Your name on my chart

      Неожиданно? Мягко сказано.       В дверях кабинета Чонгука застыл Тэхен. После вчерашнего разговора врачу казалось, что с ним и вовсе перестанут разговаривать.       — Привет? — переминаясь с ноги на ногу стоял у входа Тэхен. Он уже сто раз пожалел о своем решении. — Войти можно?       — Да, конечно, — заинтересованный, он не отводил взгляд от парня.       Тэхен снял кремовое пальто, повесил его, на этот раз уже легко найдя вешалку, и присел на стул напротив Чонгука.       Чонгук молчал, все ждал, когда парень объяснит свое неожиданное появление.       — Что будет, если я соглашусь? — неожиданно начал, уверенно заглядывая в анализирующее лицо напротив.       Объяснять, что Тэхен имеет в виду лечение, надобности не было.       Удивившись, но все так же не подавая виду, Чонгук продолжал смотреть в глаза парня. Смотрел так, будто пытается найти все ответы на вопросы мира.       — Для начала необходима биопсия, — уверенно начал объяснять врач, — это обязательно. Нам нужно знать, с каким образцом ткани опухоли мы будем работать. Степень ее злокачественности мы знаем, — сообщать дается с трудом, — ты знаешь тоже — чуть тише добавляет.       — Знаю.       — В твоем случае есть только два варианта, — опуская взгляд на свои руки, — первый — операция, — громко выдохнув, добавляет: — Но риски сильны. Опухоль тяжело удалить, и исход может быть...       — Я понял, — грубо прервал врача, — какой второй?       — Паллиативная помощь. Она значительно облегчит тебе симптомы.       — Когда можно будет ее начать? — смело заявил Тэхен.       Чонгук мягко улыбнулся. Он действительно рад, что Тэ пришел к такому решению.       — Со следующей недели. Я рассмотрю твои симптомы, оттуда назначим лечение.       — Есть еще кое-что, — неуверенно начал парень. — Паллиативная помощь выполняется обычно медсестрами, так ведь? — дождавшись кивка Чонгука, продолжил: — Я хочу, чтобы ты был вместо них. Это глупо и эгоистично, но…       — Я согласен. — грубо прервав, ответил Чонгук.

***

      Чонгук стоит к Тэхену спиной, открывает баночку нужного препарата, готовя систему для капельницы.       Тэхен поверить не может: Чонгук у него дома. Смотрит на спину стоящего, переводит взгляд на руки, где врач закатал рукава, и на слегка вздувшиеся вены, прикусывает губу. Врач рассказал план лечения, объяснил многие термины, что Тэхену были непонятны. А Тэхен лежит точно в прострации, отказываясь верить, что это реальность.       Не глядя на лежащего Тэхена, Чонгук подходит.       — В растворе есть доза морфина. Не стоит переживать, она маленькая, просто будет притуплять боль.       Тэхен тихо угукает, отводя взгляд с руки, в которую вот-вот уткнется игла. Всю жизнь уколов боялся и боится до сих пор.       — Тэхен, пожалуйста, успокойся, — тихим голосом успокаивает, видя беспокойство — у вен есть свойство «убегать», если ты сильно боишься.       — Посмотрел бы я на тебя, — слегка надуваясь, отвечает он, все так же отказываясь смотреть. Чонгук ухмыляется, поудобнее садится на стул рядом с кроватью. Собирается погрузить иглу в вену, а Тэхен лишь демонстративно поворачивает голову в противоположную сторону, отчего большая белая футболка слегка тянется, оголяет ключицу.       Чонгук цепляется за оголившуюся часть и…       Замирает.       На правой ключице заметный шрам полумесяца.       Сердце начинает биться так, словно вот-вот откажет. Дыхание и вовсе. Сколько секунд Чонгук уже не дышит? В горле пересыхает, как после самой страшной пьянки.       Чонгук с точностью в сто процентов помнит, кому тот шрам принадлежал. Боится пошевелиться, встретиться с глазами своей самой сильной любви и боли. Боится увидеть в них сожаление, или, еще того хуже, равнодушие. Боится увидеть то лицо, что перестало мучить кошмарами лишь в последний год. Боится видеть губы, что так давно мечтал почувствовать на своих.       Боится ощутить, что чувства никуда не ушли.       Не понимает, как только изначально все не понял, как мог его не узнать. Себя корит за то, что все на «дежавю» списывал. Корит, что свою же любовь узнать был не в силах, как бы та за пять лет не изменилась, хотя так бредил с нею снова увидеться. — Тае? — вовсе и не своим голосом выдает Чонгук.       