LIMEN

Снова урок. Снова шум и гам — хотя теперь нас стало заметно меньше. Человек сорок, не больше. Класс редел не по дням… Кто-то вдруг стал подозрительно сильным — такие теперь могут швырнуть друг друга в стену и не получить ни царапины. Остальные — вроде нас — остались обычными. Слабыми, но с головой на плечах. Мы не ломали стены, зато читали книги. У нас даже появились маленькие компании по интересам — грубо говоря, кружки выживших интеллектуалов. Но всё равно — атмосфера сменилась. С приходом Мортия в школе стало… холоднее. Не физически — душевно. Он был как осень, наступившая на весну: формально всё то же, но свет уже другой. Даже те, кто не любил Элеонору, чувствовали, что без нее стало пусто. И вот — новый день. Незнакомые голоса в коридоре — приглушённые, чужие. Мы не видели, кто говорит, только слышали интонации: холодные, сухие. Я почти встал, чтобы подойти к двери, но не успел. Она распахнулась. В класс вошел крупный мужчина в белой шубе — белой так, что глаза резало. Следом — Мортий. Он выглядел плохо. Пот на висках, пальцы теребят рукав. А мужчина шёл медленно, не глядя ни на кого напрямую — но мы чувствовали его взгляд. Словно кто-то водил по лицу ножом. Тишина. Даже дышать никто не смел. Он остановился, посмотрел на нас — долго, чересчур внимательно. Наклонился к Мортию, что-то прошептал. Тот кивнул, записал в блокнот, а мужчина развернулся и вышел, не оглянувшись. — Что это было?.. — тихо спросила Агнес. Никто не ответил. — Да неважно! Давай, делай уже! Ты обещал, — Мариса потянула меня за рукав. Ах да… бусы. Точнее, бусинки. Обещание есть обещание, даже если на дворе моральная катастрофа. Мы где-то раздобыли пару ниток — Генри, кажется, пожертвовал углом собственного одеяла. Настоящий герой. Но стоило начать, как я понял, что не имею ни малейшего понятия, как надеть эти капельки на нить. — А ты не можешь просто затвердить их прямо на нитке? — подсказала Агнес. Гений, если не считать, что у неё уже болела рука после всех моих экспериментов. — Прости… — сказал я, снова виновато глядя на неё. Она лишь закатила глаза: — Давай быстрее, малявка. Агнес отвела взгляд, вытянула руку. На запястье — тонкий след от старого пореза, который мы сделали деревяшкой, чтобы вызвать кровь. Я знал, как это больно. Теперь снова. Я поднял руки над ее ладонью. Кровь, нехотя, появилась. Словно просыпалась, ворча, и не спеша стекала вниз. Потом — упала на стол. Тонкая нить уже ждала. Я положил её посередине лужицы и замолчал. Концентрация. Вдох. Пауза. Капли начали двигаться. Сначала — просто медленно текли, потом вдруг собрались, поднялись над поверхностью и закружились. Всё быстрее, всё плотнее. Как будто пытались вспомнить, кем они были раньше. Мы молча смотрели, как кровь застывает, становясь маленьким блестящим шариком. Он вращался, отражая наши лица в своей тёмной глубине. — Это невероятно, — прошептала Мариса, наклонившись ближе. Казалось, внутри шарика действительно теплился крошечный свет, как дыхание. С двух сторон торчали нитки — тонкие, но прочные, готовые принять новых собратьев. Меня слегка качнуло. Щёки загорелись, голова закружилась. Но я был доволен. Получилось. Несмотря на то, что нить сопротивлялась, — вышло. Я сделал ещё три — от себя, от Марисы, от Генри. Оставалось только достать Зириона, но решили подождать: он всё равно бы сделал вид, что ему всё равно, да и встретиться с ним сейчас было сложно. Браслет получился красивый — будто собран из застывших сердец. Красный, чуть прозрачный, с живыми бликами внутри. Мне самому захотелось такой же. — Я тоже хочу, — сказала Агнес, не глядя. Она всегда знала, когда