LIMEN

Юлий почувствовал, как по спине прошёл длинный, тонкий мурашечный холод. — Что вы здесь делаете? — его голос стал ровным, но в глубине была сталь. Мантош закрыл дверь так мягко, что звук не дошёл до стены. Прищурился — так, как он всегда делал перед тем, как переходил границы: — Пришёл к врачу, — произнёс он нежно, почти ласково. — Мне вас рекомендовали. Юлий медленно выдохнул: — Я сейчас не принимаю пациентов. Мантош сделал шаг вперёд. Не резкий. Не грубый. Такой, от которого воздух начинает давить. — Конечно, — кивнул тот. — Но вы же не только врач. Тишина упала. Юлий напрягся. Мантош улыбнулся — медленно, вежливо, хищно: — Вы — Заха. Юлий резко закрыл учебник — но не хлопнув, а так, будто отрезал тему ножом. — И что? — спросил он тихо. — А то, что я требую лечения, — Мантош подошёл ближе, останавливаясь на грани шаговой дистанции. — Сейчас. Юлий стоял неподвижно секунду — потом незаметно закатил глаза и повернулся к столу: — Ладно. Быстро посмотрю. Садитесь. Мантош сел с какой-то особенной грацией, свойственной сильным людям, привыкшим скрывать боль. Положил руки на колени, наблюдая за каждым движением Юлия — будто изучал его под лупой. Юлий наклонился, проверил живот, пульс — точными, профессиональными движениями. И тогда Мантош поднял руку. И провёл пальцами по волосам Юлия — медленно, уверенно, почти словно утешая. Юлий резко поднял голову — глаза вспыхнули. — Что за… — голос сорвался. Он отдёрнул голову, сжал губы. — Держите дистанцию. Мантош легко убрал руку. Кивнул — послушно, почти воспитанно. Но глаза… глаза смеялись. Юлий закончил осмотр, выпрямился: — У вас обострение язвы. — Он отвернулся к столу, чтобы не видеть улыбку Мантоша. — Можете идти. Я подготовлю травы и передам их через Людмилу. Он повернулся к шкафу. И в тот же момент Мантош поднялся. Тихо. Плавно. Юлий не успел развернуться полностью — как чужая рука схватила его за запястье. Слишком уверенный хват. Слишком близко. Слишком без разрешения. Юлий резко вдохнул. — Отпустите, — сказал он ровно, но голос уже был напряженный. — Не вижу причин, — мягко ответил Мантош. Он потянул Юлия к себе — не рывком, а силой, которая не допускает споров. Вторая рука легла на его талию, крепко, как замок. — Немедленно… — начал Юлий. Но Мантош не дал договорить. Он наклонился. И поцеловал его. Не нежно. Не вопросом. Ответом. Силой — как будто забирая долг. Юлий рванулся. С всей той звериной силой, которую он редко показывал. Выдернул руку. Ударил Мантоша в грудь и ладонью закрыл свой рот, как будто хотел стереть прикосновение. Мантош провёл пальцем по своей губе — и улыбнулся: — Довольно приятно, — сказал он с лёгким весельем. — Лучше, чем я думал. Юлий замахнулся, чтобы ударить — но Мантош перехватил запястье. Плавно. Неправдоподобно быстро. Второй рукой Мантош уверенно обвил талию — не рывком, а так, будто перехватывал человека, который вот-вот упадёт. Юлий попытался отшатнуться, но от этого лишь потерял стойку: ноги запутались в собственном шаге, корпус ушёл назад. И Мантош этим воспользовался — одним точным движением сместил свою ладонь чуть выше, под рёбра, развернул Юлия боком, а затем — шагом вперёд, почти ведя его, подталкивая — вытеснил их обоих к дверям балкона. Юлий уперся свободной рукой ему в грудь, но опора была слабая — Мантош задавал направление. И уже через секунду спиной впереди оказался балконный порог. Ещё одно движение — и холодный ночной воздух ударил Юлию в лицо. Мантош вывел его наружу, удерживая за талию так, словно открывал спектакль, в котором распределил роли сам. Тогда Мантош отпустил талию — только затем, чтобы поднять руку к подбородку Юлия и заставить поднять лицо. Юлий сжал губы в линию. Дернулся в сторону — инстинктивно, как дикий