Тэхён вздрагивает.        Его словно током ударили.        Такое же, как раньше, наполненное любовью, нежностью, произнесенное: «Тае».        Господи, как же он скучал.        Тэхён направил свой взгляд туда, куда все это время смотрел Чонгук.        — Ты узнал меня по шраму?       — Почему не сказал? — грубо игнорирует вопрос. Глаза кровью наливаются. Сам не понимает, на что злится. Тэхен не знает, как реагировать. — Тэхен, блять, почему ты молчал? Ты знал все это время! — Чонгук смотрит в глаза, не показывает, как самого же свой тон душит. Внутри все неприятно давит. Словно Уроборос сам себя заглатывает.       — Я просто… — Тэхен теряется. — Чонгук, я не знал, что сказать, я сам понял лишь…       — Ты себя, блять, слышишь? — встает со стула, грубо прерывая парня. Стул неприятно скрипит, отодвигаясь. — Не знал, что сказать? Ты серьезно? Ничего получше не придумал? — Чонгук поворачивает к нему голову и в недоумении морщит лоб.       — Пожалуйста, послушай… — настаивает, а на глазах капельки слез застывают. Глаза неприятно жгут.       — «Послушай», — горько ухмыляясь, пародирует, протирая переносицу руками. — Если ты забыл, — переводит взгляд снова на слезящиеся глаза, — я всегда ждал, просто чтоб послушать, — говорит почти шепотом, но таким же стальным голосом. flashback       Тэхен словно крал эти счастливые моменты с Чонгуком у несправедливого мира. Эта комната Чонгука была его крепостью. Здесь, в четырех стенах, не существовало долгов, злых взглядов, тяжелого будущего, что поджидало за порогом. Здесь Тае был просто человеком, который любит и любим.       Он смотрел, как Чонгук крутит в пальцах ручку над еще не решенной им задачей. Солнце, пробивавшееся сквозь жалюзи, попадало на глаза, отчего Чон сильнее хмурился. Тэхену казалось, что он смог поймать самый бесценный момент счастья. Он запоминал все: звук Чонгукова дыхания, мелкий рубец на щеке, тепло его рук, так любящих греть ноги Тэхена.       Он складывал эти мгновения в сундук памяти, зная, что совсем скоро только они у него и останутся.       Вечером, когда Тэхену нужно было уходить, настроение заметно пошло на спад.       — Тае? Что-то не так? — беспокойно спросил Чонгук на пороге, пока смотрел на обувающегося Тэхена. Смену настроения было хорошо видно, как и нехарактерную для парня молчаливость.       Тишина повисла между ними, плотная и колючая. Тэхен выпрямился, но, так же не поднимая взгляд на Чонгука, вымолвил:       — Мне нужно уехать. Надолго.       Тае слышал, как сбивается дыхание Чона.       — Не понял, — взгляд стал хмурым, он все ждал объяснений.       Чон смотрел на сгорбившегося парня, что был ниже него на голову.       Тэхен сжимал пальцы так, что кости белели. Объяснять — значит втягивать в это болото Чонгука, значит увидеть в его глазах не только боль, но и страх. А он не вынесет этого страха.       Уж лучше пусть ненавидит.       Ненависть лечит быстрее.       — Я не могу сказать. Просто поверь, Гук, — словно вовсе и не своим голосом. Взгляд так и не поднял — боялся. — Другого выхода нет.       — Выхода из чего? — голос стальной. Чонгук вот-вот взорвется от злости и непонимания. Тае в таком состоянии его всегда боялся. Даже одного взгляда строгого вынести не мог. — Что за чушь? Расскажи мне, я найду выход.       — Я не могу… — прошептал Тэ, и слова его были похожи на стон.       — Кто-то тебя обижает? — выжидающе смотрит. — Блять, Тэхен, я разберусь с любым, только скажи, кто это, — сжимает руки в кулаки, с собой совладать не может.       — Не заставляй меня, пожалуйста, — наконец поднимает глаза, сталкивается с глазами своей персональной вечности. А Чонгук только замечает дорожки на глазах от слез. — Если расскажу, ты захочешь помочь, но не сможешь. Никто не сможет. И от этого будет только хуже. Для нас обоих, — всхлипывая, окончательно дает волю истерике.       — Уйдешь без объяснений? — глядит на мокрые ресницы, хрипит и берется за чужой подбородок, но младший глаз не раскрывает от волнения.       — П-прошу… — сложно говорить из-за дрожи во всем теле.       — Я хоть раз давал тебе повод усомниться в том, что я могу решить твои проблемы? — смотрит обжигающе. Дополняет, не дожидаясь ответа: — Я повторю, Тэхен, я могу понять все, лишь только если мне это объяснят, — Тэхен молчит, в глаза не смотрит, а пальцы Чонгука отчетливо ощущают горячие слезы.       Гук убирает хватку и глядит на мальчика сверху вниз.       — Прости… — отворачиваясь, выходит из любимого дома, не зная, когда сможет снова вернуться.       Дверь захлопывается, а Чонгук неотрывно смотрит в точку, где минуту назад стоял его человек. С места не сдвинулся, прислушивался к затихающим шагам в коридоре. Они звучали как отбойный молоток по хрустальному дворцу их общих воспоминаний. Потом — тишина. Глухая, давящая, невыносимая. Ею наполнился весь дом, вытеснив воздух. Дышать стало нечем.       Чонгук поднимает безжизненные глаза на дверь, что только что поглотила Его. Память, жестокая и точная, ударила в виски.       Вот они, пьяные от счастья, вваливаются в прихожую, спотыкаясь о порог. Гук смеется, подхватывает Тэхена на руки, чтобы перешагнуть. «Люблю, люблю», — как в бреду бормочет в губы Тэхена, целуя здесь, прямо у косяка. Поцелуй липкий, сладкий от вина , бесконечный. Чон вспоминал, как Тэхен давился смехом, вжавшись спиной в дверь, которая сейчас была такой холодной.       А вот он, весь промокший под осенним ливнем, стучит в дверь глубокой ночью. Сонный Тэхен в одной белой, Чонгуковой, футболке, смотрит круглыми глазами. Сердце колотится от предвкушения. Гук, не говоря ни слова, тянется к Тэ, и его губы, холодные от дождя, обжигают теплые губы напротив. Вода с волос капает на лицо. Они стояли в дверном проеме, разделяющем теплый уют дома и холодную, мокрую реальность. Тогда эта дверь была порталом в их мир.       Чонгук вспоминает ссору. Громкую, с горькими словами. Он никогда не умел держать себя в гневе. В ту самую ночь впервые Тэхен ушел. Хлопнул дверью. А через час вернулся — злой, несчастный, с красными глазами. А Гук все это время сидел на полу в прихожей, прислонившись к двери спиной, как страж. Ждал. Он не сказал: «Я боялся, что ты не вернешься». Он просто обнял Тае так крепко, что кости затрещали, и прошептал: «Больше никогда не уходи. Ругайся, посуду бей, но не уходи». Дверь тогда была свидетельством их примирения. Они мирились очень жарко, долго, всю ночь.       Теперь был их конец.       Комната молчала. И в этой оглушительной тишине эхом отзывались их поцелуи у двери. Смех. Шепот. Шум дождя за спиной. Призраки, которые будут жить здесь вечно, не давая забыть. Не давая исцелиться.       А за дверью — пустой коридор, уехавшее такси, увозившее Тэхена прочь, и пытка незнанием.       Которое было горче любой правды. end flashback       Пять лет.       Прошло целых пять лет.       А Чонгук свое состояние от расставания до сих пор помнит.       Сначала была ярость. Белая, слепая, сжирающая изнутри. Потом недоумение. Он перебирал в памяти каждый день, каждую секунду, ища свою ошибку, свой промах, который все испортил. Не находил.       Потом пришла пустота. Он научился жить с ней, как учатся жить с ампутированной конечностью, с постоянным фантомным ощущением, что здесь должно быть что-то, чего нет.       Чонгук сидит за столом дома Тэхена. Поверить не может. В его новой, незнакомой ему квартире.       Пять лет — это целая жизнь. Новые шторы, книги на полках, которые он не узнает. И Тэхен другой. В его глазах осталась глубина, но пропала та беззаботная легкость.       — Ну? — наконец спросил Чонгука оставляя чашку чая, налитого Тэхеном, на столе. Звук фарфора был неестественно громким, — готов наконец рассказать почему? Могу подождать еще лет пять, — саркастично ответил. В глазах же ни тени усмешки.       Тэхен смотрел в дно стакана, собираясь с мыслями.       — Мама была в долгах, — начал он тихо, и голос его был ровным, будто рассказывал чужую историю, — не в тех, что в банке. В тех, после которых исчезают люди, — все так же не поднимая глаз, — нам начали угрожать. Сначала ей и мне а потом… — тяжело вдохнув. — Они начали упоминать тебя.       