Целостность порядка

      Пустота. Тёмная. Холодна. Беззвучная.       Она окружает всю вселенную, заполняет равнодушием и безрадостностью. Всегда и никогда. Везде и нигде одновременно.       Миры аккуратно покачиваются в сферических фигурах, перемещаясь плавно по межпростанственной пустоши. Двигаются плавно, не соприкасаются друг с другом по никому неизведанной траектории. Искры отдалённых сфер спокойным светом показывают собственное присутствие. Что они есть. Что существуют.       Его тело было бесформенно, пластично и невидимо. Только слабо сияющий бледный контур отделял его от мультивселенского пространства, а в груди — если середину его аморфного существа можно так назвать, — была одна единственная ярко-голубая четырёхконечная звезда, от основания которой до контуров шли тонкие-тонкие, почти полупрозрачные вены-нити, по которым текла сила. В этой расплывающейся сути хранилась такая сила, что разрушала миры одним лишь прикосновением.       И он не мог управлять этим телом. Оно его не слушалось, ведомое какой-то непонятной логикой, определённым странным алгоритмом. Его крик, раздающийся из самой сердцевины искры, отдавался громким молчанием во вселенной.       Он чувствовал эту свою величину — он огромен, безграничен, увеличивающийся с каждой секундой. Сознание, лишенное физического тела, но сохраняющее силу в жалкой подобии формы — но этого было достаточно для той части, которая осознавала свою абсолютную, ужасающую власть. Которая не слышала сердцевину, но следовала давно поставленной цели.       Были ли у него глаза? Трудно сказать, но перед ним, абсолютно раскрытые в своём откровенном естестве, лежали миры — не планеты, а целые вселенные, сверкающие спиралями галактик, искрящимися туманностями, переливающимися плеядами. Каждая — сложная, живая, дышащая миллиардами историй и трепещущая бесчисленным количествам бьющихся сердец.       Вот перед ним проплывал мир, похожий на хрустальный шар, внутри которого клубились золотые облака и сияли города из белого мрамора. Буквально утопия. Жизнь там била ключом. Он — даже не имея физического органа слуха — слышал отголоски смеха, музыки, чувствовал вибрации чистой, ничем не омрачённой радости. Идеальный мир. Тот, где не было места страданиям. Где каждый обитатель был счастлив по-своему.       Но сколько людей погибло ради этого мира и идеала? Сколько было погубленных судеб, которые сражались в многовековой войне королевств, чтобы прийти к мирному договору? А можно было проще. В самом начале перейти к дискуссии — никто бы не погиб. Да, так было бы верно. Правильно.       То счастье, которое они проживают сейчас — выращено на чужой крови и могильных костях воинов, которые тоже хотели жить. Семьи бравых героев не были рады смертям. Они не были счастливы.       Он знает как правильно. Он это исправит.       Его бесформенное тело выдвинулось вперёд и округлая «рука» коснулась светлой сферы, касаясь украдкой, обволакивая божественной энергией выбранную цель. Принятие чужой судьбы? Чужих ошибок? Нет. Лишь холодный, безжалостный, больной анализ, просчитывающийся на базе собственного, отравленного представления об идеале.       Счастье, выстраданное из чужого горя — не правильное.       Лёгкое движение. Едва заметная рябь пошла от его кончиков. Хрустальная сфера задрожала, на её поверхности пошли трещины — сначала тонкие, как паутинки, затем всё шире, глубже. Каждая очередная появляющаяся линяя отдавалась болезненным звоном, словно лопались хрустальные бокалы в черепных коробках всех живых организмов. Золотой свет начал вырываться наружу, слепящий и прекрасный в своей агонии.       А потом — тихий, беззвучный хлопок.       Мир рассыпался на миллиарды сверкающих осколков, которые замерли на миг, словно не веря в свой конец, и растворились в пустоте, оставив после себя лишь горстку холодных искр, медленно гаснущих в темноте. Он же не ощутил ничего. Ни сожаления, ни удовлетворения. В один случайный миг один мир стал небытием. Он сделает лучше, ярче, краше, радостней.       Он знает лучше, как им поступить, чтобы точно быть счастливыми.       Сердцевина при хлопке же жалостливо, совсем тухло-тухло вспыхнула, где-то в самой глубине отчаяние клубилось с увеличивающейся болью.       Нет. Нет. Нет. Не хочу этого делать.       Я не могу решать за других.       Порез изнутри не тупым ножом раздался по телу эхом боли.       Буря противоречащих чувств: как правильно, как неправильно, что обязан делать, что можно свободно предпринять. От этой внутренней какофонии ощущений и раздоров белая трещина пробивается в самой искре. Пока совсем-совсем маленькая линия, но отдающая отравляющей, ноющей болью.       Стоп. Нет. Уже слишком поздно. Нельзя усомниться в правильности.       Контур тела идет рябью от боли. От неправильности собственных действий.       Нельзя останавливаться.       Следующий.       Тело проплывает по пространству, оказываясь перед новым блестящим шаром. Яркая сфера, тёмно-багровая, источающая волны страха, ненависти, отчаяния. Мир, захлёбывающийся в собственной ярости, где войны уже были повседневностью, а страдание — смешалось в атмосфере в равном соотношении с кислородом и углекислом газом. Мир, который кричал о своей неправильности и о своём несчастье.       И среди темных стен зданий в этом мире виделись счастливые дети воинов, которые гордились своими родителями, чувствующие в такой опасной реальности иррациональное ощущение безопасности и комфорта рядом с близкими. Как среди вечных сражений и рек крови сплетались нити искренних чувств, порождающие прекрасные произведения искусства в виде картин и стихов. Как среди общей бойни прорастали цветы тепла.       Бесформенная сущность посмотрела на этот мир. Взвесила по граммам каждый поступок живущих в нём существ.       И снова — движение.       Багровый шар закрутился внутрь себя, схлопываясь в чёрную точку, которую поглотила пустота. Зачем находить надежду сквозь вечные страдания? Проще стереть. Начать всё заново. Правильно.       Новая трещина в сердцевине отдалась глухой болью, разливающейся по тонким нитям-венам.       Нужно продолжать. Агония стала фоновым шумом. Постоянная, ноющая боль. Словно раскалённым металлом по открытой ране.       Он продолжал.       Один за другим. Миры рассыпались в звёздную труху. Прекрасные и уродливые, героические и пошлые, сложные и простые. Миры с драконами, поющими драконятам колыбельные в сияющих хрустальных пещерах, или уничтожающими целые поселения одним дыханием. Миры, где леса были живыми или полностью сожжённые живыми существами.       Миры, полные любви. Миры, полные скорби.       Неважно.       Все они несли в себе потенциал. Потенциал развития. Потенциал ошибок. Потенциал… жизни.       Этого было недостаточно.       Один промах, который находился в любом случае — моментальное исчезновение.       Каждая новая горсть космических искр от стёртого мира пропорционально увеличивала количество трещин на аморфной сущности, которые достигли уже такого количества, что начали напоминать шрамы на теле храброго гладиатора Колизея.       Он был владыкой чужих судеб, хладнокровно превращающий бьющиеся сердца в пыль без возможности воскрешения. Он создаст каждого заново. Позже.       Как ему надо. Как будет лучше. Он просчитает всё идеально.       Без эмоций. С благой целью. Ради неё можно некоторыми мелочами пренебречь.       Стирание. Создание. Каким новое будет?       Правильно.       Идеальным.       Он найдёт тот идеал, который будет жить — остальные будут стёрты, переписаны под найденный шаблон и будут счастливы.       