я думаю вслух. — И я… — добавил Генри, чуть тише. В итоге я сделал четыре одинаковых браслета — и ещё один, отдельно, для Зириона, и один для Элеоноры. Пусть тоже мучаются вопросом, зачем им это нужно. Пару дней стояла странная тишина. Даже Мортий отменил встречу — и это, пожалуй, было самым тревожным из всего. Он не был из тех, кто отменяет. Мы сперва радовались: никто не кричит, не требует, не записывает в блокноты. Даже Агнес позволила себе шутку. Но вскоре заметили: здание будто вымерло. Не слышно шагов в коридоре, не слышно звонков, даже ледышки не проходили с утренними обходами. И смех наш стал тихим, осторожным, как в больнице. А потом — шум. Не просто стук или топот — грохот, будто кто-то уронил целый шкаф. Мы переглянулись. Потом ещё — звенящий удар, будто цепи о пол. Кто-то пробежал по коридору. Быстро. Тяжело. Несколько человек. Шаги то приближались, то стихали, и вновь вспыхивали где-то за стеной. Иногда — будто кто-то крикнул, глухо, срываясь на кашель. И снова — тишина. Никто из нас не решился подойти к двери. Мы молча слушали. Каждый звук был как игла — где-то позади, где-то рядом. Но всё так и оставалось за стеной. — Кажется, они… бегают? — прошептал Генри, но Агнес сразу шикнула на него. — Тише. Словно кто-то мог услышать. Прошло ещё пару минут. Шаги стали мягче. Теперь слышались голоса — взрослые, сухие, усталые. Двери открывались и закрывались по коридору. Иногда звенели ключи, кто-то что-то ставил на пол, двигал мебель. И всё. Только это. — Короче, — Мариса нарушила молчание, смахивая слезинку. — Мне опять приснился этот жук! Огромный, вот прям огромный, сидит у кровати, я чуть не заплакала, представляешь? Она рассказывала свой сон с такой страстью, будто хотела вернуть в комнату хоть немного жизни. Мы с Агнес молча катали каплю воды между пальцами — имитировали тренировки Великих волшебников. Капля дрожала, сопротивлялась, но слушалась. — Каждый день тебе снятся жуки, — вздохнула Агнес, зажимая воду в кулаке. — И каждый день я встаю проверить, кто там. И каждый день — никого. — Она повернулась ко мне с упреком: — Может, это ты? Я не успел ответить. Дверь распахнулась. Резко. Так, что мы вздрогнули. В проеме стояла Учительница. Лицо бледное, глаза пустые — но голос звучал ровно: — Эвакуация. Встаньте, возьмитесь за руки, делитесь на пары. Две минуты. Мы не сразу поняли. А потом — две ледышки вошли следом, встали у дверей. Незнакомые нам. Голоса громкие, сухие: — Строимся по двое. Без лишних слов. Я взял Генри за руку. Мариса вцепилась в Агнес. Мы пошли к дальнему выходу — подальше от Учительницы. Одна ледышка повернулась к нам, коротко кивнула и шагнула в коридор: — Пошли. — Ой, подождите… я забыла… — Мариса выдернула руку и бросилась обратно в класс. Мы остановились. Мимо прошли остальные — строй, ледышки. Учительница вышла следом, но повернула в другую сторону. Тогда мы этого не заметили. Дверь за ними почти закрылась. — Нашла? — буркнула Агнес, уже явно нервничая. — Похоже, я ошиблась, — улыбнулась Мариса, хлопая себя по карману. — Оно всё время было здесь. Глупая улыбка, но мы знали — она не ошиблась. Она просто почувствовала что-то. Почувствовала что-то другое. — Пошлите к Элеоноре, — сказал я сам не зная зачем. Агнес посмотрела так, будто я предложил прыгнуть в колодец. Но потом — выдохнула, покачала головой и всё же сказала: — Пошлите. Она снова взяла Марису за руку, крепко, почти с силой. Я же не отпускал Генри. Мы вышли. Коридор встретил нас тишиной. Такой густой, что казалось — можно наткнуться на неё лбом. Только собственные шаги — гулкие, глухие. Каждый удар сердца отзывался эхом, будто