LIMEN

— Как это понимать, не твоя сестра? Она же всегда говорила, что ты её брат, — спросила Агнес. Голос у неё был ровный, но неуверенный — словно она сама не знала, зачем спросила. Мы шагали по длинным, влажным коридорам. Воздух стоял, густой, с привкусом железа, пыли и старых труб. Где-то капала вода, размеренно, как сердце на издыхании. Зирион шёл первым, крепко держал меня за руку — будто боялся, что я исчезну, если отпустит. Я не сопротивлялся. Впервые за всё время не хотелось отдернуть ладонь. За мной — Агнес, потом Мариса, за ней Генри. Мы тянулись цепочкой, словно одно дыхание, одно сердце, одно движение. Каждый чувствовал другого — по теплу пальцев, по шагам, по хриплому, уставшему дыханию. — Её Элеонорой-то не зовут, — наконец сказал Зирион, не оборачиваясь. Голос эхом проскользнул по стенам. — Она Сузанна. Приёмная дочь Стервятника. — Кого? — я вскинул голову. — Стервятников, — повторил он глухо. — Так зовут тех, кто заведует Теплицами. У нас здесь свой тоже был. — Тот высокий, с тобой? — спросил Генри. — Нет. Тот из воинской части. Стервятники не из армии, — он вздохнул, будто ему было трудно говорить. — Наш пропал. Просто пропал — и всё. Говорили, что его сместили. Я не знаю. Мне такое не рассказывают. Он говорил честно. Даже слишком. Казалось, каждое слово он будто выцарапывал из глубины памяти. — Но как она стала его дочерью? — осторожно спросил я. — Не уверен. Может, что-то случилось. Мы скоро узнаем. Она… должна быть там, — он кивнул вперёд, будто знал дорогу не глазами, а чем-то внутри. — А вы как познакомились? — спросила Мариса. — Я тоже рос в теплице, — он улыбнулся как-то мягко, грустно. — Элеонора тогда проходила там стажировку. Почему-то ей приглянулся именно я, хотя ума во мне было с гулькин нос. Я был горячим, вечно нарывался, — он усмехнулся. — Она на меня шикала. Каждый раз. Это было даже мило. А потом… забрала меня. Сказала, буду ей братом, научусь всему, буду помогать. Но, как видите, из меня мозгоправ никудышный. Мы все засмеялись. Даже Агнес. На какое-то мгновение стало по-настоящему легко — будто коридор стал шире, воздух чище, и шаги перестали звучать так гулко. Я остановился, дернул Зириона за руку. — Подожди. Достал из кармана браслет — четыре бусины, собранные из капель и нитей. — Смотри, — сказал я. — Это от нас. — Я показал: — эта от меня, эта от Агнес, эта — от Генри, а вот — от Марисы. — Обалдеть… Красиво… — тихо произнёс он. — Ты и правда в этом мастер. Надо и мою добавить. Он протянул ладонь. Остальные кивнули — мол, да, пусть. Я улыбнулся. — Давай. Я сплел новую бусину, прикоснулся к браслету каждого из ребят. — А шестой для кого? — спросил он, заметив, что я достал из кармана еще один браслет. — Для мадам, — ответила Мариса с улыбкой. На секунду стало так тихо, что даже дыхание эхом отзывалось в стенах. Потом — перемена. Невидимая, но ощутимая. Воздух будто засвистел. Сначала я подумал, что это ветер. Но ветра здесь не бывает. — Откуда… — начала Агнес, — Холод, — закончила Мариса. Голос ее изменился. По стенам побежали тонкие трещины инея. Звук — будто кто-то тихо вычерчивал паутину по стеклу. Издалека донесся сухой щелчок — как замок, как сигнал. Зирион напрягся. — Быстрее. Мы побежали. Почти не дышали. С каждым шагом становилось труднее двигаться — холод сгущался, превращаясь в что-то физическое, липкое, как боль. Когда свернули за угол, белый свет ударил в глаза. Мы остановились. Комната была белой, как лист бумаги. На стенах — иней, потолок — в кристаллах. Воздух звенел. Посреди — она. Элеонора. Стояла. Просто стояла — будто музыка, застывшая на последней ноте. Пар поднимался от ее тела, серебристый, живой. Улыбка — та же, с которой она встречала детей утром. Я шагнул вперёд. Осторожно. А потом понял — дети уже здесь. В углу. Те, что остались. Те самые, кто шел за ней по коридору, но уже без красных лент, в неизвестных нам серых рубахах. Они молчали. Сидели прижавшись, и только смотрели. Не плакали. Не звали. Один мальчик прошептал: — Мадам нас согрела. Эти слова пронзили воздух. Мариса судорожно выдохнула. Агнес закрыла рот ладонью. Зирион… просто застыл. А потом, очень медленно, опустился на колени. — Я ведь знал, — прошептал он. — Знал… Он поднял голову. Глаза пустые, как