Целостность порядка

Жизнь стала теплей и спокойней. Настолько, что Лололошка иногда среди дня щипал себя незаметно за руку, ведь ловил на мысли: а не снится ли ему всё это? Уж слишком хорошо, слишком правильно складывались дни, словно кто-то заботливый и невидимый наконец-то перестал испытывать его на прочность и просто позволил дышать полной грудью. Будто невидимые сильные руки сняли с его хрупких полуэльфийских плеч покрывало ответственности и забот, окутали в пуховое одеяло нежности и беззаботности, позволив с носом окунуться в сладостное бытие. Совместные прогулки с новыми друзьями из эльфийской академией и Вальдхаром, включая шумные пикники на природе. Благодать домашнего уюта из нового дома, пропитанного искрами веры в светлое завтра. Счастливое лицо матери, удивлённо вскинувшей руками из-за полученного подарка в свой день рождения. Забавное улюлюкание Саши с сыном Шейсса, пока Джон пытается подползти к ребёнку, но тот только завидев полукровку начинал плакать, что вызывало у Ло очередной приступ смеха. Даже сны с течением времени стали изменяться. Вместо тягучего ощущения тяжести и страха — новые смутные картины, словно отражения в беспокойной водной глади, которые запоминались какими-то моментами, яркими ключевыми аспектами, без какой-либо конкретики. Однако при побуждении также быстротечно забывались, даже если при открытые глаз и удавалось что-то вычленить из памяти. Сновидения приобретали больше странных силуэтов и сценариев, которые ранее не наблюдались у Лололошки. Различные смазанные лица, проговаривающие с теплом его имя, словно знающими его не один десяток лет. События теперь там были самые разнообразные, но такие фантастичные, будто происходят не в этой реальности и жизни. Безудержная энергия, что течёт в нём и окутывает полупрозрачной вуалью, лаская и охраняя его существо. Исцеляя. Это заставляло полуэльфа подскакивать среди ночи не от крика ужаса, как то было часто в ранние годы жизни, а от странного щемящего чувства в груди из-за странно-учащённого сердцебиения. Будто он пытается вновь и вновь ухватить за что-то кончиками пальцев, но светлый силуэт, оборачиваясь и смотря на его жалкие потуги, смешливо улыбался, покачивая головой. Светящаяся рука этого существа заботливо толкала его в грудь — а он и падал вниз. Оказываясь на кровати. И все растворялось. В один миг. Пальцы впивались в светлую ткань ночной рубашки с такой силой, что слышались глухой звук натяжения той в попытке не порваться. Странность сценариев, смутность силуэтов, светлая опустошённость при пробуждении вместо отягощённости. Всё складывалось в это единственное слово, которое хоть как-то отражало весь его спектр ощущений. И этим словом была... Недосказанность. Именно она теперь раззадоривала, дразнила, манила за собой, словно мерцающий огонёк в глубине тёмного леса. Хотелось разгадать эти сны, сплести разрозненные обрывки в единую нить, которая приведёт к ответу. Расколоть серую, блёклую скорлупку ореха, а после осторожно, почти благоговейно вынуть сердцевину и наконец-то каждым рецептором насладиться её вкусом — сложным, многогранным, отдающим одновременно горечью и мёдом. Однако чем сильнее он пытался ухватиться за что-то, тем быстрее сны забывались. Как на зло. В насмешку перед ним. Лололошка видел как изменилось и пробуждение Джона: брат вставал так же как и он — задумчивым, погружённым в размышления, а иногда с искрой интереса в глазах. Джон даже начал вести кожаный дневник, что-то записывая туда каждое утро, но Лололошка не лез к брату с излишним любопытством, понимая неосознанно изменения в поведении брата, в отличие от той же Саши. Сестра всё наровилась краешком глаза заглянуть, что такого там пишет брат по утрам спросонья, иногда выхватывая из рук погружённого в мысли Джона его блокнот, радостная отбегая от него. В эти моменты, будто по чьему-то пожеланию появлялся Ло, перехватывая у младшей предмет и отдавая законному хозяину, в глазах которого читалась молчаливая благодарность. Саша в этот момент дула обижено губы, топала ножкой и убегала на кухню к маме. Они не спешили рассказывать друг другу, что сейчас происходит с ними, как это было при самых-самых ранних кошмарах или редких, но чрезмерно ярких счастливых снах. Эти новые обрывки из бессознательного становились чем-то больно личным, что даже пытаясь их рассказывать общими фразами — ощущалось, что это неправильно. Будто предательство по отношению к самому себе. Нужно сохранить. Сберечь. Утаить. Самому докопаться до сути, как ребёнок самостоятельно порывается открыть свой подарок, даже зная, что тот предназначен только для него и никто не заберёт эту драгоценность. Именно поэтому он так и не рассказал Джону тот сон, после которого он проснулся с бешено бьющимся сердцем, пустой головой и поддёрнутыми губами в слабой улыбке. Первое сноведене с более-менее чёткими очертаниями, явно выделяющийся среди всех предыдущих. Однако он же и корил себя за это, что ни рассказал, ни записал нигде его, окрылённым каким-то светлым ощущением, сохранившимся на протяжении всего дня. К следующему утру сон сменился другим, позабывшись, а сколько не пытался полуэльф припомнить тот, то ничего не выходило. Той ночью Ло приснилось цветочное поле. Оно раскинулось под огромным, бездонным тёмно-топазовым небом, усыпанным звёздами — такими яркими и близкими, что, казалось, протяни руку, и сможешь коснуться их мерцающих лучей. Вокруг колыхались цветы — незнакомые, не похожие ни на одни, которые ранее он видел в Глассгарфе или на окраинах Гохледолла. Их лепестки были полупрозрачными, светящимися изнутри мягким, серебристо-голубым светом, и от этого всё поле казалось залитым жидким лунным сиянием. Словно в начале сезона луна разлила здесь свои горькие слёзы, подарив почве и местным растениям эссенцию своего свечения. Ло лежал на спине, раскинув руки в стороны, и смотрел в небо. Где-то в вышине, разрывая бархатную черноту, проносились падающие звёзды — раз, два....три! — оставляя за собой быстро гаснущие серебряные следы. Воздух был тёплым, напоённым сладким, чуть пряным ароматом цветов, и дышалось так легко, так свободно, будто до этого на лице его была маска, который он таскал всю жизнь, даже не замечая, сливаясь с ней воедино. Тут же он был настоящим собой. Самим собой. А потом он понял, что его голова покоится на чьих-то коленях. Ткань под щекой была мягкой, приятной на ощупь — кажется, это был тонкий лён. Тонкие пальцы — длинные, изящные, с прохладными подушечками — неторопливо перебирали его волосы, путаясь в вьющихся прядях, распутывая невидимые узелки, мягко массируя кожу головы. Движения были размеренными, почти медитативными — в них не было ни неловкости, ни напряжения, только спокойная, уверенная нежность, свойственная тем, кто касается друг друга так уже сотни, тысячи раз. Ло не видел лица того, на чьих коленях лежал — не мог повернуть голову, не мог разорвать эту странную, блаженную неподвижность. Да и не хотелось. Просто было хорошо. Правильно. Так, как должно быть. Краем глаза он улавливал очертания фигуры — высокий силуэт, закутанный в какой-то огромный плащ с мощными предплечьями, длинные волосы с боковыми прядями, подвязанными белыми лентами, спадающие на плечи и почти сливающиеся с ночной темнотой. Звёздный свет серебрил их, делая похожими на расплавленный лунный металл. Точных оттенков различить не удавалось, слишком уж было темно вокруг. Иногда незнакомец чуть наклонял голову, и тогда Ло чувствовал на себе взгляд — тёплый, внимательный, изучающий, — но в нём не было ни капли осуждения или насмешки, как бывало у детей-сверстников в детстве при виде полукровки. Только тихая, глубокая привязанность. И ещё — грусть. Едва уловимая, запрятанная глубоко, но всё равно пробивающаяся сквозь спокойствие, как тонкая трещина в фарфоровой скульптуре, показывая всю уязвимость произведения архитектурного мастерства. — Знаешь, — раздался голос. И Ло вздрогнул — не от неожиданности, а от того, как этот голос прозвучал. Мягкий, обволакивающий, с лёгкой хрипотцой, словно его обладатель только что проснулся или, наоборот, давно не спал. В нём слышались переливы, похожие на переливы самой жизни, но более глубокие, более… близкие? Или, наоборот, слишком отдалённые, чтобы принадлежать кому-то из живых, показывая отстранённость этого существа от окружающих? Понять было трудно, но голос звучал знакомо. Невыносимо, до боли знакомо — так, будто Ло слышал его всю жизнь, каждую ночь, каждое утро, но никогда не мог запомнить. Каждый раз, как он слышал его, то замечал всё новые оттенки. — …если со мной когда-нибудь что-то случится, — продолжал незнакомец, и его пальцы дрогнули и замерли на мгновение, запутавшись в особенно непослушной пряди, — из-за моей собственной глупости. Или упёртости. Или просто потому, что так сложатся звёзды на моей карте жизни… Пожалуйста, просто продолжай жить дальше. Ло почувствовал, как внутри что-то сжимается — туго, болезненно, словно кто-то сдавил сердце ледяными тисками с шипами. Вот-вот и они коснутся нежной оболочки трепетно бьющегося органа, пустив алый сок жизни. Он хотел поднять голову, заглянуть в лицо говорящему, но тело не слушалось, прикованное в этой позе невидимыми путами. — Ты просишь о невозможном, — услышал он собственный голос — хриплый, сдавленный, но удивительно твёрдый и взрослый. — Я не могу примириться даже с одной мыслью о твоей смертью. Пауза. Тишина, нарушаемая только шелестом цветов на ветру и далёким, едва слышным звоном и эхом голосов — будто где-то за горизонтом переливались хрустальные колокольчики с текучими разговорами знакомых ему лиц, имён которых он определить не может. Он почему-то точно знал, что это были его знакомые, а также и то, что те идут на эту поляну для общего времяпровождения. Вопреки запланированной встрече — он специально раньше оказался здесь с этим знакомым-незнакомцем. Ухватить моменты уединения и целостности. Это было правильно. — Позволь мне остаться непримиримым, — выдохнул Ло, и слова эти пришли откуда-то из самой глубины, из того места, где не было ни логики, ни разума — только чистая, обнажённая правда. Неконтролируемое движение головы, он уже самостоятельно потирается макушкой о чужие пальцы. — Я никогда не соглашусь на мир, в котором тебя нет. Над головой раздался тихий, едва слышный смешок — не насмешливый, а какой-то… удивлённо-нежный, словно незнакомец не ожидал услышать именно эти слова, но где-то глубоко внутри знал, что услышит именно их. Пальцы снова пришли в движение — теперь особенно бережно, почти благоговейно. Они провели по виску, заправили выбившуюся прядь за ухо — заострённое, полуэльфийское, — и замерли на мгновение, касаясь кончиками горячей кожи за ушной раковиной. Ло почувствовал, как по телу пробежала дрожь — не от холода, а от странного, всепоглощающего ощущения правильности происходящего. — Неукротимый, — произнёс голос, и в нём теперь слышалась улыбка — тёплая, светлая, разгоняющая ночную меланхолию. — Всегда был таким. И всегда будешь. — Но только не для тебя, — слетело с губ также легко, будто это самая простая истинна, с которой они знакомы с рождения, — но с этим я не готов согласиться, даже если этого просишь