зверёк. И встретился взглядом. С Балмуном. Тот стоял напротив, на соседней площадке крыши. Полутень от его фигуры казалась живой. Руки в карманах. Плечи напряжены. Глаза — две беспощадные вспышки. Юлий не выдержал. Он ударил Мантоша ногой — сильно, резко, в самое чувствительное место. Мантош согнулся, выдохнул глухо, и тогда Юлий толкнул его обратно в комнату — уверенно, всем телом, так, что тот ударился плечом о дверной косяк. Юлий стоял, тяжело дыша. Ладонь всё ещё на губах — будто он всё ещё чувствовал чужой вкус. Глаза — полны ярости и… чего-то другого. Он бросил взгляд на Балмуна — грозно, горько, зло. И — стыдливо, на секунду, на полудара сердца. А потом — одним движением — выпрыгнул с балкона. Легко. Точно. Как будто это была его среда — высота. Приземлился на каменную стену. Бесшумно. И исчез в тенях города. Балмун остался стоять. Долго. Слишком долго. Его дыхание стало резче. Бровь дёрнулась. Пальцы в карманах сжались. Через секунду из комнаты вышел Мантош. Абсолютно спокойный. Улыбающийся. Даже чуть довольный. Он слегка поправил рукав, как будто готовился к вечернему променаду, а не к погоне. — Доброй ночи, сэр, — произнёс он мягко. И прыгнул вслед за Юлием. Балмун медленно повернулся к пустому балкону. Улыбка исказила его лицо — широкая, дикая, угрожающая. — Он совсем… охуел? — процедил он сквозь зубы. Юлий бежал по ночным улицам так, будто хотел сбежать из собственной кожи. Холодный воздух резал лёгкие, снег лез в глаза, редкие фонари вытягивали его тень до нелепых размеров. «Кто угодно… кто угодно виноват… только не я…» Он мысленно перечислял имена, как проклятия: — Мантош… армия… Север… — выдох превращался в пар. Он почти споткнулся на повороте: — И Балмун к чёрту туда же!.. — процедил он. Шаги отдавались эхом по каменным стенам. Город спал — но холод северных ночей делал звук гулким, острым. Он свернул в узкий переулок. И вдруг — резкий рывок. Чья-то рука схватила его за грудь, впечатала спиной в кирпич. Вторая рука — закрыла рот. Юлий дёрнулся всем телом — как зверь, которого поймали в капкане. Пнул нападающего ногой. Попытался укусить ладонь. Захрипел сквозь пальцы: — Мм!?.. Мм!! И только потом услышал шёпот, горячий, знакомый: — Тихо. Это я. Его замкнуло. Балмун держал его крепко — слишком крепко, чтобы отпустить сразу. Тело Юлия всё ещё билось в руках — как натянутая струна. — Успокойся, — повторил Балмун, мягко, но настойчиво. Юлий резко вдохнул — сквозь закрытый рот. Сделал вид, что расслабился. Пальцы перестали царапать. Плечи опали. Балмун — поверил. Он убрал ладонь от его лица. Начал говорить: — Юлий, послушай— Юлий, будто пружина, отскочил от стены, отошёл на полшага, и влепил ему пинок между ног. Балмун согнулся пополам, глухо выдохнул. Юлий, красный как пламя, со злым блеском сказал: — Как же вы меня затрахали. Все. Сказал — ровно, тихо, почти культурно, но так, что любой другой человек бы убежал. Балмун поднял голову — медленно, злость смешалась с ошарашенностью. Зацепился рукой за стену, чтобы выпрямиться. Юлий метнул в него убийственный взгляд — колкий, точный. И просто… ушёл. Шаг твёрдый. Руки сжаты. Спина — напряжённая, но прямая. Он вышел из переулка на главную улицу. Там было тепло — насколько может быть тепло в северной ночи. Фонари едва мерцали. Снег ложился на мостовую неровной дырявой скатертью. И среди этого холода — яркие окна таверн. Юлий шёл быстро, почти не разбирая дороги; мысли метались, путались, сталкивались так, что казалось — если остановится, они разорвут его изнутри. Он толкнул тяжёлую деревянную дверь маленького бара. Внутри пахло так, как пахнет всё настоящее: разлитым алкоголем, тёплым деревом, запоздалыми разговорами и лёгкой грустью людей, которые давно привыкли зимовать внутри