Две щели глаз, затерявшихся в космической тьме неодобрительно прищурились, выражая неудовлетворение подобными решениями. Взгляд был прикован к этой сущности, наблюдая, следуя по пятам, ощущая боль той от принимаемых решений.       Аморфное тело проплыло к далёким остаткам реальностей, но яркий поток света преградил путь, вынудив остановиться, покачнуться и застыть. Бледные, дрожащие из-за количества трещин, контуры растянулись, позволяя телу растечься по вселенским просторам, замерев.       Светлый поток очертил оставшиеся реальности, не позволяя отвести внимание от него. Фигура плыла независимо, но привязанная к одному из оставшихся шаров — судя по тонкому концу, который так и исходил из него, но при этом излучая такое тёплое, ласковое сияние, которое освещало благодатью все окружающее без разбора.       Без цели даря благо. Без выбора помогая. Без анализа любого исцеляя.       В них текла одна и также божественная энергия — желтая, сияющая, несмотря на то, что цвет искры в середине олицетворял оттенок их души. Однако эта энергия использовалась по-разному. Хоть первоначально и с одной целью применённая — из-за способов достижения приводящая к разному исходу.       Свет был странным, живым, мудрым. В нём угадывались очертания — неясные, размытые, но бесконечно добрые. Яркая солнечная фигура оказалась прямо перед ним, укоризненно склонив верхнюю часть тела чуть в бок. Выражая непонимание и сочувствие. В середине светлого сгустка энергии была тоже четырёхконечная желтая искра, с зелёными проблесками.       От этих волн тепла хотелось плакать от счастья. Они вызывали внутренний диссонанс, исцеляющий. Трещины начали затягиваться, словно на свежие раны вылили исцеляющих эликсир. Коричнево-зелёные искры в вершине силуэта посылали волны, полные любопытства, мудрости и такого бездонного, всепрощающего принятия, что даже в ледяной пустоте аморфная сущность почувствовала… что-то.       Дорогое ему.       Щемящий укол. Что-то родное. Резонирующие с его сутью на самом глубинном уровне. Что-то, что должно было остаться. Быть сохранённым. Быть благом, радоваться благу и дарить благо другим.       Бесформенная сущность потянулась к свету. Не чтобы уничтожить. Нет-нет-нет. Ни за что. Но не знал зачем определённо. Просто…почувствовать этот свет.       Но при приближении стало заметно, как по жёлтому силуэту тоже тянутся многочисленные, уже затянувшиеся трещины. Их было почти не видно, они явно уже не причиняли боль. Из этих своеобразных тонких следов разливался свет такой силы, будто они сделали после исцеления эти места ещё сильнее и ярче. Но раньше они причиняли боль.       Боль — это неправильно. Неидеально.       Аморфное тело с сильным дрожанием вытянулось в тонкую-тонкую линию, осторожно касаясь желтого силуэта. Свет не сопротивлялся. Он ещё сильнее разлил своё сияние по бескрайним просторам, а после обволок его — трескавшуюся с каждым мгновением всё сильнее — сущность, словно обнимая, принимая в себя холод, пустоту.       На миг он почувствовал тепло. Настоящее, живое тепло, от которого треснула ледяная скорлупа его собственного существа. Он услышал смех. Детский, звонкий. Увидел поля, залитые солнцем, и чью-то тонкую руку с изящными пальцами, протянутую ему. Очертания фигуры, вписанные в его суть.       А потом свет погас. Погас не со взрывом, а с тихим, печальным вздохом облегчения. Рассыпался на тысячи блёклых искорок, которые поплыли прочь, растворяясь в темноте.       Он сделал это.       Стер.       Убил его.       И в этот миг что-то внутри него — то, что когда-то, может быть, было сердцем, душой, памятью — не выдержало. Тихий, нечеловеческий крик отчаяния, которого не должно было быть, разорвался в пустоте. Это было похоже на высокочастотную волну, разлетающееся по всей мультивселенной и разрушающая всё на своём пути.       Трескающуюся форма, сдерживая кое-как совсем уже тусклым контуром, задрожала. Боль не имела значение. Он смотрел на свои «руки», которые только что единственным касанием уничтожили единственное, что имело значение, и видел, как они начинают распадаться.       Рассыпаться. Как те миры, что он уничтожал.       Они не были неидеальными. Они были прекрасней всего.       Он сам был неидеален. Он был ошибкой. Самой чудовищной ошибкой. И теперь ошибка исправлялась. Нужно только старине Времени дать возможность закончить это всё…

Лололошка.

      Голос. Глубокий, нежный, бесконечно печальный и бесконечно любящий. Он звучал везде, но отдавался дрожью в самой сердцевине его распадающейся сущности.

Дитя моё… проснись. Это всего лишь сон.

      Голос Великой Матери. Начала.

Тень прошлого, которая не имеет власти над тобой. Ты не там. Ты здесь. Ты жив. Ты дома.

      Голос обволакивал его, как тёплое одеяло, сшивал трещины в его душе, оттеснял холод пустоты.

Возвращайся, Лололошка. Смотрящий не даёт третьих шансов. Проснись.

…Лололошка…

* * *

      — …проснись! Это всего лишь сон! — слышится звонкий громкий голос, наполненным лёгким оттенком тревоги, над самым ухом, а голубые глаза тут же распахиваются.       Резкий вдох, похожий на судорожный рывок утопающего к поверхности воды, чтобы глотнуть необходимого воздуху в разгорячённые лёгкие. Зрачки бегают вверх-вниз, впиваясь не в безграничную темноту сна, а тусклый полумрак знакомого пространства. Деревянные планки крыши повозки. Запах сена, дорожной пыли, маминых трав и… книг Джона, которыми тот окружился во время дороги. Звук равномерного постукивания колёс о грунтовую дорогу.       Над ним склонилось знакомое лицо — карие глаза за стёклами оранжевых очков, сведённые от беспокойства брови, тёмные круги под глазами, которые не могли скрыть даже эти самые очки.       — Джон… — хрипло выдохнул Ло, осознавая, что их путь до сих пор продолжается.       Он лежал на спине, укрытый лёгким льняной тканью, его сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди. Ладони и лоб были влажными от холодного пота, а в глазах стояли крупицы непролитых слёз ужаса, которой уже ускользал, оставляя лишь тяжёлый, давящий осадок на душе.       — Опять? — спросил Джон, не отводя пристального взгляда. Его пальцы, холодные и тонкие, легли на запястье Ло, будто проверяя пульс.       Ло медленно повернул голову. Рядом, прислонившись к стенке повозки и подогнув под себя ноги, сидел Джон. Одна его ладонь так и осталась на руке старшего брата, а другая медленно закрывала книгу.       Старший брат кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Сердце колотилось так, будто пыталось вырваться из груди, по спине струился липкий, холодный пот. «Всего лишь сон», — пытался убедить Лололошка собственный мозг, но жгучая тревога опаляла внутренности. В горле стоял ком от размытых картин, которые становились всё непонятливей с каждой секундой.       Он приподнялся на локтях, с трудом отрывая спину от жестковатого тюфяка. Воздух в повозке был тёплым, спёртым, но для него он казался глотком спасения.       — Ты… ты не спал? — наконец выдавил старший хриплым голосом.       Джон, не утруждая Лололошку своим ответом на его вопрос, всё и так было понятно по его глазам, отодвинулся и потянулся к небольшой дорожной сумке, начиная что-то искать среди множества предметов. Ло за это время окинул внимательным взглядом тележку вновь.       Они с братом лежали на сене в глубине повозки, но впереди, на облучке, сидели нанятый эльф-подвозчик и мама, её прямая спина и персиковые волосы, собранные в простую косу, виднелись в просвете между холщовыми пологами. Рядом с ней, свесив ноги за борт и болтая ими, сидела Саша, что-то оживлённо рассказывая и показывая рукой на обочину.       