и он звучал в этой пустоте. И чем дальше мы шли — тем громче было это эхо. В кабинете никого не оказалось. Ни Элеоноры. Ни Зириона. Ни даже Мортия. Стол и стулья стояли аккуратно, будто всё так и должно быть. Ни книг. Ни журналов. На полках — пыль и следы от бумаг, словно кто-то выдернул всё за одну минуту. Будто их никогда и не было. Будто всё, что мы прожили, — приснилось. Мы обошли комнату, каждый угол, даже под столы заглянули. Ничего. Только холод. Даже воздух казался мёртвым. Я остановился у окна — тьма за стеклом дрожала от слабого света лампы. Когда-то здесь было место, где хотелось остаться навсегда. Где впервые стало не страшно. Теперь — пустота. Такую пустоту я уже успел забыть. Мы вышли. Я всё же оглянулся — как будто надеялся, что сейчас откроется дверь, и она войдёт. Скажет привычно: «Вы опять не там, где должны быть?» Но дверь осталась неподвижной, а комната — мёртвой. В груди защемило. И по лицам других я понял — не у меня одного. Агнес молчала, губы подрагивали. Мариса смотрела прямо, но взгляд был… чужой. Пустой. Как стекло. — Пошлите… нам нужно идти, — я едва выдавил слова. Я взял Генри за руку, тот — Марису. Так, связавшись в цепочку, мы пошли по длинному коридору, где звук шагов отзывался в нас самих. Коридор тянулся бесконечно. Свет дрожал, стены будто становились выше, как будто всё здание росло, а мы — уменьшались. Мир вокруг вдруг показал нам, насколько мы малы, насколько бессмысленно пытаться что-то удержать. Элеонора подарила нам иллюзию, что завтра существует. Что есть кто-то, кто знает, как нас спасти. Теперь же это «завтра» рассыпалось — лёгкой пылью под ногами. Мы шли, пока Генри вдруг не остановился. Он будто наткнулся на невидимую стену. Пальцы дрогнули в моей руке. — Мадам… — прошептал он. — Там мадам… Сначала я не поверил, но потом — поднял глаза. И мир сжал грудь. Элеонора. Она шла прямо, как всегда — сдержанно, уверенно. Позади нее — шестеро детей с красными лентами. Их лица — растерянные, но послушные. Она не смотрела ни на кого. Просто шла. Как тень человека, которого мы знали. Никакой улыбки. Никакого тепла. Ни капли той Элеоноры, которая гладила нас по голове. Я застыл. И внутри всё смешалось — гнев, боль, стыд, обида. Хотелось закричать, броситься, спросить почему, но слова застряли. На их месте могли быть мы. Могла идти она — с нами. Смотреть так же пусто, как сейчас. И мысль эта прожгла изнутри. Мы стояли, будто нас прибили к полу. Даже Агнес, которая никогда не теряла самообладания, выглядела растерянной, почти сломанной. И вдруг шагнула Мариса. Сначала один шаг — тихий. Потом второй — громче. А потом… крик. — А ну стойте, мадам! Голос прорезал коридор, ударился о стены, вернулся эхом. Он звенел, дрожал, и вместе с ним задрожал воздух. Мы даже зажмурились от этого звука — слишком живого, слишком настоящего для этого застывшего мира. Когда открыли глаза, Элеонора уже обернулась. Она смотрела прямо на нас. Её глаза — красные, уставшие. На секунду мелькнуло что-то — то ли боль, то ли сожаление. Но мгновение прошло, и всё исчезло. Она улыбнулась. Слишком мягко, слишком чуждо. — Пошлите, — сказала она спокойно, — мы опаздываем. И, не оборачиваясь, повела детей дальше, вниз, в тень лестничного пролёта. — За ней! — выкрикнул я, не успев подумать. Мы рванули вперёд. Генри первым — он всегда бежал быстрее всех. За ним — Мариса, Агнес, я. Её шаги уже стихали, но мы слышали их — ровные, холодные, как метроном. — Вниз! Быстрее! — крикнул Генри с поворота. Мы не думали. Мы просто бежали. Вниз, туда, где исчезла Элеонора — та, что когда-то спасла нас. И та, что теперь шла во главе чужих.