ты. Незнакомец поднял голову, и Ло почувствовал, как его взгляд устремился в небо. Звёзды в этот миг вспыхнули особенно ярко — будто отвечая на безмолвный призыв, — и засияли переливчатым, почти осязаемым светом. Их лучи, серебряные и голубые, сплетались в вышине в причудливые узоры, складываясь в созвездия, которых Ло никогда не видел на небе Глассгарфа. Однако эти созвездия, помнили его, игриво подмигивая в ответ, когда голубые глаза полуэльфа внимательно рассматривали их. — Тогда просто… будь рядом, — прошептал голос. — Так долго, как сможешь. А я постараюсь не делать глупостей. По крайней мере, слишком больших. Ло хотел ответить, хотел сказать что-то ещё — важное, необходимое, то, что вертелось на кончике языка и никак не могло обрести форму, — но сон уже начал таять. Цветочное поле поблекло, растворяясь в молочно-белом тумане. Звёзды погасли одна за другой, словно свечи на ветру. Тепло коленей под головой истончилось, превращаясь в воспоминание. Последнее, что он почувствовал, — лёгкое, почти невесомое прикосновение незнакомых губ ко своему лбу. И тихий, надрывный, ускользающий шёпот: — До встречи, Лололошка из Глассгарфа. * * * * * — Там мало хвороста осталось в камине. — сказал Джон, сладко подтягиваясь и прикрывая рот ладонью при зевке. Младший брат быстро оценил взглядом обстановку, зайдя на кухню в белых пижамных штанах и рубахе с яркими оранжевыми вышивками, над которыми старательно поработала Саша несколько недель назад в клубе рукодельниц. По краям его рукавов рубашки можно было увидеть небольшие синие пятна, слишком бледных, чтобы заметить их с первого раза — хозяин слишком уж сильно старался скрыть следы своей небрежности, отстирывая их мылом. В последнее время Джон мог ловить учебное вдохновение перед самым сном или сразу после пробуждения. Однако мысль штука скользкая — вот она есть, а вот и её нет, — поэтому чтоб не упустить ничего важного, мальчик стал хранить около кровати помимо дневника ещё и учебную тетрадь. Взгляд карих глаз проскользнул по небольшой, но уютной комнате. Мама сидела за столом, аккуратно зашивая брюки старшего брата, который умудрился на последней прогулке с ним и Вальдом зацепиться за какой-то выступ ботинком и растянуться на главной площади — ничего не сломал, но носом клюнул заснеженную плитку и одна брючина не выдержала напряжения. В тот день он был слишком уж задумчивый, раза с третьего отвечал при обращении к нему на прямую, а если косвенно — так вообще приходилось пересказывать суть вопроса. Младшая сестрёнка сидела около мамы, нервно покусывая кончик пера и недовольно смотря то на учебник, то на тетрадь перед ней. За этот месяц у Саши заметно ухудшились отметки по точным наукам, поэтому мама наказала делать задания перед ней и после самостоятельно проверяла выполнение, чтобы у озорницы не было соблазна обратиться к братьям за помощью, которые явно не смогут устоять и отказать. Ножка под столом нетерпеливо покачивалась, выдавая желание полуэльфийки поскорее сбежать, но под внимательным взором матери она перебарывала желание канючить. Около раковины стоял Лололошка, который завидев Джона метнулся в сторону, чтобы поставить чайник на ещё тёплую печь, а после вернуться к мытью посуды. Старший братец выглядел полусонным, но уже позавтракавшим, судя по остатку яичницы на щеке. Волосы торчали в разные стороны небрежными вихрами, а его белый комплект пижамы украшала похожая голубая вышивка. Джон из интереса спросил, почему Саша решила именно звёзды вышить на их пижамах, на что та только развела руками, сказав что братья ей их напоминают. Словно искорки — такие разные, могут изучать как тёплый, так холодный свет, но такие же яркие и похожие. — Сгоняй во двор за хворостом, симпапусик, а то мне лень переодеваться, чтобы не отморозить свою прекрасную голову. Доброе утро, мама, Саша. Попеременно кивнув двум прекрасным представительницам его семьи, Джон прыгнул за стол, на краю которого находилась уже его тарелка завтрака, прикрытая клетчатым полотенцем, и набор приборов. Видимо семья уже позавтракала, не став дожидаться пробуждения среднего ребёнка. В какой-то степени оно и верно было — стрелки на часах приближались к полудню, а выходных дней в честь приближающегося зимнего солнцестояния было не так уж и много, чтобы совместно провести семейное время. Послышался грохот посуды у раковины. — Джон, я же уже просил тебя не называть меня так, — аж передёрнуло Ло, выровнявшего вымытый нож опять в мыльную воду, — На твой жаргон явно плохо влияет близкое общение с Шелой и Туилин. — Между прочим, мои подруги замечательные! — тут же вскинулась Саша, отрываясь от учебника и гневно сверкая глазами на старшего брата. — И не надо тут на них гнать! — Я не гоню, я просто... — Гонишь-гонишь, — поддакнул Джон, с наслаждением откусывая от тёплой булочки, которую мама незаметно взяла с центрального подноса и пододвинула к его тарелке. — Шеларайсса — одна из самых начитанных эльфиек нашего класса, по знаниям почти со мной сравнялась. А Туилин говорит то, что думает, без всех этих эльфийских реверансов и недомолвок. Знаешь, как это освежает? Это тебе с них пример надо брать и чаще общаться, а не к Вальду убегать, симпапусик. Гентласса, не отрываясь от шитья, мягко улыбнулась. — Лололошка, будь проще. У Саши чудесные подруги. Живые, открытые, с огоньком. Они замечательные. Ло только вздохнул, выуживая нож из воды и начиная тереть его с удвоенным усердием. Что уж тут спорить. Никто его в этой семье, очевидно не любит. Абсурдная мысль проскочила в голове на мгновение, заставив замереть, после чего Лололошка передёрнул плечами и продолжил мыть посуду. Любят, ещё как любят. Просто по своему. И он это знает. Просто словечко раздражает. История с прозвищем и вправду началась с лёгкой руки Шелы и Туилин. Когда их распределили в необходимые классы — Сашу в средний по силе класс, а Джона и Лололошку в группу старше на один год и сильнейшую параллель среди остальных, — то сестра тут же вспомнила о неожиданном предложении от эльфийки-знакомой. Туилин и Шеларайсса неожиданно быстро спелись с Сашей — на первой же встрече клуба рукодельниц младшая полукровка показала им несколько вышивок, которые делала в адаптационный учебный месяц, и те пришли в полный восторг. Остальные участницы тоже подтянулись, расхваливая тонкость движений и крепкость вышивки. Сашу тут же приняли в свои ряды, а поскольку заседания клуба часто затягивались до вечера из-за чрезмерной творческой увлечённости эльфиек под обсуждения школьных предметов или сплетней, как придётся, то братья по очереди сопровождали сестру. Из клуба Сашу тоже зачастую сопровождали братья, дожидаясь окончания занятий у сестры в библиотеке или в школьном дворе, поэтому они волей-неволей попадали под внимательный взор эльфиек. Ло быстро смекнул, как оставлять Джона одного с этой обязанностью: то маме помочь надо, то «я лучше книги Саши в библиотеку сдам, а то она забыла как всегда», то «Вальд просил зайти, помочь с уроками, у них программа слабее». Весь девчачий гомон, всё щебетание о рукоделии, сплетнях школы и расспросы о жизни в человеческом городе — всё это свалилось на Джона. Джон в первые пару раз лишь отмахивался от брата и закатывал глаза, мол «иди-иди уже, без тебя справлюсь с такой сложной ношей», а уже после догадался о хитром плане брата. Однако Ло уже успевал сбегать раньше, чем младший схватит его за руку и остановит, чтобы пережить девчачьи нападки вдвоём. Карие глаза брата вечером недобро погладывали на близнеца, показывая одним только взглядом всю злость и грусть. Однако Джон спустя час уже отходил от каждодневного предательства. По крайней мере так думал Ло. Шеларайсса, как оказалось, вовсе не была той чопорной эльфийкой, какой казалась на первый взгляд. За внешней сдержанностью скрывалась любительница посплетничать и обладательница колкого юмора, совсем не схожего с эльфийским. От отца, работавшего в совете, ей достался жгучий интерес ко всем расам и их особенностям — она изучала диалекты, языки, обычаи, нередко пренебрегая изысками эльфийской речи, за что получала замечания от учителей при устных ответах. Она с гиперболизированным сочувствием опускала взгляд в пол, а через пол часа на перемене удивляла одноклассников новым словцом, выуженным из книг по диалекту огров или сов. Туилин же была прямой, как натянутая струна. Она говорила то, что думала, без укоризны и смущения — и от этого её слова звучали особенно весомо. Именно она, смешав человеческое «симпатяжка» с каким-то совинным словечком от Шелы, выдала однажды «О, вот симпапусики за сестрой явились. За тобой пришли, Саш», глядя на братьев, которые в этот редкий раз явились вдвоём за сестрой. В тот момент близнецы встали в ступор от такого неожиданного приветствия, а Ло от удивления аж зарделся, что вызвало тихое хихикание от сестры, заканчивающей последние стежки на совместной вышивке с эльфийкой на конкурс. Джона же реакция старшего брата так рассмешила, что он стал повсеместно использовать новое прозвище в адрес того, вызывая смех у всех, кроме самого Лололошки. Видимо в отместку за все те вечера, когда Ло сбегал с школы, оставляя брата отбиваться от эльфийских словесных тирад. Ло на самом деле не злился по-настоящему, но лёгкое раздражение испытывал. Сейчас же это чувство смешивалось с обречённостью — он знал, что если Джон вцепился в какую-то идею, то не отстанет, пока она сама ему не надоест. А когда Джону надоест — вопрос философский. — Ладно-ладно, — пробормотал Лололошка, ополаскивая последнюю тарелку. — Соглашусь, что они весёлые. Саша хихикнула, а Ло, не выдержав, улыбнулся. Он поставил последнюю тарелку в шкаф, ополоснул руки и взял чайник, начиная разливать ароматный травяной чай по четырём кружкам — с мятой, мелиссой и капелькой мёда, как любила мама. Гентласса на это лишь довольно улыбнулась и поцеловала подошедшего сына в макушку головы, на что старший из детей мягко отодвинулся под тихий смех из-за нежданной щекотливости данного действия. — Ура! — Саша захлопнула тетрадь и с грохотом отодвинула стул. — Я всё! Мам, я закончила! Можно мне теперь помочь тебе чем-нибудь для подготовки к празднику? Через двое суток уже зимнее солнцестояние, а у нас ничего не готово! Гентласса отложила зашитые брюки, критически осмотрела работу и, удовлетворённо кивнув, перевела взгляд на дочь. — Как раз хотела вас попросить. — эльфийка пододвинула к себе чай, осторожно сделав глоток. В это время Ло выбежал из кухни в зал, а после и в коридор, вспомнив просьбу Джона про хворост. — Нужно сходить в город, на рынок и в некоторые лавки. Купить продуктов и пряностей для праздничного ужина, свечи, может, какие-то сладости... вдруг в гости придут. Я хочу в этот раз устроить настоящий праздник. Наш первый праздник в новом доме. Глаза Саши загорелись. — И я могу помочь выбирать? В кружке есть эльфийка, которая увлекается выпечкой, такая искусница! У неё очень вкусные кексы и красивая посыпка на них была. Хочу такую же на праздничный торт. — начала тараторить Саша, пододвинув тетрадь к маме, которая начала мельком проверять выполненное задание. — А ленты? Я хочу ими подвязать хвойные ветки для венка, который буду плести