себя. Пламя свечей, расставленных на стойке, дрогнуло, когда он вошёл. Бармен — крепкий мужчина с воском на пальцах — поднял на него глаза, и уголок его губ едва заметно тронулся: — Давненько не был. Юлий лишь кивнул — молча, но понятно. Он сказал тихо, почти шёпотом, будто в этом баре громкие слова были запрещены: — Сыграю десять минут. Выпивка — с тебя. Бармен фыркнул — не от насмешки, от тёплой усталости: — По рукам. И — улыбка. Настоящая, тёплая, редкая. Та, которую получают только свои. Юлий ответил тенью улыбки — той едва уловимой мягкостью, которая у него появлялась, когда в голове его наконец стихали голоса. Он прошёл к старому пианино, чьи клавиши были стёрты так, будто под ними жили чьи-то души. Сел. Опустил руки. И бар замер. Первые ноты были тихими, хрупкими, как если бы музыка боялась расплескаться. Вторая фраза — смелее. Третья — теплее. Звук ложился на деревянные стены мягко, как одеяло, и бар начал дышать этой мелодией вместе с ним. Двое посетителей подняли головы. Бармен поставил стакан, забыв долить крепкое. Кто-то у окна закрыл книгу. Юлий играл так, словно хотел рассказать миру то, что не сказал никому. И музыка слушала. Балмун пришёл раньше, чем понял это сам. Сел в тень. Перед ним стоял бокал; напиток он даже не трогал. Его взгляд был прикован к Юлию — к тому, как пальцы пробегают по клавишам, к тому, как спина слегка сутулится от сосредоточенности, к тому, как музыка меняет черты лица. И вдруг — словно кто-то дернул невидимую ниточку — в сознании вспыхнуло детство. Комната. Диван. Тонкое деревянное фортепиано. Мальчишеские ноги, раскинутые в стороны. Те самые ноты — простые, наивные, но такие живые. Зирион тогда слушал, прижмурившись, и мир казался — впервые — не жестоким. Он забыл эту мелодию. Навсегда. Словно кошмар того времени. И теперь она — тут. Юлий улыбнулся одному месту в своём воспоминании и плавно перешёл на ту самую последовательность нот — ту самую, что когда-то согревала маленького Зириона. Балмун почувствовал, как внутри него беспокойство ночи растворяется. Как плечи становятся теплее. Как в груди внезапно становится просторнее. Ему захотелось на секунду закрыть глаза. И он закрыл. Балмун вздрогнул — не от страха, от того, что звук исчез слишком внезапно, будто кто-то выключил теплый свет. И услышал рядом тихий, безжалостно ровный голос: — Ты спать пришёл? Балмун поднял взгляд. Юлий стоял рядом — руки в карманах, уголок губ поднят, но не насмешливо — скорее так, как улыбаются люди, у которых вечер выдался хуже, чем можно описать словами, но музыка позволила на секунду вспомнить, что жизнь может быть другой. Балмун ответил не сразу. Потом медленно выдохнул, слегка выпрямился и сказал: — Мог бы… не будить. Юлий фыркнул. Почти рассмеялся. Сел рядом на высокий стул, положив локти на стойку. Город скрипел ночным холодом, когда Юлий поднял большую, тяжёлую кружку — почти маленькое ведро — и выпил залпом. Без паузы. Без вдоха. Так, будто хотел залить внутрь что-то, что не умещалось уже в голове. Балмун едва не подавился собственным воздухом. Он уставился на него так, как смотрят на человека, который внезапно начал говорить на незнакомом языке: — Что… что случилось? Почему этот ублюдок за тобой шёл? И почему ты… Юлий даже не повернул головы. — Завались. — Голос хриплый, низкий. Не гнев — отторжение, отвращение. Слово «принуждение» он говорил так, будто оно было ядом: — Это было принуждение. Он сел на табурет резко, будто падал. Постучал пальцем по стойке — коротко, как выстрел. Бармен понял. Налил. Балмун глубоко, медленно вдохнул, стиснув зубы — так, чтобы не сорвалось всё, что рвалось наружу. Он наклонился чуть ближе. Тихо, ровно — слишком ровно: — Как называется последняя мелодия? Юлий