Он постарался прислушаться.       — …и я тогда говорю Астрелле, что это не просто камушек, а, возможно, окаменевшее яйцо древнего дракона! — долетали до его уха обрывки её речи.       Ло улыбнулся. Простота и яркость сестры были лучшим противоядием от любых кошмаров. Он посмотрел теперь на лицо Гентлассы, которая по-актёрски прикрыла рот ладонью, показывая слишком уж яркое удивление.       — А она что? — спросил она, подыгрывая.       — Поверила! — торжествующе воскликнула Саша. — На целый день! Потом её старший брат пришёл и всё испортил, сказал, что это просто кварц с вкраплениями. Она уже яичку настил сделала — вдруг вылупиться!       — Жаль девочку, она так старалась — с притворной грустью мама, обнимая дочь, на что Саша только громко засмеялась.       Утро было в разгаре. Сквозь щели в пологе пробивались косые лучи солнца, в которых плясали золотые пылинки. Воздух пах пылью дороги, сеном, лошадиными лепёшками и далёким дымком костров — они уже миновали несколько придорожных постоялых дворов.       — Держи, — Джон наконец-то сунул ему в руки найденную флягу с прохладной водой. Ло сделал несколько жадных глотков, чувствуя, как влага смывает горький привкус с языка. — Сильный был?       Ло кивнул, передавая флягу обратно. Он не стал рассказывать. Как и всегда. Эти кошмары были смутными, обрывчатыми. Больше чувством, чем картинкой.       Ощущением чудовищной, нечеловеческой ответственности и столь же чудовищного одиночества. И ещё… щемящей боли, когда он стирал тот светлый образ. Почему-то именно этот фрагмент цеплялся за память сильнее всего. Въедался в сознание отравой.       Этот образ показывался не часто, но каждое появление во сне оставляло горькое послевкусие при пробуждении.       — А у тебя? — тихо спросил Ло, глядя, как брат отпивает воды, его пальцы слегка дрожали.       Джон поморщился, отводя взгляд на дальний мешок с вещами. Он тоже не любил делиться подробностями. Как и старший его брат.       Они часто просыпались почти одновременно. Беззвучно, чтобы не будить других. И лежали, слушая биение собственных сердец, пока ужас не отступал. Но не растворяясь, нет, он не мог просто так исчезнуть — кошмары всегда возвращались. Всегда.       Однако они отползали в дальний угол сознания, ожидая следующей ночи, когда настигнут сознание подростков врасплох.       — Мамин чай сегодня что-то не сработал, — хрипло усмехнулся Ло, пытаясь взять себя в руки. Он потёр лицо ладонями, смахивая остатки сна и навязчивые образы. Руки всё ещё дрожали. Сегодня и вправду сильный был…       — Сработал, — поправил его Джон. — Просто сегодня… сильнее обычного пугают. Мне тоже снилось. Мама вчера вечером давала чай с мелиссой и мятой, а не как обычно ночью, перед самим сном. Видимо, уже выветрилось.       Ло слабо улыбнулся. Гентласса, давно заметила беспокойный сон сыновей. Никогда не допытывала их, только однажды поинтересовавшись — а после заметив, что после рассказа дети не могут совсем уснуть или начинали плакать, то прекратила.       Их мама лишь перед сном ставила на стол два керамических кружки с ароматным травяным отваром — тёплым и успокаивающим. «Для сладких снов, для сладких сокровищ», — говорила она, целуя их по очереди в макушку. И это действовало. Почти всегда.       Но братья знают, что снится каждому из них. По началу рассказывали. Потом перестали. Образы смутны и цикличны. Не поддаются анализу.       Кошмары Джона были другими, чем у Лололошки, были не столь бесформенными и имели определённые лица.       В них Саша бледнела и холодела на его руках, а он лихорадочно рылся в учебниках, не находя нужной страницы со способом спасения. Имеющихся знаний было недостаточно.       В них мама смотрела на него пустыми глазами, спрашивая: «Где Саша?».       В них отец отрекался от него, откидывал на расстояние и не признавал в нём собственного сына.       В них Джон врал. Врал так искусно, что сам начинал верить в свою ложь, а потом просыпался с ощущением, что грязь этой лжи въелась в кожу. Это одна из причин развевающейся у него мизофобии.       В них он терял своего старшего брата. Просто потому, что Ло шёл на очередной свой безрассудно-добрый поступок, а Джон, славящийся своими расчётами и схемами, не предугадал действия врага. А когда осознаёт промах — Ло уже не было. Навсегда.       В них он находит прекрасное создание, полностью принимающее его бесконечную, неудержимую энергию и постоянную тягу к знаниям. Существо, что вызывает у него интерес своими повадками и особенностями. Интерес взаимен, но его приходится обрубить у корня и исчезнуть против собственного желания. Навсегда.       Гадкое послевкусие.       Джон вздыхает, тряхнув головой в разные стороны. Его ладонь отпускает братскую, с которой до этого момента старался соприкасаться, и вновь тянется к оставленной книге, открывая на необходимой странице.       Ло кивнул, глубоко вздохнув. И тут же упал вновь на спину. В тесном пространстве повозки, среди мешков с пожитками, сундуков и свёртков, мирное дыхание брата и спокойные стук колёс о неровную дорогу успокаивал.       — Что там, в книге, интересного? — тихо спросил он.       Джон оживился. Кошмары кошмарами, но возможность поделиться знаниями, структурировать мир в понятные схемы — это было его лекарство.       — Принцип работы пружинного механизма для музыкальной шкатулки, — тихо, чтобы Саша не услышала, но с привычным энтузиазмом начал он. — Оказывается, ключевое — регулятор скорости, иначе мелодия будет спотыкаться. И зубцы на валике должны быть разной длины и толщины… Нужно будет чуть подточить в новом доме, а то заготовки грубые вышли, — он продолжал шептать, рисуя в воздухе пальцем невидимые схемы.       Ло слушал, кивая, хотя только половину тонкостей понимал. Ему было важно не содержание, а сам голос Джона — ровный, уверенный, погружённый в мир логики и расчётов. Глоток реальности после противного кошмара.       Постепенно дыхание выравнивалось, сердце успокаивалось. Кошмар отступал, превращаясь в смутное, неприятное воспоминание, которое можно было отодвинуть в сторону. Он был здесь. В повозке. По дороге в Гохледолл.       Дорога была долгой и утомительной, но для семьи, видевшей в ней билет в новую жизнь, она не казалась невыносимой. Собрали вещи они за вечер, когда Гентласса объявила о переезде, и следующие сутки — даже не смотря на то, что Ло забежал сделать зарисовку шкатулки к подруге Саши, а после помогал тёте Гренде с огородом, как и обещал, а Джон провозился с библиотеке, переписывая необходимые инструкции с учебников.       В дороге они уже были третий день. Они, распродав или раздав большую часть вещей, взяв с собой только самое необходимое и дорогое сердцу, с улыбкой и трепетом отсчитывали минуты в дороге, которые приближали их к новой жизни. Старая лошадь по кличке Гнедко, купленная ещё отцом, тянула повозку неспешно, но верно. Лероссен-повозчик был другом Шейсса, которого тот попросил помочь с переездом их семье.       Сначала их путь лежал через бескрайние пшеничные поля, родные и знакомые до боли. Золотистые волны колосьев под ласковым солнцем, запах нагретой земли и спелого зерна — это был прощальный подарок малой родины перед сезоном сбора урожая.       Саша тогда долго смотрела назад, пока родной дом не скрылся за холмом. Её глаза были влажными, но губы упрямо сжаты. Она боялась перемен, но держала голову высоко поднятой.       