вечером. Мне Туилин показала как это красиво сделать. Пожалуйстаааа! — А мне нужно пару книг к началу занятий приобрести, — подал голос Джон, закончивший с завтраком и чаем. — В библиотеке, конечно, их достаточно, но хочу делать пометки и иметь возможность всегда в них заглянуть. — Книги — это не к солнцестоянию и праздничному столу, но в качестве подарка к нему можешь выбрать парочку, зайдём центральную лавку... — Гентласса со смехом улыбнулась. — Да, доченька, купим всё из тех украшений, которые тебе приглянуться к торту. За это время Ло, натянув в коридоре зимнюю накидку из плотной тёмно-коричневой шерсти — подарок тёти Нерессы, — с улыбкой выскочил на улицу. Дверь за ним мягко затворилась, отсекая тепло домашнего очага и звуки родных голосов. Морозный воздух обжёг щёки колючей свежестью, заставив сделать глубокий, звенящий вдох, холодя горло и лёгкие. Двор укрывал толстый слой снега — первого по-настоящему сильного снегопада в этом сезоне, что обрушился на Гохледолл минувшей ночью, пока город спал, убаюканный тишиной. Сугробы подступали к самому крыльцу, искрясь под бледным зимним солнцем мириадами крошечных алмазов, а с ветвей старой яблони у забора свисали пушистые белые холмики, готовые рассыпаться от малейшего дуновения непредсказуемого ветра. Мир казался укутанным в безмолвное, сверкающее одеяло — чистый лист, на котором ещё не оставлено ни следа, готовый стать чем угодно под движением опытного мастера. Ло улыбнулся шире, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под рёбрами, трепещет тёплое, почти забытое ощущение — то самое, из раннего детства, когда просыпаешься утром и знаешь: сегодня случится что-то хорошее. Что-то волшебное. Он шагнул в сугроб, и высокие сапоги, натянутые почти до колен, утонули в рыхлой белизне с тихим, уютным хрустом. У сарая, заметённого снегом по самые окна, возвышалась поленница, заботливо сложенная дядей Шейссом ещё до первых заморозков. Ло, мысленно поблагодарив его за предусмотрительность, набрал охапку сухих, пахнущих смолой и морозом веток, прижимая их к груди, словно настоящую драгоценность. Спустя пару минут, раскрасневшийся и уже дрожащий от мороза, он вернулся в дом. Сбросив куртку и обувь у двери, а хворост — у камина в гостиной, Ло заглянул на кухню, всё ещё ощущая на губах вкус морозной свежести. — Сынок, ты тоже собирайся, — сказала Гентласса вошедшему на кухню Ло, дожидаясь пока старший тоже выпьет утреннего чаю, прежде чем начать сборы. — Может тоже себе что-нибудь присмотришь на рынке, а то ты ничего в подарок не просил у меня к празднику. Лололошка заскочил на стул рядом с мамой, пока Саша с Джоном на кухне по очереди убирали за собой посуду, начиная быстрыми глотками выпивать чай. Он уже хотел согласно кивнуть, но остановился, замерев. Взгляд его голубых глаз обратился к Гентрассе, в котором читалась неловкость, какая бывает у ученика, забывшего домашнее задание дома, при упоминании учителем о сдаче работ. — Вообще-то... — он замялся, посмотрев в сторону на сестру, пытающаяся у брата отобрать чашку и помыть самостоятельно, а после вновь на маму. — Я хотел попросить разрешения остаться. Эграссель обещал сегодня зайти к нам в гости. Он говорил, что хочет рассказать что-то интересное, а за эту зиму мы виделись всего пару раз в школе — он всё время занят, отец его загружает учёбой сверх меры. Гентласса на мгновение замерла, а потом её ладони взметнулись вверх и мягко всплеснули, словно крылья испуганной голубки. Эльфийские голубые глаза распахнулись шире, суетливо проскользнув по помещению быстрым взором, будто их хозяйка что-то пыталась вспомнить. — Эграссель? Тот самый, о котором вы столько рассказывали? — задумчиво переспросила она, и уголки её губ дрогнули в улыбке. — Лололошка, милый, ну что же ты раньше-то не сказал! Я бы хоть что-нибудь испекла к приходу гостя! У нас же в доме, совсем ничего нет, чем стоило бы гостя почивать. Ло смущённо потёр затылок, чувствуя, как стыд откуда-то с центра груди распространяется по всему телу, сковывая движения. И правда, как он умудрился. Ладно он забыл то, а что же Джон не напомнил, они в тот день вместе с братом в коридоре Эгру встретили... — Я… я как-то сам только сейчас вспомнил, мам. Мы договорились всего пару дней назад, в школе столкнулись случайно. У нас контрольные были, голова кругом шла, вот и вылетело из головы. Прости, — он виновато улыбнулся, после недовольно зыркнул на брата, который развёл руками в разные стороны, мол: "прости, сам как-то запамятствовал". — Эграссель сказал, что хочет зайти, поговорить, а я и рад — мы с ним уже сто лет нормально не болтали. Он всё за книгами да за отцовскими заданиями пропадает, как зима настала — совсем показывать перестал. — Брат правду говорит, я Эграсселю передавал как-то книгу, которую с Глассгарфа забрал, а он до сих пор не вернул её. — вспомнил Джон, вытирая мокрые руки об край кухонного полотенца и поворачиваясь к столу лицом. — Он как раз обещал занести, как в гости придёт. Гентласса поочерёдно погрозила братьям пальцем, но в этом жесте не было ни капли настоящей строгости — лишь мягкое журение за забывчивость, приправленное всё той же светлой радостью во взгляде. — Ох уж эти мне ваши школьные контрольные, всю память отшибают, — поцокала она языком, покачивая головой из стороны в сторону, но тут же снова улыбнулась. — Ничего страшного, мой хороший. Я что-нибудь придумаю. Куплю на рынке что-то к чаю. Ло хотел было возразить — мол, не стоит так беспокоиться, Эграссель не из привередливых, да и не ради еды он идёт, — но мама уже повернулась к Джону и Саше, и в её глазах горел тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда она могла о ком-то искренне позаботиться без особых обременений. Ло казалось, что дай их маме возможность — она любого страдальца бы приютила, да позаботилась бы о нём. Старший сын в этом от неё не далеко ушёл, на самом-то деле. Тут в моменте её взгляд остановился на детях, стал задумчивым, глубоким. Старший осторожно отставил чашку в сторону, дотронувшись до предплечья мамы. Гентласса неожиданно отмерла, похлопав глазами. — Я так рада, что к вам теперь вновь будут приходить друзья. Зовите их как можно чаще, — сказала она чуть тише, чем это было раньше, и в голосе её проступила едва уловимая, щемящая нотка. — Знаете, после того, как не стало вашего отца, в Глассгарфе всё как-то… изменилось. Родители ваших приятелей перестали отпускать их к нам домой. Вы встречались только в школе или на улице, а наш дом… он словно стал невидимым для чужих глаз. Я уж и отвыкла от мысли, что ваши друзья могут в гости прийти просто так — посидеть, поговорить, выпить чаю. Как это обычно бывает у деток... Она на мгновение замолчала, поглаживая пальцами край кружки, и Ло увидел, как в её взгляде мелькнула тень прошлого. Но она растаяла быстро, как утренний туман под лучами солнца, когда Джон случайно уронил вилку, пытаясь незаметно разложить посуду, не сбив маму с мысли. Гентласса снова улыбнулась — открыто, искренне, по-настоящему. Саша, которая до этого молча наблюдала за разговором, лукаво улыбнулась и подошла к маме, обнимая её с боку — Вот и познакомишься наконец-то с кем-то из наших друзей, мам. — тихо и счастливо проговорила младшая, улыбкой озаряя комнату словно настоящее солнышко. — А то ты нас всё расспрашиваешь-расспрашиваешь о друзьях, а сама только издали и видела их, когда мы гулять убегали. Гентласса тихо рассмеялась, приобняв дочку, и в этом смехе прозвучала нотка смущения — совсем как у юной эльфийки, которую застали врасплох. — Правда твоя, доченька. Простите уж за столь ярое любопытство, слишком уж беспокоюсь о нас, да побольше узнать хочу, как вы к жизни тут привыкаете. — трепетным движением эльфийка пригладила волосы дочки, которые чуть выбились из заплетённых двух колосков. — Только и успеваю, что рукой махнуть вам вслед, когда вы за порог выбегаете. А самой интересно, какие они — ваши новые друзья. Из каких семей, чем живут. Она мечтательно приподняла взгляд к потолку, что-то вспоминая с умиротворённой улыбкой на лице. — Я ведь тоже когда-то молодой была, по Гохледоллу бегала, всех вокруг знала. А теперь вот — родной город, а лица кругом все новые, и я словно гостья на празднике, где все друг друга знают, а я только по приглашению залётному отказалась здесь. Она вздохнула, но тут же встрепенулась, и в глазах её снова зажёгся интерес. — Расскажите мне ещё чего-нибудь про этого Эграсселя. Вы ведь про него чаще всего говорите. Какой он? Джон, издав громкий смешок, облокотился о раковину, прежде чем начать. — Эграссель — светлый эльф, в прямом смысле слова. Волосы как одуванчик, что Саша пару раз ему хотела волосы заплести, но он не давался. У чистокровных эльфов до сих пор сохранились суеверия по поводу неприкосновенности волос, а у него мама вроде бы традиции сильно чтит. — А ещё уши длинно-длинные и вечно торчком, когда он что-то увлечённо рассказывает. — поддакнула Саша, помахав около головы сложенными ладошками, имитируя забавное движение. — Да, а также очень умный. — теперь добавил своё слово Ло, улыбнувшись. — Отец его — один из главных учёных, Тадмавриэль, они дома занимаются по углублённой программе, поэтому в школе не часто появляется, но при этом у него много друзей и всегда уделяет внимание им. — Умный-умный, но не до такой степени, как я. — хмыкнул Джон, подходя к столу и присаживаясь за стул вновь, покачивая ногами. — Мы с ним пару раз спорили о нескольких растениях, приметивших на прогулке, и он приводил такие аргументы по классификации, что я еле отбивался. Однако правда за мной оказалась, как и всегда. — Это да, — подхватила Саша. — Только немножечко занудный. Когда с Джоном спеваются насчёт предметов — жуть просто, лучше оставить их, пока не устанут. Но он не со зла такой упёртый, просто… увлекающийся очень. Несколько раз даже опаздывал на прогулки, потому что всю ночь что-то читал. И добрый. Даже чересчур. — Чересчур добрый? — переспросила Гентласса с улыбкой. — Это как? Саша хмыкнула, переглянувшись с Джоном, и тот понимающе кивнул, явно вспомнив ту же самую картину. Ло же на это чуть заёрничал на стуле от неловкости воспоминания, но тоже улыбнулся. — Вот ты представь, мам: первый наш совместный пикник за городом, ещё осенью. — Саша отошла в сторону, начав резко жестикулировать руками, придавая своей речи ещё большей значимости. — Мы все собрались — мы втроём, Эграссель, Шела, Туилин, Вальдхар — переехавший недавно сюда человеческий мальчик. И надо было костёр развести и место обустроить. Так эти двое — Ло и Эграссель — чуть не поссорились из-за того, кто кому поможет! Один тянется за хворостом — второй перехватывает: «Я схожу, ты устал, я вижу». Второй за пледы берётся — первый бежит: «Давай я расстелю, ты уже за хворостом сбегал». И так целый час! Мы сидели на бревне и смеялись, как они друг перед другом распинались, а Вальдхар в итоге молча встал, в сторонке развёл костёр и Туилин с Джоном передвинули одеяло поближе к нему. Братец с Эгрой только через пол часа заметили, что мы уже пирог за обе щеки уплетаем, пока они пытались обязанности поделить. Ло помнил тот день — по-осеннему яркий, звонкий от смеха, пропитанный запахом