LIMEN

Мы добежали до первого этажа — и замерли. Пусто. Не просто тихо — мертво. Воздух стоял, как вода, и даже шаги отзывались не в коридоре, а где-то внутри головы. Стены дышали холодом, и этот холод был не физическим — он лез прямо под кожу. — Нет… нет! Ну как же так! — я схватился за голову, едва не оступился. Сердце колотилось, горло пересохло. Каждый вдох обжигал. Агнес и Мариса тяжело дышали, согнувшись, будто пробежали не этаж, а целый день. Лишь Генри, с его упрямой выносливостью, стоял прямо — смотрел вдаль, словно надеялся увидеть хоть кого-то живого. Но никого не было. Лестницы пусты. Двери распахнуты. Только свет дрожал в конце коридора — тусклый, будто от далёкого пожара. — Я… пойду проверю, — выдохнул Генри, но не успел сделать и пары шагов — послышались шаги. Мы замерли. Они приближались сверху, откуда мы пришли, — тяжелые, уверенные, с металлическим звоном. Сердце дернулось, будто внутри стало слишком тесно. Мы инстинктивно сбились ближе друг к другу. Я почувствовал, как Агнес едва дышит рядом, а Мариса вцепилась в мое запястье — до боли. Генри шагнул вперед, заслоняя нас. Шаги стихли. На лестнице показались две фигуры. Одна — высокая, массивная. Другая — тонкая, будто тень рядом с ней. И в тот миг я перестал дышать. — …Зирион… Он поднял голову, и всё рухнуло. Перед нами стоял не тот Зирион, что смеялся над нашими ошибками, таскал конфеты из кармана Элеоноры и делал вид, будто не любит их. На нём была форма. Тяжёлая, бордовая, чужая. С золотыми пуговицами, острыми линиями и яркими красными полосами — теми самыми, что мы видели на «них». А рядом — тот мужчина. Глава. Тот, что когда-то спросил наши имена и ушёл, оставив после себя черную полосу неудач. Он усмехнулся. — А! Кто это у нас тут? Злюка, верно? — грубо, с тем издевательским оттенком, от которого внутри всё сжимается. Он скользнул по нам взглядом — и мгновенно перестал улыбаться. — Что вы здесь делаете? — голос стал металлическим. — В здании эвакуация. Вас сопроводить? Я хотел ответить, но язык будто прилип к нёбу. Мужчина был огромным, воздух рядом с ним казался плотнее. Я вцепился в руку Генри. Зирион, будто почуяв наш страх, шагнул вперёд: — Глава, позвольте мне проводить их. Я… справлюсь. Он говорил ровно, хладнокровно, отмеряя каждое слово. Не дрогнул. Не моргнул. Мужчина усмехнулся, хлопнул его по плечу: — Бога ради, дерзай. Проходя мимо нас, он вдруг остановился у Генри, вытащил из кармана черный ремешок. Блеснула пряжка. Он застегнул её на руке Генри — туго, до боли. — Ты неплох. Приходи потом. Буду ждать. — И ушёл. Тишина вернулась. Холодная, липкая, как после грозы. — Что вы здесь делаете? — первым нарушил её Зирион. Его голос дрогнул. Совсем чуть-чуть. — В здании эвакуация… чрезвычайная ситуация. Пойдемте со мной. Он потянул меня за рукав, но я не двинулся. Мариса и Агнес стояли рядом. Молча. В их глазах не было страха — только боль. И то самое непонимание: почему? — Чрезвычайная, да… — прошептал я. Голос звучал глухо, как из-под воды. Он отпустил мой рукав, повернулся. И тогда — впервые — я поднял голову. Наши взгляды встретились. И будто что-то замкнуло. Мои глаза горели — не от злости, а от того, что внутри все рвалось на части. От предательства. От невозможности понять. Я шагнул ближе. Пальцы сами схватили его за ворот бордовой куртки. Ткань была плотная, пахла металлом и новым сукном. Пахла не им. — Удивительно, — рассмеялся я. — Просто… поразительно. Зирион! Тебе смешно, да? Наверное, невероятно весело смотреть на нас, «цветочков»! Мы по-твоему идиоты, да? — я обернулся на ребят. Они молчали, но глаза блестели — красные, стеклянные. — А ты теперь один из них? Герой! Я резко дернул за ворот — ткань треснула. Он не сопротивлялся. Стоял, будто разрешал. — Надел форму — и всё, храбрый? — слова сорвались на крик. — Трус! Ты просто трус, Зирион! С этими своими красными лентами… Мир дрожал. Воздух искрил от напряжения. — Да пошёл ты… — выдохнул я. — Проваливай к своему новому другу. Они же тебе дороже. Мы без тебя справимся. И без неё. Мы… — горло сжало, — мы и раньше справлялись. Голос сорвался. Крик вышел рваный, как будто изнутри что-то оборвалось. Зирион не ответил. Просто стоял. Смотрел так, будто видел впервые. Будто хотел что-то сказать — но не смог. У меня дрожали руки. Слёзы текли сами. — Да что же это такое… — прошептал я, уткнувшись в ладони. — Хоть кто-то… хотя бы кто-то… помогите… Зирион стоял напротив — в форме, чужой, неподвижный. И, может, никто тогда этого не заметил, но пальцы на его руке сжались. Так сильно, что ногти впились в ладонь. Мы стояли, прибитые к полу. Воздух стал вязким, как вода. Моё дыхание рвалось наружу судорожными рывками, а в ушах звенело от собственного крика — он всё ещё висел в воздухе, не рассеиваясь. Слова эхом отдавались в голове, теперь уже чужие, почти неправильные. Но ничего нельзя было вернуть. Ребята молчали. Их глаза блестели, но не от света. Слёзы стояли на месте — никто не хотел первый показать слабость. Мариса тихо дрожала, глядя в пол, словно боялась встретиться с нашей общей болью лицом к лицу. Агнес застыла — кулаки до белых костяшек. Потом, будто ломая саму себя, сказала: — Пошли. — Голос глухой, будто из-под земли. — Она… она не могла просто исчезнуть. Мы должны… Слова сорвались, остался только судорожный вдох. Слёзы катились по её щекам, но она всё равно смотрела прямо — на Зириона. В этом взгляде не было ненависти, только тяжесть, от которой хотелось упасть на колени. Он стоял, опустив голову. Плечи дрожали. Руки бессильно висели вдоль тела. Он будто пытался что-то сказать, но не мог. Молчание звенело громче, чем крики. Я медленно вдохнул, повернулся к ребятам, собрал остатки голоса: — Да, пошл… Я не успел договорить. Зирион шагнул ко мне — резко, почти грубо — и обнял. Так крепко, что на миг перехватило дыхание. Его руки дрожали, грудь судорожно вздымалась. Он плакал. Без остатка, без защиты. В этом плаче не было слабости — только ненависть к самому себе. К тому, что не смог. Я не сказал ни слова. Просто стоял, чувствуя, как его пальцы вцепляются в мою одежду, будто боялись отпустить хоть что-то живое. Может, минута прошла. Может, меньше. Он глубоко вдохнул, отстранился, вытер лицо ладонью и хрипло сказал: — Пошлите. Вы же Элеонору ищете. Я… я знаю, где она. Я проведу.

