лицо просто выпрашивает удар. На полу у дивана сидел Генри. Он вскочил, наклонился ко мне: — Как ты себя чувствуешь? — потрогал мою щёку, убедился, что она не горит, и расплылся в улыбке. — Да ты отлично выглядишь! Он поднял большой палец вверх — настолько искренне, что я невольно хмыкнул. Я осторожно сел. В комнате почти ничего не изменилось, разве что теперь Мариса и Агнес стояли над пианино и нажимали клавиши без всякого милосердия. Точнее, милосердия не было у Марисы. Агнес просто смотрела и мысленно, кажется, молилась о тишине. — Ну что, кровавый король, пришёл в себя? — теперь уже Агнес решила поддеть. — Какой ещё король… что вообще произошло? — от воспоминаний у меня в голове опять неприятно кольнуло, и я уткнулся лицом в колени. — Ответила кровь, а не вода, — сказал Зирион. — Я… не слышал о таком. Он явно пытался вернуть себе статус всезнайки, но выглядел неубедительно. Мы уставились на него. Он вздохнул: — Правда. Это всё, что я знаю. — Очень информативно, — пробормотал я, спуская ноги на пол. — Раз даже наш местный мегамозг бессилен, остаётся только одно — попробовать ещё раз. Он поморщился так, будто я оскорбил лично его предков. Внутри него, казалось, действительно спорили две половины — одна хотела говорить, другая цеплялась за Элеонору так крепко, как будто от этого зависела жизнь. — Что вы сделали с моей кровью? — спросил я, когда девочки подошли ближе. Генри молча сел рядом. — Вот она, — Мариса подняла тряпку, пропитанную красными разводами. — Хорошо. Сейчас посмотрим. Воспоминания… предыдущие были слишком яркими. Хотелось чего-то спокойнее. Без резких углов. Без того, что тянет душу. Я выдохнул и закрыл глаза. Руки вперёд не вытягивал — чувствовал, что в этот раз это не нужно. Сначала не происходило ничего. Просто тишина. Такая, что даже дыхание казалось лишним. Потом тряпка дрогнула — едва заметно, словно кто-то под ней провёл пальцем. Красное пятно начало темнеть, стягиваться к центру, будто кто-то шьёт его изнутри невидимой нитью. Капля за каплей кровь медленно отходила от ткани, собираясь в мелкие шарики. Они поднимались над столом, колебались, как будто прислушиваясь — стоит ли им слушаться меня вообще. В висках кольнуло. Резко, но не больно. Скорее — напоминание. Я понял, что давлю слишком сильно. Попробовал иначе: не заставлять — позволить. Не тянуть — звать. Как будто говорил не голосом, а мыслью — боль почти сразу отступила. И капли, словно облегченно, начали двигаться свободнее, легче. Воздух стал плотнее, в нем появилось что-то… живое. Я открыл глаза. Над столом висел шарик крови — ровный, гладкий, тёмно-красный. Он медленно вращался, будто пробовал воздух. Я протянул руку. Шар дрогнул, собрался внутрь, стал плотнее, темнее. Раз — уменьшился. Два — потускнел. Три — и блеснул, как стекло. Тихий щелчок — и он застыл. На ладони лежал небольшой красный камешек. Холодный, гладкий, будто отполированный. Внутри ещё шевелились тени, будто кровь не до конца поверила, что стала твердой. Я смотрел на него и не знал, радоваться или пугаться. Он был красивый, слишком даже. Но почему-то казалось, что часть меня осталась внутри. Тишина вокруг стала другой — настороженной. Даже пианино на заднем плане смолкло. — Обалдеть… — Зирион выхватил шарик из моей руки, поднес к свету, попробовал сжать. — Как вообще…? Камень не поддался. Остался холодным и плотным, как будто никогда не был живым. Агнес дотронулась до моих щёк — они горели. — Ты понял, как это сделал? — спросила она тихо, без привычной твердости в голосе. — Она ведь послушалась тебя. Почему? — Не знаю, — выдохнул я. — Просто подумал: кровь — это тоже вода. А вода чем-то напоминает эмоции. Может, ей нужно не приказ, а чувство. Что-то… живое. Звучало глупо, но это было единственное, что приходило в голову. Огонь, вода, память — всё сплеталось. И чем больше я думал, тем меньше понимал. Агнес молчала, будто примеряла мои слова на себя. Мариса наблюдала — спокойно, но настороженно. — Впервые вижу, чтобы водный мирис сделал из воды твёрдое тело, — Зирион говорил тихо, но в голосе смешались восторг и тревога. — Ты ведь понимаешь, что только что сломал законы природы? — Я тебя сейчас сломаю, — буркнул я и забрал шар из его рук. Передал Агнес. Генри потянулся ближе, разглядывая камень, как будто это была игрушка, а не чья-то кровь. В его лице было что-то детское — и именно это почему-то кольнуло сильнее всего. Я поднял взгляд на Зириона. Он заметил — и сразу отшатнулся. — Чего тебе? — сказал он, не встречаясь глазами. — Всё равно ничего не расскажу. — Почему? Боишься Элеонору? Или это… беспокойство? — я попытался говорить спокойно, почти лениво, но внутри уже тянуло холодом. Сел ближе, сложил руки, чуть склонил голову. — Искренность — основа дружбы, — произнёс я с вымученной улыбкой. — Мы ведь друзья, да? А ты что-то скрываешь. Это неприятно. Мы чувствуем себя… лишними. Он молчал. Я добавил: — Одному тебе спокойно, а нам — нет. Пауза