LIMEN

В поместье стояла тишина — гуще прежней, будто дом затаил дыхание. Генерал отбыл сразу, как только узнал, что комиссара нет: тот оставил телеграмму — сухую, вежливую, с издевательским «оставляю сие великолепное место», — и сообщил, что вынужден временно покинуть столицу. Юлий сидел на стуле. Прямо. Неподвижно. Позади него — Михаил. Тёплая ладонь уверенно скользила по волосам, кисть аккуратно распределяла тёмную краску, превращая светлые пряди в ровный, глубокий цвет. Движения были точными, привычными — он делал это не в первый раз. Голова у Юлия раскалывалась. Мигрень пульсировала где-то за глазами, отдаваясь в висках, но он даже не морщился. Сидел молча, будто боль была частью фона, чем-то неизбежным, недостойным внимания. — Юлий… — негромко сказал Михаил. — От меня твоё похмелье не спрятать. Юлий выдохнул и криво улыбнулся. — Прости… Михаил усмехнулся в ответ — мягко, без упрёка. Провёл кистью по очередному светлому локону, и тот исчез под тёмным цветом. — Береги здоровье, — вдруг сказал он. Сказал так, будто эта мысль жила в нём давно. Он смотрел куда-то в сторону, не в зеркало, не на волосы — но руки продолжали работать точно, ласково. Юлий в ответ едва заметно наклонил голову, позволив себе на мгновение опереться о его ладонь. И Михаил ответил простым, тёплым жестом — погладил по голове. — И хватит уже волосы так красить. А то тридцатник стукнет — и лысым останешься. Он чуть сильнее стянул хвост, и Юлий невольно поморщился. — Да понял, понял! Оба улыбнулись и замолчали. Михаил вдруг нахмурился, брови сошлись, будто он обдумывал что-то важное. Но Юлий этого не заметил. Он пытался усилием воли заглушить боль в голове — и, как всегда, сделал только хуже. Резко выпрямился. Спина натянулась, как струна. Лицо вспыхнуло. Что за… В памяти всплыл ночной силуэт Балмуна. Близко. Слишком близко. Взгляд, направленный прямо в него. И — касание губ. — Юлий? — Михаил насторожился. — Ты чего? Болит где? Он коснулся щеки чистой тыльной стороной ладони. Щека была горячей — но не от температуры, а от стыда. — Нет, нет… всё нормально! Прости. Продолжай. — Ну и ну… Михаил вернулся к работе. Юлий уставился в столешницу, пытаясь зацепиться взглядом хоть за что-нибудь — лишь бы не думать. — Береги себя, Юлий, — снова сказал Михаил. — Не верь всем подряд. Но тех, кто тебе близок… держи рядом. Юлий моргнул. — Михаил, ты чего? С чего вдруг наставления? Я в чём-то провинился? — Ты во всём провинился, — тихо усмехнулся тот. — Ни дня спокойного с тобой… Они оба выдохнули — почти одновременно. — Просто запомни это. Это важно. — Хорошо. — И если холодно — сразу ищи тёплое место. Не мёрзни. Без шапки не ходи. Носки тёплые надевай. И платья больше не носи — уж если совсем тянет к женскому, надень рубаху. — Всё, всё! — Юлий закрыл лицо ладонями и засмеялся. — Не напоминай мне тот ужас… — Ха… — Михаил усмехнулся, но в голосе не было лёгкости. Юлий поднял на него взгляд. — Михаил?.. С тобой— — Всё в порядке, — перебил он, и серьёзность мгновенно сменилась привычной тёплой улыбкой. — Пойдём, смоем. Он пододвинул таз с водой, опустил туда длинные волосы и начал осторожно, не спеша смывать лишнюю краску. Делал это так уверенно, что становилось ясно — он давно стал в этом профессионалом. Он знал всё. О Захе. О госпитале. О том, что Юлий — мирис. И не запрещал. Только оберегал. Именно Михаил настоял, чтобы Юлий выглядел иначе — менял оттенок волос. Ради безопасности. Ради «на всякий случай». Он переселил его в комнату у забора, убирал на ночь прислугу, встречал под утро с пледом, укрывал, когда тот возвращался вымотанный. Он был отцом. Другом. Братом. Всем. И потому Юлий чувствовал — что-то изменилось. Но доверие между ними было выше тревоги. Он сам скажет. Если захочет. Краска была смыта. Волосы высушены. — Пойдём, — Михаил едва заметно, горько улыбнулся и вышел следом за Юлием, заперев дверь на ключ. Они шли по коридору, переговариваясь