***

В зале стояла мертвая тишина. Даже машины дышали тише обычного. Свет — холодный, ровный, будто лезвие ножа — рассекал воздух. Элеонора стояла неподвижно у стекла. Перед ней — шесть прозрачных капсул, внутри которых мелькали силуэты детей. — Поступление пошло удачно, — говорила Учительница, переставляя папки на столе. — Если подашь прошение к понедельнику, думаю, тебе одобрят повышение. Говорят, в столичной Теплице вакансия открылась. Разобраться бы еще с эвакуацией… Элеонора не ответила. Она слышала каждое слово — но не вникала ни в одно. Рядом, за толстым стеклом, детей уже переодевали: снимали ленты, обувь, выдавали тонкие серые рубахи. Они смущенно переглядывались, кто-то улыбался, кто-то задавал вопросы. Никто не отвечал. — Хотя ладно. Ты ведь давно заслужила, — продолжала Учительница. — Не каждый год у нас без сбоев проходит утилизация. Слово «утилизация» эхом отразилось внутри, будто что-то тёплое упало в ледяную воду. Она зажмурилась. На миг — свет, и другой зал. Тот же холод, то же стекло, только теперь по ту сторону стояла она сама, маленькая. А внутри — другая девочка, та, что всегда держала её за руку в прошлом. Настоящая Элеонора.

— Это ненадолго, правда?

— Конечно. Ты же сильная. Просто поспи немного, ладно?

Свет сменился голубым. Воздух внутри начал густеть, будто затягивался туманом. Девочка медленно подняла руку, приложила к стеклу — по другую сторону Сузанна сделала то же. Мгновение — и между их ладонями проступил иней. Потом — трещина. Потом — мрак.

— Не плачь, — холодный голос за спиной. — Чувствовать — мешает точности.