затянулась. Я специально выдержал её. Потом медленно выдохнул и позволил глазам чуть заблестеть — без игры, просто усталость вышла наружу. Агнес стояла рядом, не вмешивалась, но в её взгляде было что-то вроде предупреждения. Мариса молча наблюдала. Зирион отвел глаза. Он словно спорил сам с собой. Видно было, как его трясет изнутри — будто каждое слово хочет вырваться, но он держит его зубами. — Если я расскажу, — сказал он наконец, — вы подвергнете опасности не только меня и Элеонору, но и себя. Голос стал глухим. Каждое слово будто падало на пол и разбивалось. — Если узнают, что вы знаете, — продолжил он, — вас не смогут отправить в Приют. А это единственный шанс выбраться отсюда. — Отсюда? — переспросил я. — Мы же итак в приюте… Он замолчал. Сжал руки, будто от холода. — Не совсем, — сказал тихо и опустил взгляд. Воздух сгустился. Даже лампа над столом будто потускнела. Я ждал, но он молчал. Тогда решил попробовать по-другому. — Я так и знал, — сказал я спокойно, без нажима, — что мы никому не нужны. Даже тебе. Мы думали, ты другой. Я посмотрел в пол. Где-то сбоку Агнес едва заметно качнула головой, но не остановила. Зирион долго молчал. Потом выдохнул — тяжело, будто сдался. — В Приюте вы можете найти семью, — сказал он тихо. — А здесь — нет. Он замолчал на секунду, потом добавил: — Сюда семьи не допускают. И… не все из вас вообще смогут попасть в Приют. Тишина повисла. Он смотрел в сторону, а я — на камень в руках Агнес. На его гладкую поверхность, где отражалось всё, кроме нас. — Сейчас вы, — продолжил Зирион, — словно цветы на подоконнике. Растёте, тянетесь к свету. Но… вместе с вами растут и сорняки. А сорняки не должны дожить до Приюта. Последние слова он почти прошептал. Чтобы услышать, пришлось вслушиваться, ловить дыхание между паузами. — Поэтому существует утилизация, — сказал он наконец. Тихо. Без акцента. Но это слово будто ударило. Всё стало неподвижным — даже тиканье часов исчезло. Мы переглянулись. Никто не спросил, что он имел в виду. Не потому что боялись — просто не хотелось подтверждать, что услышали правильно. Зирион больше ничего не сказал. В тот день — ни слова. Он избегал нас — может, стыдился, может, просто боялся. А я… Я понял, что, возможно, поступил неправильно. Но иначе бы он не заговорил. Потом всё будто вернулось на круги своя. Элеонора пришла тогда — усталая, но с привычной улыбкой. Её руки были тёплыми, будто в них никогда и не жило то ледяное, что раньше пугало. Она погладила нас по головам, дала по конфете, спросила, как дела — и, не заметив ничего лишнего, отпустила отдыхать. Мы успели скрыть все следы. Ни шарика, ни воды, ни намёка на то, что что-то вообще было. Прошёл день. Потом ещё один. Жизнь вернулась к привычному ритму: сон, еда, уроки, еда, сон. Даже встречи с Элеонорой и музыка снова шли по расписанию — как будто ничего не случилось. Иногда, на уроках, мы с Агнес шептались, делились, кто чему научился. Мариса тихо хихикала, прикрывая рот рукой, а потом снова пряталась в книгу. Генри рос на глазах — ещё вчера тянулся к подоконнику, а сегодня уже доставал до верхней полки. Мы перестали дразнить его «сопливым королём» и прозвали грудой мышц. Он смеялся, гордился этим званием и убегал в угол таскать скамейки. Жизнь стала почти нормальной. И мы начали забывать. Про Зириона. Про холод. Про слово, которое он произнес. А потом настало одно утро. Такое же, как всегда. Мы собирались в столовую. Я встретил Генри, потом — Агнес и Марису. Они смеялись, обсуждая, как Мариса ночью громко захрапела и разбудила соседок. Даже «ледышка» прибежала проверить, что случилось. Всё было… как обычно. До тех пор, пока мы не подошли к их крылу. У двери стоял Зирион. Серьёзный, будто постаревший на пару лет. Он не сказал ни слова. Только посмотрел на нас — и чуть отступил в сторону, пропуская. Внутри было тихо. Слишком тихо. Трое девочек сидели на кроватях, остальные стояли, заправляли постели. Слева — Учительница. Справа — Элеонора. Она улыбалась. Та же улыбка — ровная, мягкая, чуть уставшая. Позади стоял мужчина в бордовой форме. В руках — аккуратно сложенные красные ленты. Он подавал их Элеоноре одну за другой, а она — с той же спокойной улыбкой — завязывала эти ленты на правых руках девочек. Девочки не сопротивлялись. Они смотрели на неё доверчиво, почти нежно. Одна даже шепнула: — Спасибо. И в этот момент воздух в комнате изменился. Будто стал гуще, тяжелее. Слово, сказанное Зирионом, всплыло в голове само собой. Мы стояли в дверях, не дыша. Элеонора всё улыбалась — ровно, мягко, будто делает что-то доброе. Только в её движениях было что-то неестественное. Слишком точное. Слишком уверенное. Как будто она не человека трогала — а механизм, который нужно аккуратно выключить. Я не знал, что сказать. Не знал, дышит ли кто-то из нас вообще. Тогда я впервые понял, как хрупко всё это было — наши игры, смех, даже доверие. Мы думали, живём в доме. А оказалось — в Теплице.