LIMEN

— Здравствуйте, Юлий. Меня зовут Мортий, и я ваш новый психоскопист. Это было первое, что я услышал, едва переступив порог. Голоса Элеоноры не было. Только тишина. И Зирион. Он сидел на своём месте — прямо, неподвижно, и всё его лицо говорило: не смей говорить со мной. Я и не собирался. От Мортия веяло чем-то неправильным — ровным, как тень, у которой нет источника света. — Здравствуйте, Мортий, — выдавил я и забрался на стул. С третьей попытки. Он уже писал что-то в моём досье. Писал быстро, без пауз, будто не смотрел, что выводит. А потом поднял глаза — и снова черк. Маленький звук, как царапина по стеклу. Кожа покрылась мурашками. Будто я сделал что-то страшное просто тем, что дышу. Я взглянул на Зириона. Он смотрел прямо на меня — спокойно, больше подбадривающе. Я выдохнул. — Итак, приступим, — произнёс Мортий, переворачивая страницу. Голос — без интонации. Будто говорил не человек, а устройство, которое знает только «вопрос–ответ». — Вопрос 4.7, — прочитал он. — Твой друг плачет, а ты хочешь уйти. Что ты сделаешь — уйдешь или останешься? Он замолчал. Просто смотрел. Его глаза — как мокрое стекло: отражали, но не видели. — Я… останусь, — тихо сказал я. — Пока он не успокоится. Слова прозвучали неуверенно, но правдиво. Я посмотрел на Зириона. Он побледнел. Руки дрогнули. Мортий поставил галочку. Маленькую, аккуратную. Потом что-то приписал сбоку. Щёлк. Страница перевернулась. Я не понимал, что именно сделал не так. Ответ ведь правильный. Но Зирион смотрел так, будто хотел крикнуть — молчи. И тогда стало ясно: здесь не бывает «правильных» ответов. Мне стало холодно. Слишком — как в тот день, когда Элеонора завязывала красные ленты. — Хорошо, — сказал Мортий. — Вопрос 4.8. Выбери: ты тот, кто утешает, или тот, кому нужно утешение? Он снова уставился. Тот же взгляд — ровный, лишенный жизни. Я уже открыл рот, но… в голове всплыл голос Элеоноры. Тихий, почти неслышный:

«Юлий, помни. Ты ребёнок. Здесь от тебя ждут только этого. Не показывай им, что ты взрослый. Никогда.»

Я сглотнул. — А… — тихо, почти шёпотом, — а что значит… утешает? Он моргнул. Один раз. Взял ручку, сделал новую пометку. И тишина стала плотнее, будто воздух кто-то выключил. — Значит, если кто-то плачет, — произнёс он, не поднимая глаз, — ты можешь его успокоить? Или ты тоже начинаешь плакать? Я чуть скривил губы, будто стесняюсь. — Наверное… если мой друг заплачет, я тоже заплачу. Помолчу с ним. Тогда, может, станет легче. Сказал это тихо, сбивчиво, с неуверенной детской улыбкой. Зирион понял — его плечи расслабились. Мортий — нет. Он закрыл досье. Положил ручку. И попытался улыбнуться. Точнее, мышцы на лице сделали движение, которому велели «улыбнуться». — На сегодня всё, — произнёс он. — Можешь идти. Я спрыгнул со стула и пошёл к двери, стараясь не смотреть. Но краем глаза всё же заметил — он снова писал. Строчка за строчкой, будто завершал формулу. А Зирион не двигался. Только смотрел. Я вышел в коридор — воздух показался тяжелее, чем внутри. Не потому что душно — просто слишком живой после той комнаты. Мариса стояла прямо у двери, будто сторожила. Подпрыгнула, едва увидела меня, открыла рот — и замерла. За её плечом показалась Агнес — спокойная, собранная, но по глазам видно: ждала. — Ты поговорил с ней? — спросила она ровно, без дрожи. — Элеонора… что-нибудь рассказала? Это был наш план. Глупый, детский, но всё же план: поймать Элеонору на слове, заставить хоть раз не улыбаться. Теперь всё рухнуло. — Нет, — выдохнул я. — Элеоноры там нет. Только Мортий. Новый взрослый. Одной этой фразы хватило. Девочки переглянулись. Мариса прикусила губу и вдруг зажала голову руками, будто боялась, что мысли вырвутся наружу. Всё в ней было по-детски правильно: страх — по инструкции. Я наклонился ближе. — Смотри на Зириона, — сказал я. — Если он рядом, просто смотри. У него всё на лице. Но главное — не будь слишком взрослой. И не слишком чувствительной. Не реви. А если ревешь — делай это… по-другому. Поняла, Мариса? Я говорил тихо, но голос дрожал. Не от страха за себя — за них. Чтобы она запомнила, я схватил её за плечи и повторил, глядя прямо в глаза: — По-другому. Обязательно по-другому. Она кивнула. Неуверенно, но искренне. — И ещё вот, — я вложил ей в ладонь шарик. Тот самый — красный, гладкий, чуть тёплый, будто живой. — Если испугаешься — вспоминай, что я рядом. И Агнес тоже. Агнес стояла чуть позади, и я обнял её за плечи, стараясь улыбнуться. Улыбка вышла неловкой, но она всё равно ответила мне той тихой, настоящей — без слов, без уверенности, но своей. Мариса долго смотрела на шарик. Казалось, слушает его. — Я хочу такой же. Только… от Агнес, — сказала вдруг и прижала шарик к груди. Мы с Агнес переглянулись. Не сразу поняли, что она сказала — и почему это вдруг так важно. — Хорошо, — я ответил слишком громко, будто прогоняя нарастающую тишину. — Пока ты болтаешь с этим взрослым, мы сделаем тебе шарик. А потом и Генри, и Зирион — всем по шарику. Целая коллекция. Я показал ей большой палец, и она улыбнулась — по-настоящему, впервые за долгое время. Потом шагнула внутрь и закрыла дверь. Мы остались в коридоре. Агнес молчала. Не злость — усталость. Та, что приходит, когда человек вдруг понимает, что надежда — это просто привычка. Я попытался улыбнуться, но не смог. — Прости, Агнес, — сказал тихо. — Я перепугался. Просто… Мариса слишком эмоциональна. Боюсь, тот Черт что-то заметит… Она приложила ладонь к моим губам. — Давай, — произнесла спокойно. — Делай шарик. Что от меня нужно? Я моргнул. — Э… кровь.