прелой листвы и костра. Помнил, как Эграссель, раскрасневшийся от беготни, с прилипшими ко лбу светлыми прядями, настойчиво пытался отобрать у него корзинку с провизией. И как они в итоге несли её вдвоём, держась за ручки с двух сторон, и глупо дулись друг на друга, пока Шела выкрикивала что-то про «двух благородных рыцарей одной несчастной полупустой корзины». Туилин тогда ещё тихо проговорила, лишь бы по дороге они не подтаскивали незаметно провизию, но Ло это едва-едва смог уловить сквозь шум голосов. — Ну вот, — подвела итог Саша, разводя руками. — Они с Ло поэтому так и сдружились, наверное. Оба слишком добрые. Каждый хочет другому угодить, а в итоге получается кутерьма. Гентласса перевела взгляд на старшего сына, и в её голубых глазах промелькнуло что-то очень тёплое, почти материнское умиление. Смешинки заблестели на дне синих озёр. — Доброта — это редкий дар, — произносит Гентласса, и её голос звучит мягко, словно шелест страниц старой книги. — В последнее время её так не хватает в мире, она же не раз выручала нас с вами. Поэтому, прошу вас, мои хорошие, не теряйте этой черты. Ни ты, Лололошка, ни твой друг. Пусть она останется с вами, как самый верный спутник. Она улыбается — той самой улыбкой, от которой в груди разливается щемящее тепло, а потом неожиданно подзывает Ло и Джона к себе движением ладони. Братья переглядываются, но подходят, и в следующее мгновение тонкие, но сильные материнские руки обхватывают их обоих, притягивая к себе вместе с уже прильнувшей Сашей под бок. Трое детей оказываются в кольце её объятий — тёплых, пахнущих сушёными травами и домашним уютом, — и на несколько долгих, бесконечно ценных секунд мир за пределами этой кухни перестаёт существовать. Ло чувствует, как мамина ладонь гладит его по спине — размеренно, успокаивающе, — и что-то тугое, сжатое внутри, незаметно ослабевает. Он прикрывает глаза, вдыхая родной запах, и думает о том, как же ему повезло. Как же невыразимо, немыслимо повезло. — Ничего страшного, мой хороший, — шепчет Гентласса, чуть отстраняясь и заглядывая в глаза старшему сыну. Её пальцы поправляют непослушную прядь на его макушке. — Оставайся дома, дожидайся друга. Но, чур, не бездельничать! Раз уж ты остаёшься — займись уборкой к празднику. Полы протереть, пыль смести, в гостиной прибраться. Идёт? Ло послушно кивает, чувствуя, как благодарность поднимается из глубины груди тёплой волной. — Спасибо, мам. Я всё сделаю. — Вот и славно. — Гентласса отпускает детей, поднимается со стула и, поправив платье, окидывает взглядом кухню. — А мы тогда с Сашей и Джоном отправимся. Нужно успеть до вечера, пока рынок не закрылся. Саша, уже предвкушающая поход за покупками, подпрыгивает на месте и хватает Джона за руку. — Пошли одеваться! — командует она и, не дожидаясь ответа, тащит брата в сторону лестницы. Джон только вздыхает, но не сопротивляется — лишь бросает на Ло многозначительный взгляд, в котором читается: «Ты уж постарайся, чтобы к нашему возвращению дом сиял». Ло в ответ улыбается и кивает. Через полчаса дом наполняется звуками сумбурных сборов: торопливые шаги по лестнице, ойкание Саши, по просьбе которой Джон пытался вплести праздничные ленты в волосы, шуршание тёплой одежды и мамин голос, дающий последние наставления старшему сыну. Ло проводил их до порога, помог улыбающейся Саше застегнуть непослушную застёжку на тёплой накидке, получил от Джона хлопок по плечу и тихое: «Не скучай, симпапусик». На последок принял от мамы невесомый поцелуй в лоб. Дверь закрылась, отсекая морозный скрип снега под ногами и звонкий голос сестры, уже успевшей что-то восторженно затараторить про праздничный торт. В доме стало непривычно тихо. Вроде бы это впервые, когда Лололошка остался в доме абсолютно один с момента переезда. Только мерное тиканье старых настенных часов в гостиной да едва слышный треск угасающих углей в камине нарушали эту вязкую, уютную тишину. Ло постоял пару мгновений в прихожей, прислушиваясь к себе. Странно. Раньше одиночество в четырёх стенах давило — напоминало о долгих днях в Глассгарфе, когда мама уходила на подработки, а они с Джоном сидели вдвоём, прислушиваясь к каждому скрипу половиц, за которыми только спустя месяцы они научились ухаживать после смерти папы. Теперь же тишина казалась… наполненной. Словно дом дышал в унисон с ним, храня тепло недавнего разговора и обещание скорой встречи. Он встряхнул головой, отгоняя неуместную задумчивость, и решительно направился на кухню. Мама велела заняться уборкой к празднику — значит, будет уборка. Ло за время сбора семьи успел переодеться в коричневые домашние штаны, шерстяные носки и утолённую синеватую кофту, поэтому сразу же направился на кухню и закатал рукава, набрал в ведро тёплой воды, добавил пару капель эльфийского мыльного раствора с ароматом лаванды и принялся за дело. Мытьё полов, протирание пыли с полок, перестановка баночек с приправами по росту — руки делали привычную работу, а мысли текли своим чередом, уносясь на три месяца назад. В тот самый первый пикник, с которого всё казалось бы и началось по-настоящему. Будто жизнь до этого находилось в каком-то стазисе, а в тот момент все оковы спали и жизнь начала с каждым днём становиться всё красочней и реальней — с настоящими друзьями, с живыми эмоциями и переливчатым звонким смехом. _Три месяца…_ Всего-то двенадцать недель, а казалось — целая новая жизнь. Жизнь, в которой они с Джоном и Сашей больше не были «теми самыми полукровками». Они стали просто Лолошкой, Джоном и Сашей — друзьями, с которыми делят яблоки на перемене, стараясь поломать на равные части, спорят об ответах в домашнем задании и разыгрывают сценки по вечерам в кругу знакомых ребят. Ло улыбнулся, вспомнив, как Саша впервые ввела в компанию идею «оживить» какую-то старую эльфийскую легенду. Шела тут же ухватилась за неё, Туилин вызвалась рисовать «декорации» углём на старых простынях, а Вальдхар за пару дней вырезал из дерева фигурки героев. Джон, скрепя сердце, взялся за текст — правил реплики, которые ранее набросала Саша с Ло, чтобы звучало «исторически достоверно», а Эграссель старался помогать всем одновременно, контролируя процесс. В итоге они управились за несколько вечеров подготовок. Получилось нелепо, шумно из-за вечно падающих декораций, но так весело, что они потом ещё час катались по траве от смеха после последнего акта. Ло на мгновение замер с тряпкой в руке, глядя в окно на заснеженный двор. Та осень была удивительной. Казалось, сама природа подыгрывала их компании — дарила тёплые деньки для прогулок к ручью, окрашивала листья в самые яркие цвета для гербариев Шелы и Эграсселя, рассыпала по небу звёзды, под которыми они сидели допоздна, обсуждая всё на свете. Потом пришла зима. Встречи стали реже — у каждого появились свои заботы, учёба давила сильнее из-за приближающихся срезовых экзаменов, а короткий световой день располагал больше к домашнему уюту, чем к долгим посиделкам на улице. Но они всё равно находили способы видеться. Пересекались в школьных коридорах, обменивались записками через Туилин, которая, казалось, знала расписание каждого, и иногда собирались у Вальдхара — в мастерской его отца можно было поместить ораву воинов, так ещё бы и место осталось. У Вальда было хорошо. Его отец-плотник, дядюшка Торвальд, как его про себя называл Ло, оказался молчаливым, но добродушным человеком с огромными, пахнущими смолой и хвоей руками. Он никогда не прогонял их, только просил не шуметь слишком громко, когда работал над заказами. В его мастерской, заваленной стружкой и опилками, пахло сосной, кедром и чем-то ещё, неуловимо тёплым. Там, в углу, отгороженном деревянной ширмой, которая обычно отделяла готовые изделия от рабочей зоны, чтобы не пачкать, они с Вальдхаром и обустроили своё «творческое место». Лололошка, уже добравшийся до гостиной, машинально протёр рукой небольшую деревянную фигурку на подоконнике — птичку с расправленными крыльями, вырезанную из светлого клёна. Это была одна из их первых совместных работ с Вальдом. Парень учил его чувствовать нажим ножа — не просто резать по намеченным линиям, а следовать за волокнами, за естественным изгибом ветки. Опыт работы с деревом у Ло то присутствовал, в отличие от многих его сверстников, однако чуткости не хватало. Вальдхар ближе познакомил новоиспечённого друга-полуэльфа со своим отцом, после чего они начали мастерить втроём: Торвальд работал над заказами, а дети над своими незамысловатыми изделиями, иногда прося наставления у старшего. Так рождались фигурки. Неуклюжие, немного угловатые, но живые. Каждая — с характером. Вальдхар подмечал, что у того получаются работы каждый раз разные, в зависимости от того, кому они изначально предназначались. Ло откладывал те, что получались особенно удачно, в отдельный ящичек. Сначала просто так, а потом с мыслью о грядущем празднике. Для мамы он вырезал из вишнёвого дерева анемон — тот самый цветок, который она так любила в детстве и осенью они дарили с дядей Шессом. Сезон прошёл, цветы завяли, но этот бы радовал взор в любую погоду. Лепестки получились не идеально ровными по краям, но в них чувствовалось старание, что отражалось в нежности отшлифованных деталей, а сердцевину Ло покрыл тонким слоем лака с золотистой пыльцой, купленной на рынке у травницы. Он также не забыл и про своих младших, смастерив тоже за этот период небольшие изделия. Для Саши — маленькую танцующую фигурку эльфийки в развевающемся платье, над тонкостью которой попросил помочь поработать Торвальда. Для Джона — большой зубчатый меч, прототип которого был подготовлен для одной из сценок, а Ло заметил заинтересованный взгляд близнеца к реквизиту. Для эльфиек Ло сточил небольшие деревянные шпильки для волос. Крепкие, сделанные из остатков редкого дерева, которые выпросил полуэльф у папы Вальдхара. Самому же человеческому другу Ло собирался подарить сборы травянистого чая, которые были собраны под чутким руководством Гентлассы, зная что Вальд после переезда довольно часто болел вместе с мамой. А для Эграсселя… Ло замер, опершись руками о столешницу, которую натирал влажной тряпкой. Для Эграсселя они с Вальдхаром сделали маску. Тонкую, лёгкую, но крепкую, из тёмного дуба. С двумя линиями от глаз ко лбу. Идея родилась случайно. Осенью, когда они готовили третью сценку, теперь уже про лесных духов-хранителей природной силы, Ло наскоро вырезал из коры прототип маски для одного из персонажей. Эграссель тогда долго вертел её в руках, рассматривал, осторожно водил пальцами по контуру, а потом сказал задумчиво: «Знак принадлежности к ордену знаний, которым обладал каждый его участник... Так удивительно. Они дают чувствовать принадлежность к чему-то большему». Он, конечно, говорил о сценическом образе, к которому эльф морально готовился, но Ло почему-то отчётливо запомнил эту случайно брошенную фразу и тот день. Доработанная маска лежала сейчас на дне его сундука с вещами, завёрнутая в мягкую ткань. Ло искренне надеялся, что его подарок понравится эльфу. Лололошка тряхнул головой, возвращаясь к реальности. За окном уже вовсю светило бледное зимнее солнце, заливая помещение холодным, но ярким светом. Снег искрился так, что