Потом поля сменились лесистыми холмами. Воздух стал прохладнее, наполнился запахом хвои, мха и сырой земли. Дорога вилась меж высоких сосен и стройных осин, то взбираясь на увал, откуда открывались захватывающие дух виды на зелёное море из лесов, то ныряя в тенистые овраги, где журчали ручьи. Здесь они делали первые привалы, разводили небольшой костёр — обязательно под бдительным оком Джона, проверявшего, нет ли поблизости сухостоя, — варили на нём чай из припасённых трав и ели мамины походные пампушки с травами.       Ло любил эти моменты. Он бегал с Сашей собирать хворост или ягоды — обязательно под строгим наказом Джона не есть незнакомые, куда уж без его нравоучений, — помогал маме разгружать котелок. А потом они сидели у огня, слушая, как потрескивают ветки, как поёт лес, и говорили о будущем.       О том, каким будет Гохледолл. О новом доме. О будущей школе. Скорее всего эльфийской. Мама рассказывала об эльфийских обычаях, о том, что их ждёт в городе, где её народ был основной долей жителей. Джон делился вычитанным из книг библиотеки знаниями о городском устройстве, экономике и лучших учебных заведениях. Саша мечтала вслух о танцевальном кружке и новых подругах, а также совсем тихо-тихо, боясь спугнуть, мечтала о счастье для их семьи.       Ло чаще молчал, слушая. Внутри него, поверх остаточного холода кошмаров, постоянной маски, приходившейся носить ради защиты младший, ради помощи отцу и маме, расцветало тихое, тёплое предвкушение.       Ощущение, что они движутся не просто по дороге, а навстречу чему-то важному. Что сделает его целостным, счастливым и живым.       Поможет ему стать свободным.       На второй день лес поредел, сменившись холмистыми лугами, усыпанными полевыми цветами. Воздух звенел от пения тысяч насекомых и птиц. Здесь дорога стала шире, лучше утоптанной — признак приближения к крупному поселению. Встречались другие путники: торговые обозы, охраняемые суровыми наёмниками; одинокие всадники; семьи, похожие на их собственную, перевозящие скарб на телегах.       Эльфов среди них почти не было видно — в основном люди, несколько коренастых дворфов, пара изящных, но холодных сов. На их повозку с тремя полуэльфами и двумя эльфами смотрели с любопытством, но без открытого осуждения Глассгарфа. Здесь, на большой дороге, все были чужаками, и это как-то уравнивало.       К вечеру второго дня они достигли небольшого постоялого двора на развилке. Это был их первый ночлег под крышей за время путешествия. Комнатка была тесной, с двумя кроватями (мама с Сашей на одной, братья на другой, а Лероссен снял себе отдельный номер), но чистой. Ужин в общей таверне — густая грибная похлёбка и тёмный хлеб — показался им пиром, но Джон всё равно скривил лицо от пересола.       Лололошка тогда, ложась спать и глядя на звёзды в крошечное оконце, подумал, что даже этот тесный, пропахший дымом и пивом мирок, ограничивающийся стенами этого здания, уже был частью чего-то большего. Нового.       Улыбка неосознанно расползалась по лицу.       После был третий день, который они провели полностью в дороге, а Саша, действительно вымотанная длительной поездкой– проспала всё это время. Сейчас уже наступали предрассветные часы четвёртых суток. Они ехали всю ночь, чтобы поспеть к открытию городских ворот Гохледолла на рассвете.       Запах изменился. Ло и Джон втянули его одновременно полной грудью.       Сквозь ароматы леса и полей начал пробиваться другой, сложный букет: дымок множества очагов, запах обработанного дерева, металла, пряностей, цветущих декоративных растений — запах большого, живого города.       Лололошка, слушая монотонное бормотание Джона о зубцах валиков, высунулся из-под брезента. Предрассветная мгла уже не была густа, а на востоке разливалась полоска света цвета старого пергамента, очерчивая тёмные силуэты дальних холмов.       Воздух был свеж, пах влажной землёй и чем-то цветочным, незнакомым. Вдали, в ложбине между двумя высокими грядами зелёных холмов, усеянных рощицами, угадывалось скопление огоньков — не таких ярких и беспорядочных, как в человеческих деревнях, а расположенных будто в определённом порядке, мягких, словно светлячки, застрявшие в паутине улиц.       — Кажется, это он, — прошептал Ло, сдвинув собственные голубые очки со лба на нос, прерывая лекцию Джона.       Брат замолчал и тоже выглянул. Его острый взгляд всмотрелся в даль.       — По предварительным временным расчётам — да. Гохледолл. Современная столица эльфийских земель, — констатировал он, но в его голосе тоже прозвучала неподдельная взволнованность. Джон не делился с этим, но даже его не покидал воодушевляющий трепет при упоминании этого города.       Повозка, подскакивая на колдобинах, медленно катилась по спуску с холма на хорошо укатанную дорогу, вымощенную теперь уже аккуратным булыжником. По бокам уже мелькали первые признаки цивилизации: ухоженные фруктовые сады, аккуратные поля с незнакомыми зерновыми, огороженные низкими каменными заборами. Потом появились и первые дома — не грубые коробки Глассгарфа, выточенные человеческими руками, а изящные строения из светлого дерева и камня, с высокими стрельчатыми окнами, увитыми цветущими лианами. Крыши были не соломенные, каменные и грубые деревянные, а черепичные или крытые тёмным лакированным гладким деревом.       Всё дышало изяществом, гармонией и красотой. Здесь чувствовалась рука мудрого народа, живущего не одну сотню лет и успевшего обустроить свой быт с элегантной тщательностью.       Гентласса повернулась туловищем к высунувшему лицо Лололошке, мягко потрепав того по щекам. Её синие глаза, в последний год обычно полные лёгкой грусти, сейчас светились спокойствием и усталостью от дороги.       — Проснулись, сокровища? — спросила она мягко. — Ночь была тихой?       — Да, мам, — почти хором ответили братья, а Джон тоже подскочил к маме, получая заботливые поглаживания по волосам.       Старая, негласная договорённость скрывать о снах всю информацию, чтобы не беспокоить маму сработала и сейчас.       — Хорошо, — она кивнула, не настаивая. — Уже скоро будем на месте.       Лололошка с Джоном одновременно сделали глубокий вдох. Воздух нового утра, воздух новой жизни, наполнил их лёгкие.       Было страшно? Да.       Неизвестность всегда пугает.       Но было и нестерпимо интересно. И тепло. Так тепло от того, что они все вместе.       Повозка миновала последний поворот, и перед ними открылась панорама. Высокие, но не громоздкие, а ажурные белые стены, в которые были встроены массивные ворота из тёмного, полированного металла, украшенные сложной резьбой, изображавшей древо жизни. Ворота уже были распахнуты навстречу новому дню и гостям. По сторонам от дороги, ведущей к ним, стояли высокие эльфы в блестящих доспехах, тщательно выполнявшие свою работу, проверяя каждую подъехавшую тележку или путника.       Из-за стен доносился нарастающий гул пробуждающегося города: сдержанные голоса, звон кузнечных молотов, отдалённый плеск воды, смех. Запахи стали ярче, сложнее, приятнее.       Гнедко, почуяв конец пути, фыркнула и прибавила шагу, громко цокая копытами. Саша только радостно взвизгнула, погладив тёмную гриву их семейной любимицы.       Ло перевёл взгляд на Джона, который сжал в руках книгу, его пальцы белели от напряжения. На Сашу, которая теперь в нетерпении покачивала ногами, хлопая глазами. На маму, которая с тихой, светлой улыбкой смотрела на её родной город, что должен был вновь стать для неё домом.       Колеса повозки, наконец, замерли на вымощенной гладким камнем площади перед воротами Гохледолла. Гнедко тяжело вздохнула, опустив голову, и фыркнула, сбрасывая с морды назойливую муху.       