о пустяках. Смех звучал легко, будто нарочно — чтобы не касаться главного. Михаил, проходя мимо, привычно гладил Юлия по голове, не переставая сыпать напутствиями, словно пытался вложить в один день сразу всё, что не успел сказать за годы. — У меня вроде не день рождения, — заметил Юлий с кривой улыбкой. — Что с тобой сегодня, Михаил? Или ты тоже, как Лиза, в отпуск собрался? Он посмотрел на него снизу вверх — с той самой мягкой, почти щенячьей грустью во взгляде. От этого внутри у Михаила что-то болезненно дрогнуло, будто кольнуло под рёбрами. Но он лишь рассмеялся — громко, показательно. — Конечно нет. Какой мне отпуск… С вами не наотдыхаешься. И приобнял Юлия за плечо. Но тот уже всё понял. Юлий улыбнулся в ответ — горько, но ровно настолько, чтобы Михаил не заметил и смог облегчённо выдохнуть. — Иди, — сказал Михаил, останавливаясь у двери в подсобку. — Я подойду чуть позже. И ушел. А Юлий открыл дверь. Внутри было шумно, тепло и пахло едой. Здесь всегда собирались с Людмилой и Эми — и сегодня компания была почти полной. Горничные, повара, несколько работников из хозяйственной части — все те, кто видел друг друга редко, но в такие вечера становился почти семьёй. — А я тебе говорю, она так и сказала! — Мимоза, уже заметно навеселе, толкала сидящую рядом девушку в форменном платье. Второй рукой она удерживала бутылку пива. Лицо её раскраснелось, глаза сияли довольством и покоем. Вокруг гремел смех. Эми сидела рядом с Людмилой и хихикала, закрывая рот ладонью. Лиза запивала каждую закуску из бутылки — руки у неё уже слегка дрожали. — Ой, а это кто у нас? — Лиза широко улыбнулась и буквально подлетела к Юлию. Обхватила его голову, погладила макушку. — Не мой ли браток? Юлик, ты чего сегодня такой миленький, а? Для сестрички, что ли, старался? Она расхохоталась и обняла его крепче — не больно, но отчаянно. В каждом слове чувствовалась уже начавшаяся тоска, будто она прощалась заранее, ещё не сделав ни шага прочь. Десять лет. Целых десять лет она жила рядом с этими людьми — молодыми и старыми, принимала новых, выстраивала связи, находила друзей, теряла и снова находила. Юлий это видел. И, казалось, разделил с ней эту боль. Он обнял её в ответ, погладил по голове. — Всё для тебя, сестрица. Лиза замерла. Губа её дрогнула. Потом ещё раз. Глаза наполнились слезами. И она разрыдалась. Как девочка. В комнате стало тише — не от неловкости, не от страха, а от понимания. Все знали, почему это происходит. Люди переглянулись и продолжили трапезу уже спокойнее. Лиза уткнулась в плечо Юлию. Он не сопротивлялся. Только гладил её и тепло улыбался с закрытыми глазами. Эми наблюдала молча. Как и Людмила — та, несмотря на выпитое, вдруг стала удивительно внимательной. Когда Лиза успокоилась и снова надела привычную маску веселья, шум вернулся. Юлий опрокинул пару стаканчиков и сел рядом с Эми. Та тут же забралась к нему на колени и начала взахлёб рассказывать о дне в приюте — о детях, о разговорах, о мелочах. Юлий слушал. Улыбался. Но временами будто выпадал из реальности. Он то краснел, словно ошпаренный, то снова приходил в себя, и каждый раз ловил на себе взгляд Эми — внимательный, почти укоряющий. — Ты меня вообще не слушаешь! — обиженно сказала она. — Извини, — он виновато улыбнулся и погладил её по голове. — Совсем не могу сосредоточиться… Эми прищурилась, потом наклонилась к его уху и прошептала: — Это из-за того, что дядя комиссар уехал? Юлий не успел ответить. Людмила, услышав, ехидно усмехнулась: — А вы там что обсуждаете, а? — сказала она тихо, чтобы слышали только они. — Не того ли идиота, что хотел с тобой встретиться и сюрприз устроить, да сбежал? Забудь его. Идиот он, а не комиссар! — Ну хватит! — Эми грозно зыркнула на неё. — Сюрприз? — Юлий удивлённо посмотрел на них. — Мне? Уголки его губ дрогнули — почти незаметно. — Ну вот… — Эми закатила глаза. — Уже и не сюрприз… Людмила смутилась, будто