слепило глаза. Он протёр последнюю полку, с удовлетворением оглядел чистую, посвежевшее помещение помещение и перешёл к самой грязной работе, которую всегда оставлял на последок, вымывая ладони после неё минут так десять точно. Его поджидал камин — нужно было выгрести золу и подложить новых дров, чтобы к приходу гостя в доме было тепло. Руки работали, а мысли снова унеслись в далёкие дали. Он думал о том, как странно-спокойно и одновременно волнительно, что первым из всех их новых друзей в их дом придёт именно Эграссель. Будто так и было задуманно самой судьбой. Первый эльф-сверстник, с которым он заговорил в этом городе после переезда. Первый, кто посмотрел на него как на того, с кем может быть интересно, а не как на прокажённого из-за семейной драмы или местную диковинку. В противоречие с ощущением тотального умиротворения, которое сопровождалось его общение с эльфом, Ло вспомнил, как нервничал перед первым походом к Вальдхару. Однако смущение и неловкость вскоре спали на нет, как и у Джона с Сашей, когда полукровки заметили, что сильнее них волнуются сами хозяева дома. Мама Вальда суетилась, переставляя чашки, пытаясь то укрыть их одеялом, то открыть окно, чтобы не было душно, а мастер Торвальд травил истории из жизни, пропуская несколько бранных слов, за что получал полотенцем по спине от жены. Однако нервный трепет всё-равно присутствовал. С эльфом такого не было. Шела что-то говорила, про неподдающееся какому-либо объяснению влияние Эграсселя во время общения, наверное это она и имела ввиду... Лололошка домыл пол в гостиной, разложил на каминной полке несколько еловых веток, которые ещё вчера притащил с прогулки, и зажёг пару свечей — для уюта. Отошёл к окну, выходящему на улицу, и посмотрел на заметённую снегом дорогу. Время тянулось медленно, словно густой мёд. Либо это просто он быстро слишком со всем закончил из-за ожидания встречи. Ло ещё раз прошёлся по комнатам, поправил плед на кресле, проверил, не остыла ли печь или же стоит подкинуть дров, чтобы поставить воду греться. Наконец, когда он уже начал нервно постукивать пальцами по столу, раздался стук. Три коротких, чётких удара. Не громких, но уверенных. От неожиданности сердце подпрыгнуло к горлу. Ло одёрнул кофту, края которой подвернулись из-за несуразной позы хозяина, который сидел на кресле в ожидании гостя, и быстрым шагом направился к двери. Замок щёлкнул, впуская в дом морозный воздух и… — Эграссель! — выдохнул Лололошка, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. На пороге, закутанный в тёплую ткань под самый покрасневший нос, стоял светловолосый эльф. Его светлые щёки, потерявшие смуглость при уменьшении количества солнца, раскраснелись от мороза, кончики длинных ушей забавно подрагивали, а в оливково-карих глазах плясали смешинки, которые слишком уж сильно походили на падающие снежинки. Весь его вид показывал демонстративную неловкость, выражающихся в нервно перебирающих лямку сумки пальцах в перчатках, а также небольших перекатываниях корпуса с носочков ступней на пятки. С кончика красного эльфийского носа свисала крошечная прозрачная капля, причину появления которой не предоставлялось сложной в догадках. — Добрый день, Лололошка, — произнёс Эграссель, и его голос прозвучал одновременно и хрипло, и очень тепло. — Прости, что так долго. Засмотрелся на снегирей на яблони у ваших ворот. Они такие забавные — нахохлились, как пушистые шарики, и чистят пёрышки друг другу. Я сделал пару набросков, пока они не улетели, помню Саша любила мои рисунки животных рассматривать. Он смущённо улыбнулся, вновь поправляя сумку на плече. — Надеюсь, я не слишком опоздал? — Нет, что ты! — Лололошка отступил в сторону, пропуская гостя в тепло дома. — Заходи скорее, ты совсем замёрз. Уши красные, как огонь в печи. Быстрей-быстрей. Эграссель тихо рассмеялся, переступая порог, и его смех разлился по прихожей мягким перезвоном. Он шагнул через порог, и Ло тут же закрыл за ним дверь, отсекая морозное дыхание улицы, которое случайно могло потушить огонь в камине. В прихожей сразу стало темнее, но уютнее — свет масляной лампадки, висевшей у входа, мягко очертил фигуру эльфа, закутанного в плотную тёмно-синюю накидку с серебристой вышивкой по краям. — Позволь, я помогу, — Ло протянул руки, и Эграссель, чуть помедлив, кивнул, начиная расстёгивать замысловатые застёжки у горла. Пальцы у него замёрзли и слушались плохо, поэтому полуэльф, недолго думая, мягко отвёл их в сторону и сам ловко справился с непослушной застёжкой. Эграссель смущённо улыбнулся, и кончики его ушей, выглядывавшие из-под светлых прядей, едва заметно дернулись. — Спасибо. Вечно эти застёжки… Мама говорит, что они красивые, но я каждый раз клянусь, что в следующем сезоне попрошу самую простую накидку безо всяких украшений. — Моя мама тоже старается выбирать нам всё самое модное, — усмехнулся Ло, принимая тяжёлую от снега накидку и встряхивая её над порогом, прежде чем повесить на крючок у двери. — Но мы с Джоном всё равно носим то, что она выбирает. Спорить — себе дороже. А Саша и рада всё пестрое и необычное надевать. Эграссель понимающе кивнул, стряхивая со светлых волос последние снежинки. Его светлые пряди рассыпались по плечам, явно отросшие за эти несколько месяцев, и в тусклом свете прихожей они казались почти жидким золотом. Ло на мгновение замер, засмотревшись, что отросшие передние боковые пряди друга теперь подвязывались зелёными лентами, а после встрепенулся и махнул рукой в сторону гостиной. — Проходи в гостиную, — сказал он, разворачиваясь и проходя внутрь комнаты. — Там теплее. Я как раз камин растопил. Чайник сейчас поставлю греется. Мы одни пока будем, мама с братом и сестрой на рынке. — Я помню, ты говорил, что вы собирались на выходых выйти, — Эграссель разулся, аккуратно поставив невысокие сапожки у стены, и прошёл следом за Ло в гостиную. Его взгляд скользнул по прибранной комнате, по еловым веткам на каминной полке, по зажжённым свечам, и на губах появилась тёплая улыбка. — У вас очень уютно. Я почему-то так и представлял. Ло, уже скрывшийся на кухне, крикнул оттуда: — Спасибо! Это всё мама и Саша. Они у нас главные по уюту. А мы с Джоном — по дровам и ремонту. Эграссель кивнул и направился следом, но приобнял одной рукой предплечье второй, ощущая неловкость от такого радушного приёма и суетливости друга, одновременно окидывая взглядом небольшое, но уютное пространство. Его глаза скользнули по стопке книг на низком столике, по пледу, небрежно перекинутому через спинку кресла, по еловым веткам на каминной полке и двум свечам, чьи огоньки мягко подрагивали от недавнего сквозняка, возникшего из-за открывшейся двери. — У вас очень… тепло, — тихо произнёс он, и в его голосе прозвучала мягкая нотка одобрения, как возникает в моментах, когда понимаешь, что тебе что-то понравилось. — Не просто от камина, а во всём помещении. Дом дышит как-то по-особенному. У нас дома тоже так бывает, когда родители решают провести семейный день и чем-то заняться совместно. В последнее время это редкость, папа, к сожалению, сильно занят по работе. Ло, не зная, что на это ответить, просто пожал плечами и улыбнулся. Он знал, что Эграсселю в последнее время недостаёт общения с отцом — тот при коротких встречах в коридорах пару раз обранивал, что самообучение усложнилось, но Тадмавриель всё чаще и чаще стал задерживаться на работе, объясняя это каким-то научным прорывом. Эльф на это не жаловался, однако признался раз, что хотел бы вернуть то тепло семейных выходных, когда будничные дела отходили на второй план и оставалось только тепло семейного уюта. — Садись, — Ло кивнул на кресло у камина, взглядом приглашая гостя присесть. — Я сейчас чай сделаю и принесу. Ты голоден? Могу притащить что-нибудь, что найду. — Чай — это замечательно, — отозвался Эграссель, опускаясь в кресло. Его длинные пальцы тут же потянулись к огню, ловя исходящее тепло, разогревая его между своими ладонями. — А от еды, наверное, откажусь. Мама за завтраком накормила меня так, что я чуть и не разморился за столом, доделывая задания перед походом к тебе. Ло хмыкнул, вспомнив привычку своей мамы накладывать добавку, даже если ты уверяешь, что сыт по горло, и направился на кухню. Быстро подогрел воду, заварил чай в небольшом глиняном чайнике — мята, мелисса, немного чабреца, цельная трубочка корицы, которую любила добавлять Гентласса, когда хотела добавить пряности и душистости напитку. Расставил на подносе две кружки, сахарницу и тарелку с сухим печеньем, оставшимся с буднего выхода Саши в пекарню. Когда он вернулся в гостиную, Эграссель уже не сидел в кресле — он скинул сумку на плед, а сам стоял у каминной полки, разглядывая еловые ветки и фигурку птички, на которую Лололошка тоже совсем недавно засматривался. — Это Вальдхара работа? — спросил эльф, не оборачиваясь, но явно услышав шаги. Он не трогал фигурку пальцами, но в глазах так и читалось желание прикоснуться. — Моя, — признался Ло, ставя поднос на столик. — Под его чутким руководством. Одна из первых работ. Крыло слегка кривовато вышло. Эграссель не выдержал и взял птичку в руки, повертел, рассматривая со всех сторон, и на его губах появилась мягкая улыбка. — Не кривовато, а живо, — поправил он. — Как будто она сейчас встрепенётся и упорхнёт в окно. Ты хорошо чувствуешь материал, Ло. Вальдхар мне по секрету говорил, что у тебя талант, да сам признаваться тебе в этом не хочет. Лололошка почувствовал, как щёки теплеют, заливая шею алым цветом. Он кашлянул, буркнув что-то вроде благодарности, надеясь, что в его бормотании что-то было понятно, поспешно разлил чай по кружкам и сел в соседний от кресла диван, поджав под себя ноги. — Рассказывай, — сказал он, демонстративно помахав ладошкой в себе, а после обхватывая горячую кружку ладонями. — Как ты? Мы с тобой толком не виделись с тех пор, как снег выпал. Всё учёба? Эграссель вздохнул, возвращаясь в кресло и беря свою кружку. Он сделал глоток, прикрыл глаза на мгновение, наслаждаясь теплом и вкусом, а потом посмотрел на Ло — и во взгляде его промелькнула тень усталости, которую он обычно прятал за вежливой улыбкой или учтивыми распросами. — Учёба, — подтвердил он. — Папа считает, что я уже должен начинать готовиться к вступительным экзаменам в Академию. Представляешь? Мне двенадцать, а он уже расписал план на ближайшие пять лет. Какие предметы углубить, какие научные труды проштудировать, к каким профессорам попасть на предварительные консультации… Я иногда просыпаюсь утром, смотрю на этот список на столе, и мне кажется, что я уже опоздал. Тогда куда опоздал? Опознал в понимании чего-то? Невовремя спохватился? Нужно ускориться? Мне нравиться то, что я изучаю. Я понимаю отца в его интересах, но это так давит... Ло слушал, не перебивая, и чувствовал, как внутри поднимается волна сочувствия — тёплая, почти осязаемая. Он знал это чувство. Не такое острое, как у Эграсселя, но знакомое. Чувство, когда от тебя ждут слишком многого, а ты ещё даже не понял, чего хочешь сам. Откуда-то из глубины вырвался внутренний критик:

Ждут, даже если это слишком многое для тебя одного, но ты не можешь уже всё бросить на пол пути.

Ты обязан закончить начатое.