Семья буквально посыпалась из повозки, разминая затекшие за долгую дорогу конечности. Ло первым спрыгнул на землю, ощутив под ногами не пыльную грунтовку, а прохладную, идеально подогнанную друг к другу каменную плитку.       Гентласса, поправив складки дорожного платья, вместе с Лероссеном тоже спустились, отдавая поводья от лошади спрыгнувшему Джону, а после направляясь к стражникам для досмотра телеги и пропуска в город.       Саша выпрыгнула, прикрыв рот ладошкой от зевка, дорога её всё-таки сильно разморила, но глаза её уже широко раскрылись, впитывая окружающую. новизну.       Спустя несколько десятков минут к ним вновь вернулись взрослые, перенимая поводья от лошади и направляясь в город. Сердце в груди трепетно билось о рёбра. Дети поспешили за поехавшей вперёд повозкой.       Не прошли они и квартал, как их группу заметили. Взгляды прохожих скользили по ним — вежливые, но отстранённые, изучающие. Полукровки в Гохледолле не были первыми так таковыми, но подобные им были редкостью, поэтому их появление всегда было событием. Особенно, когда таких ребёнка целых три и они были уже достаточно большими.       — Гентласса! — громкий голос раздавался на площади, как только из группа оказалась на ней. — Лучик солнца в пасмурный день!       Голос был такой же переливчатый, как у всех эльфов, но в нем была особая, бархатная теплота, лишённая высокомерной холодности. К ним быстрыми, но не суетливыми шагами приближался высокий, даже по местный меркам, эльф.       Это был Шейсс.       Его фигура казалась более плотной, чем у сородичей — сбитой, будто его предки когда-то трудились в кузнице, а не изучали научные тракты. Его волосы были цвета темного шоколада и слегка вились у висков, но теперь были длиннее, чем в последнюю встречу несколько лет назад. По бокам от лица были отдельные пряди, обвязанные белые лентами по концам. Лицо — с открытыми, добродушными чертами, усыпанное россыпью веснушек, с лучиками морщинок у глаз, которые выдавали привычку часто улыбаться. Одежда его была качественной, но практичной: темно-зелёный камзол поверх белой рубахи, простые штаны и сапоги, в которых не стыдно и в мастерской поработать, а если подмазать гелем обувным для блеска — и в гости показаться.       — Шейсс! — лицо Гентлассы озарилось первой по-настоящему беззаботной улыбкой за многие дни. Она шагнула навстречу, и они обнялись — не церемонно, а по-родственному, крепко. — Ты не представляешь, как я рада тебя видеть.       — А я-то как! Глаз не мог отвести от дороги, всё ждал вас. С самого рассвета, между прочим. — отозвался Шейсс, отпуская ее и сразу переведя взгляд на детей. Его глаза, цвета древесной коры, внимательно и тепло скользнули по каждому. — И это твои сокровища? Боги, как они выросли с последней встречи! Сашенька-озорница, уже почти леди, я смотрю. Скоро приданное нужно будет готовить.       Саша смущённо покраснела, но выпрямилась, стараясь выглядеть взрослее. Шейсс мягко потрепал ее по плечу, не переставая улыбаться.       — А это… близнецы? — он подошел к Ло и Джону, которые стояли рядом, но были так непохожи в своей позе.       Ло смотрел прямо, с открытым, хоть и настороженным интересом. Джон — оценивающе, чуть отстранённо, руки за спиной.       — Лололошка и Джон, — хмыкнул мужчина, моментально присаживаюсь на корточки, чтобы сровняться с мальчиками по росту. Совсем не элегантное поведение эльфа. Но какое простое, живое, тёплое! — Да, действительно имена, которые не спутаешь. Я твой крёстный, Ло, помнишь? А ты, Джон? Качал вас на коленке по очереди, а иногда и одновременно, как придётся, когда вы ещё пелёнки пачкали.       Ло среагировал первый, смущённо улыбнулся и пожал протянутую руку. Ладонь у Шейсса была твёрдой, с мозолями — рука работяги.       — Смутно, дядя Шейсс. Но мама много о вас рассказывала.       — Только хорошее, надеюсь, — весело подмигнул эльф и повернулся к Джону. — А ты, я смотрю, серьёзным парнишей вырос. Книгу даже с дороги не выпускаешь. — Джон тут же погладил обложку большим пальцем, — Уважаемо. У нас тут библиотека — на месяц запереть можно и не вылезать.       Джон смягчился на долю секунды, кивнув, и пожал руку в свою очередь.       — Очень жду возможности её посетить.       Шейсс улыбнулся мальчику в оранжевых очках, только после замечая среди этой толпы ещё и своего хорошего приятеля, к которому тот сразу же полез обниматься и благодарить об оказанной услуге. Лероссен только пытался отбиться от назойливого друга, по после громкого смеха Джона и Саши расслабился, сдаваясь, принимая свою учесть.       Шейсс чуть из него душу не выжал объятиями, похлопал по плечу, обдал звенящий мешочек и шепнул о том, что нужно будет пересечься вечером в одном местечке. Обычно холодные глаза Лероссена тут же загорелись, тот пожал своему другу ладонь, соглашаясь на встречу и удалился.       — Ну что, стоим тут как вкопанные? — Шейсс обернулся, широким жестом обведя площадь, где окружающие эльфы из-за громкого голоса мужчины уже давно смотрят на них всех. — Дом ваш ждёт. Не дворец, конечно, но крыша над головой будет крепкая, печка тёплая, и главное — свой угол. Идём, я проведу.       Он ловко крутанулся на сто восемьдесят, перед этим выхватив поводья у Гентлассы, под тихий смех той, и пошёл к одному из закутков. Старая лошадь, услышав команду Шейсса и натяжение поводьев, тронулась с места и зашагала бодрее. Саша радостная побежала к мужчине, расспрашивая о том или ином магазине и доме, а тот с радостно отвечал юной полуэльфийке.       Они шли не по главным, парадным улицам, а по тихим, узким переулкам западного квартала. Здесь дома были попроще, но не менее ухоженные. Окна в резных ставнях, горшки с цветами на подоконниках, виноградные лозы на стенах. Воздух был пронизан выпечкой, ароматным дымком из труб и все теми же незнакомыми цветами.       — Квартал ремесленников и мелких торговцев, — пояснил Шейсс, случайно заметив как Джон пытается узнать у мамы инфраструктуру города, которая отличалась от книжной. — Эльфы тут живут не самые знатные, зато руки золотые, как и сердца их. К вам присматриваться будут, конечно. Мы народ любопытный. Но зла не пожелают. Особенно если видят, что существо работящее, умное и правила уважает.       Шейсс тут же искоса взглянул на Гентлассу.       — Мастерскую под аптеку и зельеваренную я присмотрел в двух улицах отсюда. Помещение маленькое, но светлое. Главный мастер уже назначен — травник Харисс, старый уже, ему помощник нужен. Твоя кандидатура идеально подходит. Присмотришься за полгода-годик — он на покой пойдёт, к внукам всё съездить хочет в Эшхолд, а ты место переймёшь.       Гентласса кивнула, в её глазах зажглась искорка, давно забытая. Как бывает у существ, которые наметили себе план к светлому будущему и для достижения мечты. Которые точно намерены ему следовать не смотря ни на что.       Повозка свернула в тупичок, упиравшийся в невысокую каменную стену, увитую плющом. У стены стоял дом. Небольшой, двухэтажный, с мансардной крышей в виде второго этажа, покрытой темно-серой черепицей. Стены из светло-бежевого камня, ставни на окнах выкрашены в мягкий зелёный цвет. Перед домом — крохотный палисадник, сейчас заросший полевыми цветами и сорной травой, но с явными намеками на бывшие клумбы. Дверь была дубовой, прочной, с простым железным кольцом вместо ручки.       — Вот он! Признаться честно — дворик не успел подготовить к вашему приезду, зато внутри прибрался. — голос Шейсса прозвучал почти торжественно. — Ключ под кадкой у входа. Хозяева-старички перебрались к детям в леса Марибор, продали срочно. Повезло нам. Точнее вам.       