немного протрезвела. — Ой, всё, молчу! — махнула она рукой. — Слава богу, хоть самое главное не сказала… что он там не один был, а с теми… как их… Аг— Её рот мгновенно закрыли две маленькие ладошки. Эми вскочила ей на колени. Людмила замерла, посмотрела в грозные глаза девочки — и кивнула. — Всё, всё. Поняла. — Иди ко мне, — Юлий усмехнулся и аккуратно снял Эми, усадив ее к себе. Гости постепенно расходились. Каждый обнимал Лизу, дарил что-то, говорил тёплые слова. Лиза плакала снова и снова. — Я пойду, — сказала она наконец. — Хочу попрощаться с Михаилом. И зайти к некоторым знакомым в городе. Она обняла Юлия — дольше всех. Поцеловала в лоб и прошептала так, что услышала лишь Эми: — Я всегда на твоей стороне. Если поймёшь, что не справляешься — иди ко мне. Я помогу. Юлий обнял её в ответ. Горько улыбнулся, сдерживая слёзы. Эми смотрела. И молчала. Лиза ушла. В подсобке остались лишь Юлий, Мимоза с Людмилой — уже за картами, и Эми, которой явно хотелось обратно в приют. Юлий заметил это, поднял девочку на руки и сказал: — Ну что, пойдём? И Людмила собралась было вставать, но Мимоза остановила её: — Ты куда? Я тебе свой маргаритин покажу. Я его знаешь сколько растила? Рассаду тебе дам — в садике при госпитале посадишь. — Та ну нет… тот самый? — оживилась Людмила. — Пошли! Она погладила Юлия и Эми по голове. — Идите первыми. Я подойду. Те кивнули, накинули пальто, закутались в одинаковые шарфы и вышли в ночь, держась за руки. Ночь опустилась на столицу Северной Федерации тихо, почти заботливо. Снег падал медленно, без ветра — ложился на крыши домов, на широкие улицы, на плечи прохожих. Люди шли каждый со своим миром внутри, и в этом было что-то удивительно цельное: никто никуда не бежал, никто не кричал, будто сама столица позволила себе короткий вдох покоя. Молодые пары шли, держась за руки. Дети шагали рядом с родителями, задевая сапогами сугробы. Старики шли медленно, прижимаясь друг к другу плечами. Вся эта простая, почти наивная идиллия вдруг накрыла Юлия целиком. Ему стало тепло — не от одежды, не от движения, а внутри. Он вспомнил красные волосы. Вспомнил вчерашний день — обрывками, прикосновениями, взглядами. Потом — Михаила. Его ладони, его голос, его вечное «береги себя». Лизу — родную, живую, ту, что всегда рядом, даже когда далеко. И мысль пришла сама: неужели и я смогу найти семью… От неё стало ещё теплее. Юлий едва заметно улыбнулся и спрятал улыбку в шарф — будто боялся, что она рассыплется от воздуха. Эми шла рядом, уверенно, хоть и медленно. Она крепко держала его за руку, и этот жест был таким привычным, что не требовал слов. Но когда Юлий заговорил, она оступилась. — Ты ведь помнишь? — тихо спросил он. Он не уточнял. Та и не нужно было. Эми сделала ещё шаг, потом остановилась. Она знала, о чём он говорит. Просто не сразу решилась ответить. Снег продолжал падать. Где-то вдали скрипнула дверь. Город дышал ровно. Девочка нахмурилась, будто заглядывая внутрь себя. Она вспоминала не картинки — ощущения. Тепло. Руки. Голос. Что-то, что было, но ускользало, стоило попытаться ухватиться. — Помню, — сказала она наконец. Тихо. — Не всё. Но… помню. Юлий кивнул. — Я тоже, — признался он после паузы. И замолчал. Эми тоже ничего больше не говорила. Она лишь сильнее сжала его руку. И в этой тишине — спокойной, тёплой, почти доверчивой — они пошли дальше. Казалось, между ними возникло что-то новое: не память, не знание, а согласие. До приюта оставалось совсем немного. Но тут Юлий резко остановился. Тепло исчезло мгновенно, будто его вырвали из груди. Тишина вокруг стала другой — глухой, давящей. Город замер. Он почувствовал это телом раньше, чем осознал мыслью. Стихия металась — беспокойно, рвано, от стены к стене, будто что-то внутри пространства сорвалось с места. — Бегом!! — выдохнул он. Он подхватил Эми на руки так резко, что она даже не успела вскрикнуть. Страх накрыл их обоих. Что-то было не так.