— И ты хочешь этого? — спросил он тихо, затыкая голос подсознания. — Стать учёным, как твой отец? Пойти в Академию, посвятить всю жизнь науке? Эграссель опустил взгляд в кружку, словно ища ответ на дне, среди плавающих лепестков. — Я не знаю, — признался он тихо, будто боялся, что их подслушивают. — То есть… я люблю науку. Правда люблю. Мне нравится изучать, как устроен мир, разбираться в классификациях, искать закономерности. Когда я читаю отцовские книги, я чувствую, как внутри загорается интерес — настоящий, живой. Я хочу знать больше, чем там написано. Даже хочу знать больше, чем сам папа. Но… посветить этому всю жизнь и ничему большему... Я правда не знаю. Тяжёлый вздох упал как камень в глухой колодец, разрезав тишину в помещении. Потрескивающие брёвна в камине заворожили эльфа, отражаясь пламенем в его ореховых глазах. Улыбка проскользнула на задумчивом лице, но в ней было столько усталости, что сделали эльфёнка визуально на несколько лет так точно старше. — Иногда мне кажется, что я занимаюсь этим не потому, что хочу, а потому, что так надо. Потому что Тадмавриэль — известный учёный, и его сын просто не может стать кем-то другим. А я хотел бы быть чем-то большем, чем будущей страницей в истории Архея с подписью, что я был сыном великого учёного и продолжил его праведное дело. Я... хотел бы жить. Он замолчал, и в тишине было слышно только потрескивание дров в камине и далёкий, едва различимый свист ветра за окном. — Мама говорит, — продолжил Эграссель, отпив чаю и приняв более удобное положение, скрестив ноги на кресле, — что я должен сам понять, чего хочу на самом деле. Она никогда не давит, в отличие от папы. Просто… слушает. И иногда, когда я совсем запутываюсь, она гладит меня по голове и говорит: «Всему своё время, лучик. Ты успеешь». А я смотрю на неё и думаю: «А что, если не успею? Что, если время уже ушло, а я и не заметил?» Но не говорю. Боюсь. Лололошка молчал несколько мгновений, переваривая услышанное. Потом поставил кружку на столик, аккуратно переместился на своём диване, пристав на колени и быстрым движением усевшись на подлокотник так, чтобы стать ближе к другу на соседнем предмете мебели, свесив ноги с него. Полуэльф наклонился вперёд, аккуратно ладонью коснулся коричневых штанов друга в области колена, а когда тот понял свой взор, то заглянул Эграсселю в глаза — прямо, открыто, без тени насмешки или неловкости. — Знаешь, — начал он, тщательно подбирая слова, — моя мама тоже так говорит. «Всему своё время». И ещё она говорит, что важно не то, кем ты станешь, а то, каким ты будешь на протяжении этого пути. Я, честно говоря, не до конца это понимаю, но… мне кажется, ты уже хороший. Такой, какой есть. И если тебе нравится наука — это здорово. А если когда-нибудь перестанет нравиться — ты найдёшь что-то другое. Не потому-что это кому-то нужно, а потому-что сам так захочешь. В оливково-карих глазах мелькнуло что-то — странная смесь быстро сменяющихся эмоций: удивление, благодарность, облегчение. Он слабо улыбнулся, и на этот раз улыбка была не вежливой, а настоящей, чуть растерянной. — Спасибо, — прошептал он. — Ты… ты удивительный, Лололошка. Иногда говоришь такие простые вещи, а от них почему-то становится легче. Ло смущённо отодвинулся, бросив колено друга, на которое опирался до этого, и потёр затылок, отведя взгляд в сторону. Что же он вечно краснеет, когда его хвалят. Что с семьёй так, что с друзьями... — Да ладно тебе, — пробормотал он, чувствуя разрывающее смятение. — Я просто… ну, сказал, что думаю. Без всяких там умных слов. Эграссель тихо рассмеялся — тем самым смехом, от которого у Ло внутри всегда что-то переворачивалось, — и вдруг хлопнул себя по лбу, да так звонко, что Ло вздрогнул. — Ой, я же совсем забыл! — воскликнул эльф, подскакивая в кресле, подтягиваясь к своей сумке, которая упала на пол в какой-то непонятный момент. — Я же пришёл не просто так, а с новостью! Вернее, даже с двумя. Но сначала — первая. Он порылся в своей сумке, извлёк оттуда тонкую книгу в потёртом переплёте и, найдя нужную страницу, торжествующе ткнул пальцем в текст, через пропасть между диваном и креслом показывая что-то. — Смотри! Я недавно читал вот это — «Трактат о происхождении древнелюдских афоризмов». Очень увлекательно, между прочим. Там были сноски небольшие, что одни и те же афоризмы приобретали различные оттенки в зависимости от территории употребления в речи. Там были и расшифровки названий некоторых поселений, так, например, Глассгарф — ваш родной город — на древнелюдском языке означает «Голубой шарф». Ло удивлённо захлопал ресницами. — Голубой… шарф? Серьёзно? — Абсолютно! — Эграссель просиял. — Представляешь? Город, где вы прожили столько лет, назван в честь предмета одежды! У всех какие-то серьёзные названия: бравый воин, великий целитель, надежда в спасение... А у вас голубой шарф! Я, когда прочитал, чуть со стула не упал от смеха. Потом, правда, задумался… Может, у этого названия есть какая-то красивая легенда? Например, что когда-то давным-давно небесный ткач обронил свой шарф, и на том месте возникла река, рядом с которой отстроили город? Или что первый поселенец носил голубой шарф, который спас его от лютой стужи? Ничего в своей библиотеке я найти так и не смог. Ло не выдержал и расхохотался — громко, искренне, запрокинув голову. — Небесный ткач! — выдавил он сквозь смех, кулаком стирая выступившие слёзы. — Эгра, ну у тебя и фантазия! Я прожил в Глассгарфе всю жизнь и ни разу не слышал никаких легенд о происхождении названия. Скорее всего, это была фамилия одного из основателей, а почему у него такая была, нам и подавно и неизвестно. Или что-то в этом роде. — Ску-у-учно, — протянул Эграссель, после чего недовольно фыркнул, но глаза его смеялись. — А моя легенда про ткача мне нравится го-о-ораздо больше. Может, я сам её доработаю, запишу и буду рассказывать всем, что так гласит древнее предание. — Только не забудь указать, что автор предания — Эграссель, сын великого учёного отца Тадмавриэля, прославившегося на весь Архей — поддел Ло. — Непременно, — кивнул эльф, сдерживая надрывный смех, который грозил перетечь в неугомонный хохот. Они ещё немного посмеялись, и в гостиной стало ещё теплее — не от камина, а от этой лёгкости, от возможности говорить глупости и не бояться показаться смешным. А потом Эграссель вдруг посерьёзнел и снова полез в сумку. — А вторая новость… — начал он, и его уши едва заметно порозовели на кончиках, начав поддёргиваться. — В общем, я подумал, что мы с тобой вряд ли увидимся в сам Канун солнцестояния. Это вообще семейный праздник, у вас своё торжество будет, а у нас тоже. А подарками принято обмениваться именно в этот день. Ну, либо после него. Но… я решил, что правила можно немного нарушить. Если ты не против. Он вытащил из сумки небольшой свёрток, перевязанный простой бечёвкой, и протянул его Ло. — Это тебе. И ещё кое-что для Саши и Джона, но это я потом отдам, когда они вернутся. А это — лично. Ло замер, глядя на коричневый свёрток в своих руках. Сердце забилось быстрее — глупо, по-детски, но он ничего не мог с собой поделать. — Эгра, я… — он осёкся, чувствуя, как слова застревают в горле. — Я тоже приготовил тебе подарок. Сейчас! Он резко вскочил с дивана, едва не опрокинув кружку, чудом сохранившее равновесие на подлокотнике, и бросился наверх, в свою комнату. Перепрыгивая через ступеньку, добежал до сундука, откинул крышку и бережно извлёк маску, завёрнутую в мягкую ткань. Прижал её к груди, перевёл дыхание и спустился обратно — уже медленнее, стараясь не выдать волнения. Эграссель ждал его, стоя у камина. Видимо тоже не мог из-за трепета усидеть на месте. Уши так забавно дёргались в пламенных бликах от камина. В свете огня его волосы казались разкалёными реками золота, а глаза мерцали загадочно и тепло. Гипнотически. — Вот, — выдохнул Ло, протягивая ему свёрток. — Это мы с Вальдхаром сделали. Ну, в основном я, но он помогал с деталями. И он вроде для тебя другой подарок подготовил, но просил тебе не говорить про него. Ой, чего же то я... — полуэльф не выдержал, дернув призывно рукой, принуждая эльфа в эту же секунду перенять предмет. — Надеюсь, тебе понравится. Эграссель осторожно развернул ткань, и его дыхание прервалось. Маска лежала на его ладонях — тёмное дубовое дерево, гладко отшлифованное, с двумя тонкими линиями, уходящими от глаз к вискам. Простая, но в этой простоте чувствовалась какая-то глубокая, почти завораживающая завершённость. Самое простое — гениальное. — Ло… — прошептал он, проводя пальцами по глади дерева. — Это… невероятно. Я даже не знаю, что сказать. — Ты как-то говорил, в одном из выступлений, что парные вещи связывают, — тихо сказал Ло, не глядя на него. — Я запомнил. И подумал… что было бы здорово иметь какую-то подобную вещь со своим другом... Свою я пока доделываю, показывать не буду раньше времени. Эграссель поднял на него взгляд, в которых плясали забавные смешинки с тёплыми искорками. Он бережно приложил маску к лицу, заглянул через прорези на Ло, и губы его дрогнули в улыбке, смеясь. — Спасибо, — сказал он. — Это лучший подарок, который мне когда-либо дарили. Ло смущённо хмыкнул, отводя взгляд, и принялся разворачивать свой свёрток, который он перенял, чтобы Эграсселю было легче разворачивать свой. Бечёвка поддалась легко, бумага скользнула в сторону, и на его ладонях оказался шарф. Мягкий, невероятно тёплый на ощупь, связанный из толстых голубых ниток — того самого оттенка, какой бывает у зимнего неба перед закатом, — чередуясь при этом с черными квадратами, по оттенку такой глубины, какой бывает ночное небо. — Голубой шарф, — выдохнул Ло, и его губы сами растянулись в улыбке. — Ты… ты серьёзно? Только из-за названия моего города? — Я же говорил, что меня осенило! — Эграссель рассмеялся, убрав маску от лица, тут же посерьёзнев. — Я сам вязал. Мама научила, когда у меня были свободные вечера от учёбы из-за задержки папы на работе. Правда, несколько раз распускал и начинал заново — всё время получалось криво. Но этот, кажется, вышел почти ровным. Мозолистые пальцы Лололошки потёрли ткань, ощущая безумную мягкость вязи. По рисунку чередующиеся квадратики были идеальных размеров. Эграсселю стоило на глаз всё отменять, раз он так точно всё вымерил... — Я подумал… — начал Эграссель вновь, увидев как его друг неожиданно притих. — Глассгарф — это часть тебя. Часть твоей истории. И пусть ты теперь живёшь здесь, в Гохледолле, но прошлое никуда не делось. Оно с тобой. И я хотел, чтобы у тебя было что-то, что напоминает о нём, кто ты и откуда… но при этом было практичным — пусть согревает в настоящем. Ло прижал шарф к лицу, вдыхая запах шерсти и чего-то едва уловимого — кажется, лаванды, которой пропах весь дом Эграсселя. Эльф часто говорил, что мама любит капать эфирные масла при стирке, чтобы вещи дольше распространяли приятный аромат свежести. В груди разлилось такое тёплое, такое щемящее чувство, заставившее уголки глаз пощипывать, что он испугался — вдруг не выдержит и расплачется прямо здесь, перед гостем. — Спасибо, — прошептал он быстро, не поднимая глаз, на пробу начав обвязывать новым предметом гардероба свою шею. — Правда. Я… я буду носить его каждый день. — Только не забудь стирать иногда, — с улыбкой заметил Эграссель, и напряжение, повисшее в воздухе, растаяло, как тонкий лёд под солнечным лучом. Они снова рассмеялись и сели обратно теперь вдвоём на диван, прихлёбывая уже остывший чай. Разговор потёк плавно, перескакивая с темы на тему: Ло рассказывал о жизни в Глассгарфе — о пшеничных полях, о местной человеческой школе, как мама пекла удивительные пироги с лестных ягод, о том, как они с Джоном лазили по деревьям и собирали плоды в заброшенных садах. Эграссель слушал, подтянув к себе колени, не отводя от полуэльфа внимательного взгляда. Он задавал бесконечные вопросы: какие там зимы? Правда, что животные крупнее, чем на эльфийских землях? А какие сказки рассказывают на ночь? Лололошке, который обычно не отличался многословностью, хотелось продолжать этот диалог небольшую вечность. — Мама часто читала нам в детстве сказки, — ответил Ло, подтянув печенье с подноса и откусив так, что крошки посыпались на диван. Мама наругает, но это будет значительно позже. — Про