Мужчина быстро раскрыл ворота, отводя лошадь на небольшой настил за домом, перевязав поводья той к какой-то деревянной балке. Шейсс через минуту подскочил к ожидающей его семье, поднимая ключ у той самой кадки, открывая дверь и элегантным жестом пропуская новых хозяев внутрь.       Первой в дом вбежала Саша. Её восторженный визг эхом разнесся по пустым комнатам. Остальные зашли следом.       Внутри пахло пылью, — даже с учётом сделанный быстрой уборки, та въелась в стены дома, — старым деревом и сухими травами. Однако полы были из свежих широких дубовых досок, а стены тщательно побелены. Комнат было немного.       На первом этаже: просторная кухня-гостиная с огромной печью, ванная комната и небольшая прихожая. На втором этаже размещались три небольшие спальни на той самой мансардной крышей, чулан. Окна пропускали достаточно света. Было пустовато, пыльновато и… удивительно уютненько.       В этом доме ранее уже была написана история, но она не давила, а словно приглашала написать свою — новую, на уже побелённый стенах разукрасить яркими событиями удивительной жизни.       — Мебель базовую я успел завести: стол, стулья, кровати, сундуки, — сказал Шейсс, смотря, как дети носятся из комнаты в комнату, выбирая, где кто будет спать. — Остальное — вашими руками. Материалы в сарае сзади оставил. Что-то подправить, что-то покрасить… Работа найдётся всем.       — Шейсс, я даже не знаю как тебя благодарить! — плача, всплеснула руками Гентласса, обнимая своего друга детства за шею. — После смерти его…я даже подумать не могла… Прости меня. Спасибо большое. Я даже о подобном и мечтать не могла.       Мужчина мягко высвободился из объятий, но его большие, тёплые руки остались лежать на плечах Гентлассы. Его улыбка, всегда такая широкая, сейчас стала чуть более сдержанной, умиротворённой и странно-понимающей.       — Полно, Гента, — его голос прозвучал глубже, без привычной громкости. — Какие долги между нами? Мы же не торговцы на рынке. Ты мне жизнь не раз скрашивала в детстве, когда я одиноким волчонком был. Помнишь как ты плела мне венки? До сих пор пара засушенными лежат в кабинете. Полно тебе.       Теплые воспоминания об детских играх и каждодневных посиделках накатили на двух взрослых неожиданной волной, вызывая одновременные смущенные улыбки. Прекрасные времена были.       — Да и твои родители… помнишь, когда у моих непонятная хворь всю скотинку подкосила, а отец слёг? Кто нам мешки с зерном и целебные сборы под дверь подкидывал, а потом и меня к себе за стол сажал, будто родного? Ваша семья.       Он вздохнул, и взгляд его на миг уплыл куда-то вдаль, в ближайшее окно, где были знакомые улицы, наполненные пережитыми событиями, тщательно сохранёнными в памяти. Потом Шейсс снова сфокусировался на подруге.       — А теперь… теперь я и сам кое-что понимать начал. — Шейсс неловко, почти по-юношески, провёл рукой по затылку. — Тяжесть родительской ноши, страх за своё чадо… это я теперь прочувствовал кожей. Сын у нас с Нерессой недавно родился. Кроха, а я уже весь мир перевернул с ног на голову, когда узнал что у него сыпь была. И глядя на тебя, на то, как ты одна троих своих негодников растила, да ещё в таких условиях…       Мужчина вновь отвёл взгляд, не смотря в глаза женщины, которая вновь не сдерживала катившуюся по щекам влагу.       — Мне просто захотелось помочь. — эльф неловко развёл руки в стороны, пожимая плечами, — Чем могу. Просто потому что могу. И потому что должен — не по долгу, а по сердцу.       Гентласса, всё ещё утирая слёзы краем платка, незаметно вытащенном из кармашка дорожного платья, покачала головой, её персиковые волосы колыхались.       — Шейсс, это… это слишком щедро. Я не могу просто так принять. Это неправильно. Мы как-нибудь, постепенно…       — Всё правильно, — перебил он мягко, но твёрдо. — Самое что ни на есть. Пра-ви-ль-но! И Нересса моя так же считает. Я ей всё рассказал — про тебя, про детей, про твоего… — эльф запнулся, подбирая слова, — про твою утрату. Она сразу сказала, что помочь надо! Она такая самоотверженная и ласковая у меня! Хотя сама с младенцем на руках, хозяйство новое — никак не привыкнет, что мы в городе большом и только бумаги перебирать надо, а не в городе мотыгой орудовать. Но сердце у неё, скажу я тебе, больше, чем этот дом. Даже больше этого города. Или даже мира.       Мужчина влюблённо заулыбался, а Гентласса с улыбкой начала успокаиваться, наблюдая за застывшем в мечтательных, счастливых думах другом. Шейсс неожиданно очнулся, проморгался, тут же возвращаясь к разговору.       — Так что никаких «вернуть». Завтра ко мне в аптеку зайди, я акт дарения подготовил. Всё чисто, всё законно. Ты и дети — полноправные хозяева.       Только сейчас, сквозь пелену слёз и волнения, Гентласса разглядела деталь, которую не заметила сразу. В тёмных, слегка вьющихся волосах Шейсса, по бокам от лица, были вплетены по тонкой белой ленте. Они были аккуратно заплетены в самые концы, чтобы не мешались. Крепкие узлы были. До сих пор держались.       Знакомая до боли символика кольнула её в сердце сладкой и горькой одновременно болью. Свадебные ленты, которые обменивались эльфами после колец и вплетались в волосы, показывая сплетение судеб друг с другом.       Она недавно так сменила свои светлые ленты на черные. Ленты потери.       — Шейсс… — прошептала она, и её глаза снова наполнились влагой, но теперь от иного чувства. — Ты… ты же женился. И не сказал. И про Нерессу не рассказывал… Я только сейчас осознала.       Мужчина смущённо потрогал одну из лент, и на его веснушчатом лице расплылась такая тёплая, глубокая улыбка, что стало ясно — это счастье было для него самым большим сокровищем.       — Давно уже, Гента. Год почти. Просто… ты в своём Глассгарфе, а я тут. Писем не писал почти, извини. Всё как-то некогда было — то чувства, то свадьба, то вот сын. Но познакомлю обязательно. Она очень хочет с тобой встретиться. Говорит, хочет увидеть ту самую Гентлассу, про которую я столько рассказывал, которая спасла её мужа от голодного детства.       Он обернулся, глянув на детей, которые в это время вовсю исследовали дом, и крикнул.       — Эй, малышня! Не разнесите тут всё, только дом в приличный вид привели! Завтра тётю Нерессу и маленького кузена приведу знакомить!       С прохожей в ответ донёсся смех Саши и сдержанное хихиканье Джона, взрослые аккуратно выглянули из-за угла и заметили, как Лололошка натянул на голову откуда-то взявшееся покрывало и бегал с ним на голове за братом и сестрой. Пытался поймать хоть кого-то, но удавалось плохо. Плохо в новом доме ещё ориентировался.       Гента вытерла последнюю слезу и, наконец, улыбнулась — по-настоящему, с облегчением и новой, тихой радостью за друга.       — Тогда мы с радостью будет ждать вас. Спасибо, Шейсс. За всё. Не только за дом.       — Вот и ладно, — он потрепал её по плечу, и в его глазах снова заблестел привычный озорной огонёк. — А теперь давай, хозяйка, покажу, где у тебя чайник, а ты нас всех своими травами напоишь. Дорога-то долгая была, горло пересохло от всех этих разговоров. Да и твоих полуэльфенят нужно покормить чем-то, кроме обещаний о светлом будущем.       Неделя, что последовала за переездом, пролетела в калейдоскопе дел, неожиданных запахов и новых ощущений. Это была не просто расстановка вещей — это было постепенное вживление в новый мир, ритм большого города и узнавание местных правил.       