Она вдохнула — резко, словно нырнула в ледяную воду. Перед глазами снова — дети. Иней по стеклу. Те же движения, тот же сценарий. — …так что, если решишься, можешь подать заявление через меня, — монотонно продолжала Учительница, даже не глядя в зал. — Мортий сказал, что доволен. Наконец-то нормальный поток. Мортий. Имя резануло. Она даже не заметила, как сжала кулаки. Пальцы побелели, ногти впились в кожу. Нормальный поток… А до этого — месяцы фальши, подмен, тайных отметок в списках. Столько раз она задерживала отбор, спасала хотя бы одного. Но если бы не сегодняшняя «норма» — не пришёл бы Мортий. Не заметил бы. Не забрал бы их. Над капсулами поднимался туман — белый, почти прозрачный. Пульс в висках бился с каждой вспышкой света — раз, два, три… как отсчёт. — Элеонора? — окликнула Учительница. — Ты как будто не здесь. — Я… здесь, — тихо сказала она. — Просто думаю. — Вот и не думай. Не твоя работа. — Женщина хмыкнула. — Пойдем, скоро отчет. Или и в этот раз будешь с ними за ручки держаться? Она ухмыльнулась и произнесла это с явным пренебрежением. Дальше сказала еще что-то — в чем-то упрекнула, в чем-то, может, пожалела. Но Элеонора уже не слушала. Точнее — не слышала. Голоса зазвучали в голове один за другим, будто кто-то открыл двери в прошлое и настоящее сразу. Слова Учительницы смешались с другим голосом — мягким, тёплым, родным.

— Сузанна, не бойся… всё пройдёт…

— Отчёт, протокол, повышение…

— Я рядом, слышишь?..

— Норма утилизации выполнена… Они крутились, сталкивались, резали её изнутри, пока всё не слилось в один белый шум. Элеонора стояла неподвижно. Лицо — белое, безмолвное. Глаза — стеклянные, но в глубине — шторм. Она не слышала ни машин, ни дыхания, ни слов. Лишь сердца — шесть детских, тихих, бьющихся в унисон за стеклом. Она подняла голову. Выдохнула. Так медленно, будто выдыхала всё, что накопилось за годы — боль, страх, ложь. Воздух вышел паром. Она улыбнулась. «Зачем это всё? Зачем я живу?»

— Сузанна, ты меня слушаешь?

И открыла глаза. — Элеонора? — голос Учительницы треснул от напряжения. — Что с тобой?.. — Слушаю, — на глазах выступили слёзы, но улыбка от того засияла ещё ярче. Мгновение. Движение. Никаких слов. Из её руки будто выскользнула нить света — тонкая, блестящая, как волос, как струя дождя. Она прошла по воздуху — плавно, точно, без колебаний. И остановилась, когда коснулась горла. Тонкая линия. Капля. Молчание. Учительница замерла. Взгляд — удивлённый, рот приоткрыт, будто ещё хотела что-то сказать. Но слово не вышло. Голова чуть накренилась, тело осело — и всё. Ни звука. Только кровь медленно стекала по полу, будто плакала за неё. Элеонора шагнула к стеклу. Треск. Ещё один. Тонкая нить прошла по поверхности — и стекло пошло паутиной трещин, будто устало сдерживать то, что внутри. Она шагнула — и мир взорвался холодом. Ветер врезался в кожу, будто лезвия. Холод ударил в грудь, пробил сердце. Она зашаталась, схватилась за стену — но не остановилась. — Ма… дам… — кто-то всхлипнул. — Холодно… Она подошла. Обняла ближайшего мальчика. Потом второго. Тела их дрожали. Она прижала всех к себе. Губы едва шевелились: — Ничего… Сейчас станет тепло. Просто закройте глаза, ладно? Она погладила их по головам. Весь холод, что был вокруг, словно ожил — медленно потек по воздуху, по стенам, по полу. Он потянулся к ней, вползал в тело, собирался в груди. Всё, что замораживало, всё, что отнимало дыхание — теперь стало частью ее. Тело Элеоноры дрожало, но на лице была тишина. Океан в груди гудел, бился, не находя выхода. Пар поднимался от пола — лёгкий, прозрачный. И когда воздух стал светлым, как рассвет, дети почти перестали дрожать. Она стояла, обняв их, улыбаясь. Впервые искренне, впервые так счастливо. А на ресницах — кристаллы инея, похожие на слёзы. — Эли… прости… Последний вдох. И вся комната будто выдохнула вместе с ней. Стояла тишина. Лишь лёгкий шум воды, уходящей сквозь трещины пола.