героев, которые спасали миры, про драконов, про древние проклятия. Потом сказки закончились, мама начала вспоминать эльфийские предания. Они у вас более волшебные: Саша всегда слушала с открытым ртом. — Шела говорила, что Саша до сих пор также реагирует, когда ей рассказывают в клубе рукодельниц что-то об эльфийских традициях, — тихо сказал Эграссель, прикрывая ладонью широкую улыбку. Неожиданная тишина на удивление не застала их врасплох. В ней было что-то очень правильное. Привычное. Ло смотрел на огонь в камине, на танцующие языки пламени, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё полгода назад он и представить не мог, что будет сидеть вот так, в новом доме, в эльфийском городе, и разговаривать с эльфом, который станет ему близким другом, понимающим с полуслова. Это было настоящим чудом, в которое он бы никогда не поверил, не произойдя оно с ним. Входная дверь резко хлопнула, вырвав Лололошку из размышлений, а в прихожую ворвались звуки — звонкий голос Саши, восторженный оклик Джона и мягкий смех Гентлассы. Спустя пару минут в гостиной тоже стало шумно и тесно — но в самом лучшем смысле. — Мы вернулись! — прокричала Саша, и её шаги застучали по коридору. Послышался оклик мамы. — Ло, ты где? Смотри, какую красивую ленту я купила для венка! И наш братец уломал маму на три книги и новые принадлежности для черчения, представляешь? Теперь точно до весны из дома не выйдет! Он ещё четвертую хотел книгу, но уступил какой-то эльфийской девочке с серыми волосами, у неё ещё взгляд зелёных глаз такой был, ух! Точно прибила бы братца, если бы не уступил ей... Она влетела в гостиную, раскрасневшаяся от мороза, с ворохом покупок в руках в плетённых сумках, и замерла, увидев Эграсселя. Сумки тут же тяжёлым грузом упали на пол. Её руки трепетно взметнулись, а ладони в варежках прижались к щекам — она зашла в уличной одежде, только скинув обувь, проигнорировав из-за чрезмерной радости просьбу мамы снять верхние вещи. — Ой! — выдохнула она и тут же расплылась в улыбке. — Эгра! Ты уже здесь! Как здорово! — Добрый день, Саша, — эльф поднялся с кресла и вежливо поклонился, но в его глазах плясали смешинки. — Рад тебя видеть. Я тут принёс кое-что для тебя и Джона. Если позволите, конечно. — Эграссель, ну подожди ты, дай им отдышаться с дороги, — усмехнулся Ло, тоже вставая вслед за другом и в шутку поддев его локтем. — Подарки?! — карие глаза Саши тут же загорелись. — Джон! Джон, иди скорее! Эгра принёс подарки! В гостиную вошёл Джон, уже снявший верхнюю одежду, но демонстративно стряхивая с плеч невидимые снежинки, словно они могли случайно проникнуть сквозь ткань и осесть на его коже. Мальчик сдержанно кивнул Эграсселю. — Рад видеть, — сказал он. — Надеюсь, ты не забыл книгу, которую я тебе одалживал? — Она здесь, — Эграссель с улыбкой похлопал по сумке, которую поднял с пола. — В целости и сохранности. И к ней прилагается кое-что ещё. — на этих словах у Джона глаза тоже заинтересованно загорелись. Он достал из сумки два свёртка — один побольше, другой поменьше, — и протянул их Саше и Джону. Саша, не в силах сдержать любопытство, тут же разорвала бумагу и ахнула: в её руках оказался набор для вышивки — тонкие, переливающиеся нити редких оттенков, о которых она могла только мечтать. — Это… это же шёлк! Где ты умудрился его достать, я весь рынок оббежала! — выдохнула она, прижав ладони с подарком к груди. — И серебряная нить! Эгра, откуда ты?.. — Мама помогла выбрать, — смущённо признался эльф, кончики ушей которого подёрнулись алым. — Она разбирается в таких вещах. Сказала, что эти нити привезли из южных эльфийских земель, и они очень ценятся среди мастериц. Саша, не говоря больше ни слова, бросилась к нему и крепко обняла, заставив Эграсселя сдавленно охнуть и неуклюже-сдержанно похлопать её по спине. Джон тем временем развернул свой подарок и замер: в его руках лежала книга в тёмном переплёте с золотым тиснением — «Сборник современных медицинских трудов различных народов Архея». — Это из отцовской библиотеки, последний из выпусков — пояснил Эграссель, высвобождаясь из Сашиных объятий. — Помню ты говорил, что хочешь заняться врачеванием. Я долго отца уговаривал, но в конце концов он смягчился и разрешил передать один из экземпляров во славу науки. Джон поднял на него взгляд, и в его карих глазах промелькнуло что-то, похожее на искреннюю, почти детскую радость. Оранжевые очки с макушки головы забавно съехали в сторону. — Передай своему отцу, — сказал он медленно, — что я искренне благодарю его. Не знаю, когда смог бы самостоятельно добраться до подобных книг. Эграссель только довольно улыбнулся, закивав головой. Саша всё не хотела отлипать от эльфа обнимая с каждой секундой всё сильнее, а последний из-за неловкости не желал отталкивать, понимая что её поведение обусловлено только чрезмерной радостью. В гостиную вошла Гентласса, успевшая снять верхнюю одежду и поправить волосы. Она окинула взглядом собравшихся — сыновей, дочь, светловолосого эльфа, который смущённо хлопал глазами, смотря на вошедшую взрослую — и её лицо озарилось тёплой, материнской улыбкой. — О, так вот ты какой, Эграссель, о котором слагают рассказы мои детки, — произнесла она мягко, и её голос прозвучал переливчато, смешливо. — Тебя я таким и представляла. Я о тебе столько слышала, что кажется, будто знакома с тобой уже много лет. Эграссель, всё ещё пытающийся аккуратно высвободиться из объятий Саши, выпрямился и вежливо поклонился — ровно так, как учила его мать при знакомстве со старшими. — Для меня честь познакомиться с вами, леди Гентласса, — произнёс он, и его уши чуть дрогнули от волнения. Ло, стоявший сзади него, похлопал по плечу, из-за чего эльф вздрогнул, но тут же расслабился. — Лололошка, Джон и Саша стали мне очень хорошими друзьями. Спасибо, что позволили мне прийти сегодня. — Ох, ну что за церемонии, — Гентласса всплеснула руками, и в её глазах заплясали смешинки. — У нас дома можно без «леди». Просто Гентласса, хорошо? Или тётя, если хочешь. А теперь, — она обвела взглядом гостиную и кивнула в сторону кухни, — предлагаю всем переместиться за стол. Как раз кое-что прикупила по такому случаю, думаю ты не откажешься от ягодных корзинок с центральной пекарни. Эграссель кинул на Ло неловкий взгляд, на что тот только закатил голубые глаза к небу и подтолкнул друга в сторону кухни. Радостная Саша тут же подхватила сумки с мамой и забежала туда с ней первее, оставляя мальчишек за своей спиной. Кухня встретила их запахом трав, чая и тёплой печи. Саша тут же принялась помогать маме — расставлять тарелки с тихим перезвоном фаянса, раскладывать приборы, поправлять и без того ровно стоящие кружки. Джон, не изменяя себе, устроился на своём привычном месте и тут же, не выдержав возросшего нетерпения, раскрыл подаренную книгу, жадно пробегая глазами по оглавлению, пока Ло не пихнул его локтем, заставив вернуться к реальности. Эграсселя усадили на почётное место — поближе к центру стола, и эльф чувствовал себя немного неловко под тёплыми, но пристальными взглядами всех собравшихся. Гентласса водрузила в центр стола большое белое блюдце с ягодными корзинками — теми самыми, из центральной пекарни. Слоёное тесто, рассыпчатое и золотистое, обрамляло тёмно-красную, глянцевую начинку из поздней брусники и клюквы, присыпанную крупными кристаллами сахара. Ягоды чуть вытекли из одной корзинки, оставив на белом фаянсе блюдца густой, липкий след. От выпечки поднимался сладкий, чуть терпкий аромат — запах праздника и зимнего уюта. Незаметно для мамы, возившейся у плиты, Саша одно из центральных корзинок целиком засунула в рот, быстро прожёвывая под насмешливые взгляды братьев и удивлённо-раскрытые глаза гостя. Гентласса разлила свежий чай по кружкам — добавив ещё одну, гостевую, с нарисованным на боку крошечным дубовым листом, — и села напротив Эграсселя. Она подпёрла щёку ладонью и посмотрела на эльфа с тем самым изучающим тепло взглядом, внимательно осматривающегося нового знакомого-незнакомца. — Ну рассказывай, Эграссель. Кто у тебя родители? Чем живёшь? — попросила она, и в её голосе не было ни капли праздного любопытства — только искренний интерес. — Ло и Джон много говорили о твоём отце — Тадмавриэле, кажется? Он ведь известный учёный? Эграссель аккуратно откусил от корзинки, всученной ему в ладонь Лололошкой, и его глаза на мгновение прикрылись от удовольствия — хрустящее тесто, сладкая ягодная начинка, тонкая карамельная корочка… Он торопливо прожевал и кивнул. — Да, мой отец — Тадмавриэль, — ответил он, чуть выпрямившись, как всегда делал, когда говорил о семье. — Он действительно очень известный исследователь и глубоко уважаемый учёный. Сейчас он работает над тем, чтобы нести научный свет всем жителям Архея и распространить учебные тракты в другие земли, поэтому тщательно проверяет работу остальных учёных и их публикации. Осенью на эльфийском совете его назначили «Отцом науки», поэтому в последнее время он очень занят. — А мама? — Гентласса сделала глоток чая, не сводя с эльфёнка внимательного взгляда. При упоминании матери лицо Эграсселя смягчилось, стало каким-то более открытым, домашним. — Моя мама — Тейрасса, — произнёс он теплее. — Она… она самая добрая эльфийка во всём Гохледолле. Всегда говорит, что без простых радостей мир становится слишком пресным. Она научила меня рисовать, вязать, готовить... И ещё она всегда слушает. А ещё мне кажется, что она знает гораздо больше, чем мой папа...только ему это знать не стоит. — закончил Эграссель, и в его голосе прозвучала тёплая, чуть заговорщицкая нотка. Гентласса тихо рассмеялась, и её смех эхом отразился от стен кухни. Она отщипнула кусочек от своей корзинки, отправила его в рот и, чуть прикрыв глаза, покачала головой. Саша тоже прыснула в кулак, Джон одобрительно хмыкнул, а Ло, вспомнив, как мама одним только взглядом могла утихомирить любую их ссору, понимающе кивнул. В эльфийских женщинах несмотря на флёр нежности и уюта чувствовалась такая сила, против которой было страшно идти. — А ты сам чем увлекаешься, помимо учёбы? — спросила Гентласса, пододвигая к Эграсселю ещё ближе блюдце с ягодными корзинками. Тот, замешкавшись на секунду, взял ещё одну, мысленно предпологая, а что будет его его раскормят до такой степени в гостях, что домой он не пойдёт, а покатится. — Джон говорил, ты прекрасно рисуешь. — Я просто... делаю наброски, — смутился эльф, и кончики его ушей снова предательски покраснели. — В основном, насекомых, растения... всё, что кажется интересным при прогулке. Папа говорит, что хороший учёный должен уметь зарисовывать свои наблюдения и мысли, но я делаю это не только для науки. Просто... иногда видишь что-то настолько красивое, что хочется сохранить это не только в памяти. — Он скромничает! — громко вставила Саша, подперев щёки ладошками. — Мам, ты бы видела его альбомы! Там такие стрекозы, что, кажется, сейчас крыльями зашелестят и улетят! Когда Эгра к нам в клуб рукодельниц заходит, чтобы Шелу дождаться, все девочки просят посмотреть его новые рисунки. Даже Туилин, а она у нас знаешь какая серьёзная! — округлила глаза девочка, — Даже она сказала, что у него настоящий дар. — Серьёзная, говоришь? — Гентласса перевела взгляд на Джона, и в её глазах заплясали озорные искорки. — Это та самая, что научила вас слову «симпапусик»? Ло поперхнулся чаем, а Джон, не сдержавшись, расхохотался, откинувшись спиной на стул. — Мам! — возмутился старший полуэльф, вытирая рот ладонью. — И ты туда же! — Ой, прости-прости, золотко, — Гентласса улыбнулась уголками губ, что Ло тоже не смог долго раздражаться и улыбнулся в ответ. Эграссель, глядя на эту семейную перепалку, улыбался, чувствуя, как напряжение последних недель медленно отпускает. Он откусил от корзинки, и сладкая, чуть кисловатая начинка вновь разлилась по нёбу. Гентласса помолчала мгновение, поглаживая пальцами край кружки, а потом вновь посмотрела на гостя — А скажи мне, Эграссель, — начала она, и в её голосе появилась та самая интонация, с которой она обычно начинала рассказывать детям сказки, такая задумчивая, глубокая нотка, — многое ли изменилось в Гохледолле с тех пор, как я покинула его? Традиции, обычаи… Я ведь уехала отсюда совсем молодой, а вернулась только сейчас. И порой