лёд. В них — не просто горе. Там была тишина. Та, что бывает после конца. Я хотел подойти, но остановился. Он не слышал нас. Был где-то в другом месте. Комната. Пианино. Воздух неподвижен — будто боится потревожить её дыхание. Элеонора сидела спиной. Пальцы на клавишах. Не играла. Просто слушала — не музыку, а собственную тишину. — Ты не ела, — сказал Зирион. — Всё хорошо? — Всё, — она улыбнулась, не оборачиваясь. — Просто день длинный. Иногда мне кажется, что время в Теплице тянется не вперед, а вниз. Он нахмурился, подошел ближе. — Ты устала. Может, отдохнешь? — От чего? — тихо сказала она. — От тех, кто верит, что я знаю, что делаю? — улыбнулась снова, но в этой улыбке не было ни грамма тепла. — Знаешь, иногда я смотрю на вас и думаю: у каждого из вас — частичка того, чего мне не хватило. Агнес учиться не бояться чувств, Мариса — говорить правду, даже если её за это накажут. А ты… ты всё время ищешь свет. Даже когда его нет. Он не ответил. Только слушал. — Я… иногда думаю, что это наказание. Что мне дали вас, чтобы я вспомнила, как это — быть живой. А потом — отобрали, — её плечи чуть дрогнули. — Я учу вас правильным словам, правильным движениям, правильным снам… а сама не помню, как это — ошибаться. — Не говори так, — выдохнул он. — Всё будет хорошо. Я рядом. — Хорошо, — эхом повторила она. — У нас ведь всё “хорошо”, пока не прикажут иначе. Она замолчала. Потом повернула голову — не до конца, лишь так, чтобы свет из окна коснулся её лица. — Знаешь, иногда мне снится, будто я открываю дверь — и за ней никого нет. Ни детей, ни Теплицы, ни звуков. Только воздух. И мне спокойно. Страшно, но спокойно. Он подошёл ближе, не зная, что сказать. Она снова посмотрела вперед, на клавиши. — Я запуталась, Зирион. Всё перепуталось — тепло, холод, страх… Я больше не знаю, где конец. — Ты хороший человек, — сказал он тихо, почти несмело. — Просто устала. Она покачала головой. — Я — человек, который выбрал удобство вместо правды. Потому что боялся. А теперь поздно что-то менять. Он замолчал. Она подняла руку, положила ладонь ему на плечо. Тёплую, живую. — Ты хороший, — сказала она, и голос ее дрогнул. — Но слишком сильный. Это ломает. Не пытайся быть опорой для всех. Просто будь живым. Даже если больно. — Я обещаю, — сказал он. — Нет, — улыбнулась она. — Не обещай. Просто… попробуй не замерзнуть раньше меня. Она повернулась обратно к пианино. Пальцы легли на клавиши. Звук был слабый, дрожащий, будто дыхание в мороз. Одна короткая мелодия. Всего несколько нот. Но в каждой — прощание. Зирион стоял рядом и не понимал, почему так холодно стало в груди. Тогда он просто слушал, но по-настоящему понял только сейчас. Когда видение рассеялось, он всё ещё стоял на коленях. Руки — на полу, дыхание — прерывистое. Будто сам вымерзал изнутри вместе с ней. Я подошёл, опустился рядом. Он не смотрел на меня. Только на неё. Агнес между тем медленно отошла к детям. Сначала неуверенно, будто тело вспомнило, что оно детское. Потом — увереннее. Она присела рядом с девочкой, что сидела ближе всех, и обняла её, согревая ладонями. Мариса принесла одежду, помогла одеться остальным, поправила рукава, застегнула пуговицы. Каждое движение — медленное, бережное, словно извинение. Никто не говорил. Я вдруг понял — мы снова взрослые. Не тела, не роли. Просто — люди. И сейчас этот мальчик перед нами — всего лишь ребёнок. Обычный. Потерянный. И тот, кто остался без неё. Я снял браслет. Положил у ног Элеоноры. Бусины вспыхнули мягким красным светом — будто откликнулись на тепло, которого больше нет. В отражении я увидел её улыбку. Ту самую, утреннюю. Светлую, чуть усталую. Живую. — Спасибо, — сказал я. Не ей. Не нам. Просто — в пространство. Зирион поднял голову. На ресницах — иней, на губах — соль. Он посмотрел на браслет и прошептал: — Она ведь… правда верила, что сможет всех спасти. Помочь каждому… Никто не ответил. В комнате становилось теплее. Не от воздуха — от тишины. От того, что в ней, впервые за долгое время, было место дыханию. Иней на стенах начал таять. Капли падали на пол, будто кто-то листал книгу — из света, памяти и холода. А в этих звуках — едва слышно, как сквозь толщу сна, звучала та же мелодия. Короткая, дрожащая. Последняя, что сыграла Элеонора.