моргнул. Медленно. Будто вопрос выбил из него весь алкоголь разом. Он повернул к нему лицо, и в глазах мелькнуло что-то далёкое. Такое далёкое, что Балмун на секунду перестал дышать. Юлий тихо спросил: — …тебе она понравилась? В голосе — усталость, и что-то ещё: грусть, почти дрожащая. — Впервые слышу её вживую, — сказал Балмун тихо. Почти честно. Юлий усмехнулся, но так, что это больше походило на боль: — У неё ещё нет названия. Но… Он посмотрел сквозь стойку, словно сквозь время. — Думаю, я скоро его придумаю. Одному моему другу она сильно нравилась. Губы дрогнули. Одно короткое дыхание — и он почти незаметно, едва-едва, всхлипнул, сдерживая слезы внутри себя. Сердце Балмуна дернулось. Юлий добавил глухо, но чётко: — Вы… не только этим с ним похожи. Улыбнулся — ближе к ранению, чем к улыбке — и сделал очередной глоток. Балмун понял, что если сейчас спросит «чем ещё», то будет уже слишком честно. И слишком опасно. Он поймал воздух и произнёс: — Мне… надо уехать. Телеграмма пришла. Срочно на Юг. Юлий даже не повернул голову. Но плечи опустились на полсантиметра — и этого было достаточно. — Понятно, понятно… — сказал он, пытаясь придать голосу легкомысленность. — Когда обратно? Поди совсем размяк тут на Севере. Так он пытался спрятать то, что кольнуло под рёбрами. Балмун сделал вдох, медленный, как затяжка: — Запустили новый проект. Приеду через дня два. Максимум — неделю. Юлий кивнул, словно это ничего не значило, но рука дрогнула, когда он подносил кружку. Третий глоток был уже неровным. Четвёртый — опасным. Пятый… и он уже сполз на стойку, словно его выключили. Бармен ухмыльнулся: — Как в старые добрые. Балмун заплатил. За всё: за алкоголь, за музыку, за молчание, за то, что так и осталось не высказано. Подхватил Юлия под плечи. Тот бормотал что-то, что язык уже не слушало. Охрана комиссара уже ждала — люди в бордовой форме, лица закрыты чёрными масками. У двери — двое. На балконе — один, неподвижный как скульптура. Балмун перепрыгнул на балкон с Юлием на руках. Улыбнулся охране так, как улыбаются хищники, показывающие зубы: уйти. Они исчезли мгновенно. Остался только наблюдающий снаружи. Балмун внёс Юлия, посадил того на кровать. Сам сел перед ним на колени — так близко, что тени их лиц смешались. — Ложись. Уже ночь. Юлий покачал головой, словно борясь со сном в одиночку: — Я не… не могу. Уснуть. Глаза открыты — будто кто-то в его голове специально держал их пальцами. Балмун взял его руку — тёплую, слабую — и поднёс к своей щеке: — Ложитесь спать, великий Заха. Завтра вас ждут новые пациенты. И великие дела. Юлий улыбнулся. Настоящей, тихой, почти стыдливой улыбкой. Не часто встречающейся в природе. Опасной. От этой улыбки Балмун дернулся, словно ток прошёл через позвоночник. — Подойди… — прошептал Юлий. — …чуть ближе… Балмун подался. Осторожно. Тревожно. — Ещё… выше… Он поднялся на секунду — прислушиваясь к дыханию Юлия. И вдруг вторая рука Юлия поднялась — и легла ему на щёку. Аккуратно. С нежностью, которую Юлий сам бы никогда не признал. А потом глаза закрылись. Юлий совершенно спокойно, почти уверенно… …коснулся губами его губ. Не по-нетрезвому. Не случайно. А честно. Одним мягким, коротким, почти детским поцелуем. Балмун полностью застыл. Как будто сердце треснуло о грудную клетку и выпало. А потом… Юлий уронил голову ему на плечо и мгновенно заснул. Так глубоко, будто его отключили одной кнопкой. С мгновенной, беззащитной доверчивостью ребёнка, который наконец заснул после долгого плача. Балмун сидел, красный как костёр, а температура его тела взвилась так высоко, что можно было подумать — он тоже вот-вот потеряет сознание. Он выдохнул. Очень, очень медленно. И не никак не мог решить: Это сон? Катастрофа? Счастье? Или всё сразу?