Первый день ушел на генеральную уборку. Мыли полы, вытряхивали пыль из каждого угла, протирали окна. Ло, с закатанными по локоть рукавами, возился на крыше с засорившимся дымоходом, пока Джон, морщась от сажи, подавал ему инструменты и читал инструкции из найденной в сундуке книги по домоводству. Саша с мамой отмывали кухню, их смех и перебранки по поводу того, куда поставить глиняные горшки с будущими целебными душистыми травами, наполняли дом настоящим теплом.       Этот же вечер первого дня был наполнен неловкостью, нежностью и теплом от нового знакомства с женой Шейсса и его сыном — Геральдом. Вечер лился смехом, шутками и улюлюканьем с маленьким эльфов, против чар которого не устоял даже Джон, попытавшийся покачать его на руках. Разошлись только к полуночи.       На второй день Шейсс привёл соседей — пожилую эльфийку-портниху и её мужа, столяра. Они принесли пирог и яблочный сидр. Визит был коротким, вежливым, но не холодным. Смотрели с любопытством, задавали осторожные вопросы. Гентласса, с её врождённым тактом и мягкостью, отвечала на все уточняющие и неловкие вопросы, и лёд постепенно таял. К концу визита столяр уже давал Ло советы, как лучше укрепить скрипящую ступеньку на крыльце, а Шейсс пообещал подсобить ему в этом сложном деле.       Третий и четвёртый день были посвящены обустройству. Ло, обнаружив в себе недюжинные способности к столярному делу, словно ранее у него не было столько загубленных вещей, сейчас умело колдовал над полками и табуретами, укрепляя старые, но добротные конструкции дополнительными гвоздями. Джон, вооружившись кистями и красками, выведенными мамой из каких-то трав, расписывал белые стены причудливыми завитками и точками, из которых в будущем начали просматриваться туманности и созвездия. Саша взяла на себя палисадник. С яростным энтузиазмом она выпалывала сорняки, пока мама сажала необходимые для работы травы — а после убежав на стажировку. Пока она в аптеке бывал только несколько часов — привыкала.       По вечерам, уставшие, но довольные, они собирались на кухне за большим столом.       Гентласса варила травяной чай, пахнущий мятой и липой, и они делились впечатлениями. Мама рассказывала о встрече с травником-мастером, который оказался кладезем знаний и, кажется, уже проникся к ней уважением. Саша — о девочке-эльфийке с соседней улицы, несколько старше её, но которая заглядывала через забор и в конце недели в итоге помогла Саше сажать последние растения. Джон — о том, что разузнал дорогу в библиотеку, а также с Шейссом и Гентлассой сходил в эльфийскую школу и подал документы на продолжение обучения на всех троих полуэльфов.       Ло чаще молчал, слушал, отвечая коротко, что ему всё нравится, все хорошо, а он просто устал, но в его груди теплело.       Этот дом, этот шум, эти заботы — они были целительны. Они затягивали раны, оставшиеся от кошмаров и прошлой жизни, тонким, прочным слоем бытового счастья.       Отношения с местными эльфами складывались… своеобразно. Их не травили, как в Глассгарфе, душа одними только взглядами. Здесь царила вежливая отстранённость, смешанная с научным интересом. На Ло и Джона, когда они ходили по делам, смотрели как на диковинных существ — не враждебно, а с тем же любопытством, а после мягко, на ощупь задавали вопросы и помогали в выборе продуктов домой. Дети на улицах замолкали, завидев их, потом начинали тихо перешёптываться, но пару раз даже приглашали поиграть, но те отказывались.       Шкатулка для сестры ещё не была закончена за всеми этими переездными хлопотами.       Однако были и исключения.       Старик Харисс, узнав, что Джон интересуется медициной, начал зазывать его к себе вместе с матерью, чтобы показать свою коллекцию гербариев и поспорить о свойствах корня мандрагоры. Джон с яростью доказывал, что в учебниках Глассгарфа указывались другие лечебные особенности, отличные от тех, которые говорил какой-то старикан. Харисс только усмехался, показывая на практике, что эльфийские знания более точны.       Портниха, тётя Илвиссин, принесла Саше лоскутки ткани «на первые попытки» и пообещала научить вышивать эльфийские узоры, чтобы та на будущих уроках рукоделия была самой завидной мастерицей.       И от этой заботливой заинтересованности становилось тепло на душе.       На седьмой день, когда дом уже обрёл черты жилого, а не временного пристанища, Джон объявил, что ведёт Сашу «на разведку местности» за городские стены, при этом незаметно подмигивая брату. Ло, у которого «как раз» закончилась работа над новой полкой, решил пойти с ними — чтобы собрать материал для задуманного подарка, который подходит к заключительной стадии.       До школы оставалось три дня, а день рождения Саши завтра. Сегодня обязательно нужно привести шкатулку в эстетический идеал, потому что с технической стороны братья постарались на ура — приятная мелодия, прослушивая только в чулане под одеялом, играла прелестно.       Лололошка присмотрел в ближайшей роще старое дерево, когда бегал с мамой за травами для работы, с интересной, узорчатой корой и причудливо изогнутыми тонкими и гибкими сучьями — идеально для украшения шкатулки.       Роща начиналась сразу за восточными стенами, недалеко от той самой новой площадки, про которую им уже успели поведать местные дети-эльфы.       День стоял тёплый, солнечный. Саша, едва вырвавшись на волю, помчалась по лугу, поросшему ромашками и колокольчиками, распугивая бабочек. Джон, вздохнув, устроился на краю поляны с книгой, время от времени покрикивая сестре, чтобы та не уходила далеко и смотрела под ноги. Иначе танцевать не сможет. Знает же чем припугнуть.       Ло же, незаметно отстав от брата с сестрой, направился к своему дереву — высокому, раскидистому. Он снял тунику, оставшись в простой льняной рубахе, засучил рукава, плюнул на ладони и, ухватившись за нижнюю ветку, ловко подтянулся. Движения были уверенными, он не одну сотню раз лазил по деревьям.       Кора была шершавой, тёплой от солнца. Он забрался повыше, на толстый сук, откуда открывался вид на поляну, стену города и фигурку Джона вдали, который показывает застывшей сестре как лучше тянуть носок ноги во время танцев. Ло фыркнул от смеха и чуть не упал с этой самой ветки.       Однако Джон, в белых шортах и обуви, закидывающий ноги к нему выше чем Саша, а та от несправедливости топает ногами — вся эта картина выглядит до смерти уморительно.       Лололошка один быстрым движением достал небольшой складной нож, подарок Шейсса, и начал аккуратно срезать нужные ему кусочки коры и мелкие, изогнутые веточки, пряча в льняную сумку.       Работа поглотила его. Он отключался, когда занимался чем-то руками. Монотонным, спокойным, незамысловатым. Он так однажды в Гласгарфе вместо парочки грядок засеял весь огород пшеницей, после чего под тихое «ой» убирал лишние посевы с отцом.       Мир сужался до фактуры дерева, до скрипа стали по материалу, до поиска идеальной формы завитков. Он не заметил, как время прошло. Не услышал, как Саша, устав, присела рядом с Джоном и что-то шептала ему, пока тот, не отрываясь от книги, доставал из сумки яблоко и разламывал его пополам.       Ло потянулся за особенно красивым, узловатым отростком, намереваясь вырезать его в виде звезды, слишком далеко вытянувшись. Его нога соскользнула, и он инстинктивно вцепился в ствол, грубо ободрав ладонь.       Он ахнул от внезапной боли, и несколько срезанных кусочков коры и веточек выскользнули из-за покачнувшейся сумки и и полетели вниз.       Раздался тихий, но отчётливый звук: «Ой!»       Ло замер, прижавшись к стволу всеми руками и ногами, и заглянул вниз, под дерево.       Там, в тени раскидистых ветвей, на мягкой траве сидел маленький эльф.       