мне кажется, что я пропустила целую жизнь. Дети рассказывают, что в школе теперь иначе, что эльфы стали терпимее к другим расам… Это правда? Эграссель задумался, отложив недоеденную корзинку и машинально забарабанил длинными пальцами по краю полунаполненной кружки чая. — Мне трудно сравнивать, потому что я не знаю, каким Гохледолл был раньше, — честно признался он. — Но папа иногда ворчит, что «молодёжь стала слишком вольной», что мы задаём слишком много вопросов, а не следуем вековым устоям. А мама на это улыбается и говорит, что перемены — это не страшно. Что эльфы долго жили за своими стенами и пора уже научиться смотреть на мир шире. — Это правда, — поддакнул Джон, дожёвывая уже третью корзинку. — У нас в школе есть эльфы, которые раньше вообще не общались с другими расами, а теперь сидят с нами за одной партой, а на площадках играют с ограми или людьми. — А Вальдхар говорил, что его отец, когда только переехал, думал, что эльфы будут смотреть на них, как на грязь под ногами, — красноречиво добавила Саша, размешивая сахар ложкой. — А оказалось, что соседи-эльфы помогли им разгрузить повозку, а потом принесли горячий ужин. Он говорит, что до сих пор не может привыкнуть к тому, что здесь так… тепло. Гентласса слушала, и в её глазах стояла та самая влажная пелена, которая всегда появлялась, когда она слышала что-то, что трогало её до глубины души. Она быстро смахнула её уголком карманного платка и улыбнулась. — Я рада, — тихо сказала она. — Очень рада, что вы все растёте в таком мире. В мире, где можно дружить просто потому, что человек или эльф тебе интересен, а не потому, что у вас одинаковые уши. Эграссель посмотрел на неё, и в его оливково-карих глазах промелькнуло что-то глубокое, понимающее. — Знаете, — сказал он, чуть замявшись, — моя мама говорит, что у всех существ сердце одинаковое. И если прислушаться, то даже биение будет одно и тоже. За столом на мгновение повисла тишина. Саша шмыгнула носом, растроганная моментом, Джон поправил очки, опустив их с волос на нос, а Лололошка просто смотрел попеременно на Эграсселя и свою семьи, улыбаясь и отпивая чай. Потом Эграссель, почувствовав неловкость из-за воцарившегося молчания, перевёл взгляд на братьев и подал голос: — А можно вопрос? Я давно хотел спросить… Вы оба носите очки. Это из-за плохого зрения? Но я ни разу не видел, чтобы вы щурились или подносили книги близко к глазам, даже когда очки снимаете. Ло и Джон переглянулись. Между ними состоялся тот самый безмолвный диалог, который понимают только близнецы: «Расскажем?» — «Давай, почему нет». Гентласса не стала влезать, только к Саше пододвинула платок, увидев, что за запачкалась в начинке корзинок. — Это старая история, — начал Ло, чуть потирая переносицу носа. Его очки сейчас покоились на голове. — Когда мы были маленькими, мы оба сильно болели. Какая-то лихорадка, которая тогда прокатилась по Глассгарфу. Мама говорит, что мы едва выжили. А после болезни у нас развилась сильная светочувствительность. Мы не могли находиться на солнце — глаза сразу начинали слезиться, болеть… — Это было похоже на мигрень, — подхватил Джон, прежде перебив близнеца, громко отпив чай со своей чашки. — Любой яркий свет причинял боль. Мама заказала нам очки с затемнёнными стёклами у местного стеклодува, и они буквально спасли нас. Мы носили их не снимая несколько лет, с самого раннего детства. — А потом симптом ушёл, — сказал Ло, пожав плечами. — Постепенно. Сейчас мы можем спокойно ходить без очков, глаза не болят. Но мы… привыкли, наверное. Они стали частью нас. — Это как вторая кожа, — добавил Джон задумчиво. — Без них уже как-то непривычно. И, честно говоря, — он усмехнулся, — это удобно. Когда читаешь что-то допоздна, глаза меньше устают. И ещё это круто выглядит. По крайней мере, так говорит Саша. — Это правда круто! — подтвердила Саша, подмигивая Эграсселю. — Это словно их отличительная черта во внешнем виде, по которой точно не перепутаешь! Это как я маму узнаю по её длинным волосам, которые отличить среди всех остальных смогу. Пока Гентласса смеялась с комментария дочки, то Ло, находясь справой стороны от друга, наклонился чуть ближе к Эграсселю и, понизив голос до шёпота, добавил: — А ещё очки помогают меньше пересекаться с косыми взглядами. В Глассгарфе… ну, ты понимаешь. Когда на тебя смотрят, как на диковинного зверька, проще спрятаться за затемнёнными стёклами. Как будто у тебя есть дополнительный щит. Эграссель посмотрел на него долгим, внимательным взглядом, и в его глазах мелькнуло сочувствие — не давящие, а выражающее молчаливую поддержку. — Ладно, хватит уже серьёзных разговоров, — вмешалась Саша, хлопнув в ладоши. — Эгра, у нас для тебя тоже есть подарок! Джон, неси! Джон кивнул и вышел из кухни, чтобы через минуту вернуться с небольшим свёртком в руках. Он протянул его Эграсселю — жест был резковатый, показывающую небольшую нервозность мальчика, но она всегда появлялась у него, когда он дарил что-то от души. — Это мы вместе придумали, — пояснил он, пока эльф разворачивал бумагу. — Идея была моя, а исполнение — Сашино. Так что это коллективный подарок. Эграссель развернул свёрток и замер. В его руках оказался кожаный блокнот — похожий с тем, который он всегда носил с собой, но новый, с чистыми, пахнущими свежим клеем страницами. Обложка была мягкой, тёмно-коричневой, с тиснёным узором в виде дубового листа — такого же, какой был на кружке, из которой он только что пил чай. Но самое удивительное было на обратной стороне. Там, на плотной коже, красовалась вышивка — тонкая, изящная, выполненная с той аккуратностью, которая выдавала руку настоящей мастерицы. Четыре бабочки — одна золотистая, вторая синяя с голубыми прожилками, третья с оранжевыми прожилками и последняя ярко-зелёная с коричневыми пятнами — застыли в вечном полёте, словно только что сели на обложку передохнуть. — Это… — Эграссель провёл пальцами по вышивке, и его голос дрогнул. — Ага, это мы, если бы были бабочками, — со смехом сказала Саша, — Джон сказал, что тебе нужен новый блокнот, потому что старый скоро развалится от количества набросков. А я до сих пор нахожусь под впечатлением от твоих рисунков, особенно от бабочек, которые ты рисовал летом...Ну и решила... вот. — Это... невероятно, — выдохнул Эграссель, поднимая на них взгляд, в котором читалась искренняя, непоколебимая детская радость. — Джон, Саша... Я даже не знаю, что сказать. Это слишком красивый блокнот, чтобы я осмелился в нём рисовать. — Чепуха, — отрезал Джон. — Лучшая благодарность для нас — если ты заполнишь его от корки до корки. Желательно, с грамотными подписями к каждому рисунку. — И чтобы хоть один набросок был про нас! — добавила Саша. Гентласса, наблюдавшая за этой сценой, прижала ладонь к щеке, и в её глазах блеснула знакомая её детям влага — слезы умиления, которые она так часто пыталась скрыть. Эграссель расспрашивал Гентлассу о жизни в Глассгарфе — о том, как она, чистокровная эльфийка, оказалась в человеческом городе, как встретила своего мужа, как растила троих детей вдали от родины. Гентласса рассказывала — сначала осторожно, потом всё более открыто, — и в её голосе больше не было той застарелой боли, которая раньше звучала при упоминании прошлого. Только светлая грусть и тихая благодарность за то, что всё сложилось так, как сложилось. Они просидели за столом до тех пор, пока за окном не сгустилась темнота, а звёзды не высыпались на морозном небе, словно драгоценные камни. Саша, утомлённая впечатлениями, стащила с дивана с зале длинные плед и притащила его на кухню, закутавшись в него, дремя под общий гомон голосов. Джон, стащив у Саши край тёплой ткани, изучал подаренную книгу, периодически что-то бурча себе под нос. — Знаете, — сказал вдруг Эграссель, когда часы пробили семь, — я как будто побывал в другом мире. В самом Глассгарфе. У вас так вкусно пахнет травами, и так тепло, и все вы такие… настоящие. Спасибо, что позволили мне прийти. — Ты всегда желанный гость в этом доме, Эграссель, — мягко ответила Гентласса, убирая посуду со стола. — Приходи, когда захочешь. Хоть каждый день. — Тебе, наверное, уже пора? — негромко спросил Ло, увидев, как Эграссель бросил взгляд на часы. — Мама будет волноваться. — Да, наверное, — кивнул тот, хотя в его голосе слышалось лёгкое сожаление. — Уже поздно. — Тогда я тебя провожу, — Ло решительно встал и кивнул матери, которая только одобрительно прикрыла глаза. — Не стоит... — Стоит, — отрезал Ло с мягкой, но непреклонной интонацией, которая не терпела возражений. — Там мороз, а ты без меня опять засмотришься на каких-нибудь снегирей, придёшь домой с обмороженными ушами, а тебя к нам больше в гости не пустят. Эграссель, не в силах спорить, лишь улыбнулся. Через несколько минут, закутанные в тёплую одежду, они вышли на крыльцо. Морозный воздух обжёг щёки, но после душного тепла дома он казался живительным, бодрящим. Снег хрустел под ногами, и этот звук эхом разносился по пустынной вечерней улице. В окнах домов горели тёплые огоньки, кое-где уже были развешаны гирлянды из еловых веток и праздничные венки — город готовился к ближайшему торжеству. Они шли молча. Молчание было наполненным — как и на протяжении всего дня между ними. Пару проулков, проходя которые они встретили только несколько незнакомых силуэтов, встречали их ответной тишиной. Кругом царила уютная тишина. — Я так и не сказал тебе, — произнёс Эграссель, когда они дошли до знакомого поворота к его дому. — Спасибо за сегодняшний вечер. За маску. За то, что позвал. За то, что слушал. За всё. — Спасибо, что пришёл, — просто ответил Ло. — И за шарф. Я правда... очень рад. Они остановились у калитки эльфийского дома. В окнах горел тёплый свет, и было видно, как внутри движется силуэт — кажется, Тейрасса ждала сына. Они замерли друг напротив друга. Лунный свет серебрил светлые волосы эльфа, делая его похожим на какое-то сказочное существо, а голубые глаза Ло, выглядывавшие из-под очков и шарфа, казались двумя кусочками зимнего неба, отразившегося в тёплом взгляде. Ло хотел добавит ещё что-то — что-то важное, что-то, что вертелось на кончике языка, — но слова не находились. Вместо этого он просто шагнул вперёд и обнял друга. Эграссель замер на мгновение — Ло почувствовал, как напряглись его плечи, — а потом расслабился и обнял в ответ. Его руки, всё ещё немного замёрзшие после прогулки, легли на спину полуэльфа, и они стояли так несколько долгих, бесконечно тёплых секунд. — Увидимся после солнцестояния? — спросил Ло, отстраняясь. — Обязательно, — кивнул Эграссель, и в его глазах блеснули искорки. — Счастливого солнцестояния, Лололошка. — И тебе, Эграссель. Лололошка развернулся и пошёл обратно по заснеженной дороге. Эграссель, уже взявшись за ручку калитки, обернулся, чтобы посмотреть ему вслед. Снег искрился в лунном свете, и спина удаляющегося Ло, закутанная в зимнюю накидку, казалась весьма органичной частью этого морозного, волшебного мира. В этот момент небо прочертила тонкая серебряная линия. Падающая звезда. Эграссель замер, провожая её взглядом. Вспомнились мамины слова: «Если увидишь падающую звезду в канун солнцестояния — загадай желание. Небеса в эту ночь особенно благосклонны». Он был взрослым мальчиком и сам знал, что звёзды — это просто небесные тела, а не исполнители желаний. Но сейчас, глядя на тающий в вышине серебряный след, он вдруг подумал, что это не так уж и важно. Эграссель закрыл глаза и загадал. Не для себя — или, может быть, немного и для себя тоже. Он загадал, чтобы всех его близких всё было хорошо. У школьных друзей, у мамы с папой, у Вальдхара, у Ло, у Джона, у Саши, у Гентлассы. У всех, кто был ему дорог. Чтобы свет, который он чувствовал сегодня весь вечер, никогда не угасал. Чтобы жизнь у Лололошки была долгой, счастливой и полной тепла. Он открыл глаза и, улыбнувшись своим мыслям, толкнул калитку. Звезда погасла, растворилась в темноте, оставив после себя только тишину и ощущение, что желание было услышано. А дойдя до своего собственного дома Лололошка, уже переступивший порог и стряхивающий снег с сапог, вдруг остановился и прислушался к чему-то внутри себя. Что-то тёплое, светлое, неуловимое коснулось его сердца — и исчезло, оставив после себя только лёгкую, необъяснимую улыбку.