***

«Не слишком взросло. Не слишком эмоционально», — повторяла Мариса, медленно подходя к стулу. Он казался слишком высоким, воздух — вязким, как сироп. Она села. И сразу поняла, что это — не человек, к которому привыкла. Не зло, не холод. Что-то, где нет ничего лишнего, кроме функции. Он поднял глаза: — Здравствуйте, Мариса. Я — Мортий. Ваш новый психоскопист. Голос — как линейка по стеклу: ровный, но режущий. Слова не плыли, а становились на место, будто каждое — заранее рассчитано. — Да… здравствуйте. Щёлкнуло перо. Мортий сделал первую запись, не глядя. Его взгляд скользнул потом вверх — без прицела, без души. Просто фиксация. Сбоку Зирион сидел напряжённо. Даже его улыбка казалась нарисованной. — Говорят, ты двойка, — произнёс Мортий, не меняя интонации. — Двойка? — переспросила она. — Не знаешь? Интересно… Щёлкнуло перо. — Ладно. Вопрос 2.4: Ты строишь башню из кубиков. Кто-то рушит её. Что ты делаешь? Глаза у него были слишком спокойные. Те, в которых отражается свет — но не задерживается. — Построю заново, — сказала Мариса. — А если снова разрушит — попробую договориться. — Рационально, — кивнул он. Перо снова зашуршало. — Хотя… в мире редко договариваются, когда рушат. — Пауза. — Иногда проще не строить. Она не ответила. Казалось, тогда молчание было безопаснее. — Еще один, — сказал он. — Я опоздал на встречу. На полчаса. Что чувствуешь? Он произнёс это почти ласково, и в этой ровности чувствовалось ожидание. Не вопрос — ловушка. Мариса вдохнула. — Если вы наставник, я не могу на вас злиться. Но мне было бы приятнее, если бы вы объяснили причину. Он поднял голову. Что-то мелькнуло — не эмоция, а искра одобрения. — Отличный ответ, — сказал он. И добавил, уже с лёгкой улыбкой: — Вот за это вас и любят. Таких, как вы. — Он тихо засмеялся. Смех был бумажным, с хрустом. — Почти Ирисы. Почти. Мариса не поняла, но слово кольнуло. И когда он, уже глядя в записи, добавил невзначай: — Если бы только не любили играть в песок… — она замерла. Он не заметил, а может, заметил — но не придал значения. То, что у неё выходит само. И то, что не должно было выйти. Он продолжал говорить — спрашивал про еду, про цвета, про погоду. Мариса отвечала спокойно, точно. Он делал пометки, удовлетворенно щурился. И вдруг она поняла: он не слышит её. Он сравнивает. Меряет. Он ищет совпадения с какой-то формой — и радуется, когда она совпадает. Вот почему ему нравятся такие, как она. Не потому что понимает. Потому что может предсказать. — Хорошо, — сказал он наконец, закрывая журнал. — На сегодня достаточно. Она не встала сразу. Смотрела — не на него, а через. Туда, где должно быть что-то человеческое. — Спасибо, — сказала тихо. Он даже не поднял глаз. Рука уже писала следующее имя. Она вышла, не оглядываясь. И только в коридоре позволила себе вдохнуть. Воздух был тёплый. Неправильный, но живой. А где-то за спиной щелкнуло перо — последний звук, как отметка в журнале. Не о ней. О чём-то внутри него. О том, что теперь — и он её запомнил.