Светловолосый, с длинными, забавно дёрнувшимися от неожиданности ушами. В его руках была книга, а на коленях и на раскрытых страницах лежали обломки коры и мелкий сор, упавший с дерева. Тонкие пальцы медленно взяли упавшие деревянные обрубки, осторожно покручивая.       Лололошке тут в моменте на ладонь заполз муравей, из-за которого тот негромко вскрикнул, прихлопывая насекомое. А после этой же ладонью прикрывая рот, со стыдом вновь посмотрев вниз.       Незнакомец поднял карие глаза, полные не столько раздражения, сколько живого любопытства, и уставился на Ло, который висел на дереве, как большой, смущённый кот.       Их взгляды встретились.       Ло, всё ещё цепляясь за дерево, ободранной ладонью, первым нарушил молчание, смущённо пробормотав:       — Э… Привет. Извини. Не заметил, что ты тут.       Эльф медленно отодвинул раскрытую книгу, стараясь случайно не стряхнуть с неё эти деревяшки, и на его лице расцвела осторожная, но открытая улыбка. Он разглядывал Ло, словно какой-то научный экспонат. Такой изучающий взгляд был почти у всех эльфов, но взгляд этих карих глаз, которые приобретали зелёный перелив при заинтересованности, отличался каким-то странным теплом.       В его взгляде не было ни страха, ни брезгливости, ни отстранённости — только интерес. Как при желании не просто изучить и узнать основу исследуемого объекта, а узнать обо всём в мельчайших, даже в самых незначительных подробностях тайны перед собой.       — Ничего страшного, — сказал он, и его голос прозвучал звонко и ясно. — Просто в безоблачную погоду неожиданный дождь из… материалов для творчества? — эльф тихо хихикнул, прикрывая рот ладонью, а второй поднял одну из упавших веточек, внимательно её рассмотрев. — Ты мастерить собрался?       Ло не мог не рассмеяться. Звук смеха, достаточно грубоватого после эльфийских переливов, сорвался с его губ неожиданно искренне.       — Что-то вроде того. Шкатулку. Точнее не мастерить её из этого, а украшения для неё собираю.       Он спустился пониже, спрыгнул с нижней ветки на землю, отряхиваясь. Подошёл ближе, чувствуя, как его ободранную ладонь саднит, но это было ерундой. Сознание почему-то было ясным-ясным, быстро лишённое вечного тумана, притупляющего ощущения и чувства до этого момента. Мир казался ярче, звуки громче, а тишина в голове оглушительней.       — Меня Ло зовут, — протянул мальчик ладонь вперёд, прижимая сбоку сумку. — Лололошка, если полностью. Мы… недавно переехали.       Эльф протянул ладонь в ответ и кивнул, его оливково-карие глаза внимательно изучали лицо нового знакомого.       — Я догадался. По одежде. И по… — он сделал неловкий жест рукой вокруг своего уха, намекая на форму ушей, которые были не такими длинными-острыми и узнаваемыми, как у эльфов. — Я Эграссель. А ты из чьей семьи будешь, плотников? Так умело ножом орудуешь, так тонко вырезаешь.       — Мама в аптечной лавке работает. — пожал плечами мальчик. — А шкатулка для сестры, мы с братом ей на день рождения подарок готовим.       Ло ухмыльнулся, садясь на траву напротив эльфа, скрещивая ноги. Теперь они рассматривали друг друга, а не только его. Тут то эльф и заметил покрасневшую ладонь у нового знакомого.       — Подержи, — Эграссель отдал Ло книгу и достал из маленькой холщовой сумки, лежавшей рядом, небольшой пузырёк и чистый лоскут. За это время мальчик успел стряхнуть все со страниц к себе в сумку, после отдал также открытую книгу. — У мамы всегда с собой антисептик. И меня приучила брать. Жжётся, но помогает.       Ло, слегка удивлённый, протянул руку. Эграссель аккуратно, с сосредоточенным видом знахаря, обработал ему ссадину. Его пальцы были тонкими и ловкими. Осторожными.       — Спасибо. А ты что тут делаешь? Читаешь?       — Изучаю, — поправил Эграссель, снова беря в руки книгу. Он показал раскрытую страницу с подробными гравюрами клеток. — Изучаю базовые главы, перед началом анатомии. Отец хочет, чтобы через пару дней я за это раздел естествознания взялся. А ты… — он снова посмотрел на Ло, и в его взгляде мелькнуло что-то, от чего мальчик вздрогнул — ты, кажется, тот, кто не боится испачкать руки. Таких здесь мало. Эльфы довольно чопорны и брезгливы.       Ло снова рассмеялся, и на этот раз смех был ещё легче.       — Да уж, это про меня. — Лололошка улыбнулся, подмигивая новому приятелю, — А ты, я смотрю, тот, кто сначала изучает, а потом делает выводы.       — Стараюсь, полезное умение — скромно сказал Эграссель, но его глаза весело блеснули. — Папа говорит, что это единственный правильный путь. Хотя… иногда просто хочется залезть на дерево. Чтобы посмотреть сверху.       Они сидели в тени лестной кроны, и между ними висела лёгкая, комфортная пауза. Шум города доносился приглушённо, как отдалённый шелест травы. Где-то на поляне смеялась проснувшаяся Саша.       Мир в этот момент казался удивительно цельным и правильным.       — Эгра! Идём, пора! Вся компания уже собралась! — донёсся с тропинки голос — звонкий, девичий. К ним подбегала девочка-эльфийка с косой на боку, запыхавшаяся. Она увидела Ло и на мгновение замерла, её голубые глаза широко раскрылись. — О. Привет.       — Привет, — кивнул Ло, поднимаясь на ноги, отряхивая ноги от земли.       — Это Лололошка, — быстро сказал Эграссель, тоже вставая. — Он новенький в городе. Собирает кору для шкатулки сестры. Ло, это Шела.       — Рад познакомиться, — Ло кивнул девушке. Он видел, как она быстро оценивает его, и в её взгляде читалась та же любопытная настороженность, что и у многих эльфов.       Да, у Эграсселя подобный изучающий взгляд был приятнее.       — Нам правда пора, — сказала Шела, уже более мягко, потянув друга-эльфа за локоть. — Ребята заждались, без тебя не начнём. — тут она неожиданно кинула взгляд Ло, — Но… ты же тут теперь живёшь? Увидимся ещё, наверное.       — Наверное, — согласился Ло. Он подобрал свои рассыпавшиеся запасы. — Спасибо за помощь, Эграссель.       — Эгра. Можно просто - Эгра. — поправил мальчик, и его улыбка стала ещё солнечнее. — Встретимся — покажу тебе свои рисунки или местные достопримечательности. И… удачи со шкатулкой.       Он помахал на прощание и побежал догонять Шелу, которая уже отбежала от них и звала его с тропинки.       Ло стоял под деревом, сжимая в руках кусочки коры. Ладонь слегка саднила, но это ощущение было приятным, живым. Он посмотрел на удаляющиеся фигуры, потом перевёл взгляд на Джона и Сашу, которые уже шли к нему.       — Уже успел с кем-то подружиться? — спросил Джон, подходя. В его голосе не было братской ревности, только давнее смирение, что его старший найдёт общий язык с любым существом.       — Ну, что-то вроде того, — просто ответил Ло. И почему-то это имя, Эграссель, прокатавшееся в сознании клубочком мёда, отозвалось в нём странным эхом, которое через мгновение исчезло же.       Он повернулся и пошёл с семьёй обратно к стенам города, к их новому дому, неся в руках не только кору для подарка, но и семя чего-то нового, только что упавшее в почву его новой жизни.       На следующее утро счастливая Саша расцеловала братьев в щёки, пританцовывая в новом платье с музыкальной шкатулкой.       На следующее утро Эграссель за завтраком спросил папу, а могут ли быть у людей заострённые уши.       Вечером же оба мальчика — Лололошка и Эграссель, — засыпали в своих постелях и видели одинаковый удивительно-тёплый сон, который состоял из мягких желтых переливов, вырисовывающие незнакомые фигуры и картинны. Сон был пронизан уютом, умиротворением и спокойствием.       Единственная деталь только отличилась: острота ушей у мужского силуэта, протягивающего ладонь, чтобы унести с собой в теплый мир сновидений.