Тэхен замолчал. Чонгук видел, как напряглись тонкие мышцы на шее.       — Говорили, что я слишком счастлив, а у счастливых людей слишком много того, что можно отнять, — горько усмехнувшись, поднимает глаза к потолку, сдерживая капельки слез. — Я пошел в полицию. Мне сказали: «Будем разбираться, когда что-то случится». А «когда что-то случится» — это уже поздно, — Тэхен наконец смотрит в черные глаза напротив, все время направленные на него самого. — Я понял, что мое присутствие в твоей жизни — это мишень на твоей спине. Что однажды ты мог просто не дойти до дома, — снова опускает взгляд. — Я бы себе этого не простил.       Чонгук молчит. Слова вымолвить не может от того сценария, что разворачивается. Он слушает. И стены его реальности, что он выстраивал из гнева и непонимания, с грохотом рушатся. Он представлял маленького семнадцатилетнего мальчика, прижатого к стене долгами и угрозами, принимающего это взрослое, чудовищное решение. Решение стать злодеем в его истории, чтобы у Чонгука было это «пять лет спустя».       — Почему… — прокашливаясь, выдохнул Чонгук, — почему ты не сказал мне? — собственный голос показался ему сиплым. — Мы бы что-то придумали.       — Что? — улыбка Тэхена была горькой. — Сбежали бы? Сменили имена? Ты бросил бы ради этого университет? Мечты? Свою жизнь? — смотрит выжидающе на Чонгука. Говорит полушепотом, точно боится, что их услышат: — Я украл бы твое будущее ради настоящего? Это не спасение, — качает головой и отворачивается в сторону.       Чонгук встал и подошел к окну. Спиной к Тэхену, потому что не может смотреть ему в лицо. В горле стоял ком. Вся пятилетняя обида оказалась беспочвенной.       — Чонгук, — слабо окликнул, — если ты уйдешь сейчас и не захочешь вернуться, я пойму. Клянусь, я не стану обижа…       Чонгук резко подходит к Тэхену, хватая за руку, заставляя того подняться. Приближает свое лицо к Тэхенову так, что можно слышать друг друга дыхание, ощущать его. Хватка на руке слишком сильная.       — Пять лет, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости и боли. — Пять лет я думал, что ты просто нашел кого получше. Пять лет терпеть себя не мог от мысли, что оказался недостаточно хорош.       — Я… — Тэхен попытался что-то сказать, оправдаться, но Чон не дал.       Чонгук цепляется губами в губы Тэхена и Тэ тут же окольцовывает крепкую шею, сплетая языки. Мокро посасывает чужой и слышит тихий рык. Ладони Чонгука крепко сжимают бедра, оставляя на них белые следы. Тэхен жадно всасывает чужой язык, наслаждаясь долгожданной близостью. Без Чонгука было невозможно, невыносимо. Чонгук поднимает ладони к ягодицам и мнет их, выцеловывая припухшие губы. Чон подхватывает Тэхена на руки, ведя в сторону спальни. Успел запомнить расположение комнат, когда заходил.       Это были далеко не сдержанные поцелуи. Это был первый глоток воды после долгой жажды. Глубокий, влажный, безрассудный. Руки Тэхена вцепились в волосы Чонгука, притягивая ближе, стирая последние миллиметры между ними.       Язык, соль слез, вкус старой боли и нового безумия — все смешалось в одном поцелуе.       Они двинулись дальше, к спальне, не разрывая объятий. Губы Чонгука жадно вцепились в шею Тэхена. Ни на секунду не отрывались от его кожи. Шея — ключицы — снова губы. Всего Тэхена покрывал поцелуями.       Они переступили порог спальни. Ноги Тэхена уперлись в пол, а глаза все так же были направлены лишь на одного человека, по которому чертовски скучал. Секунду они стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга в полумраке, освещенные лишь уличным фонарем. Пять лет разлуки, ненависти, тоски — все это висело в воздухе, и сейчас должно было либо развеяться, либо убить окончательно.       Чонгук пальцами подхватывает подбородок Тэхена. Из груди Тэхена вырывается скулеж. Обречен и предан.       — Чонгук… — одно имя трогает его губы.       — Я терпеть тебя не мог все это время, — холодно рычит, сгорбившись над парнем,— Все время думал, что ты разлюбил, — носом проводит по линии челюсти Тэхена, слабо прикасаясь губами. — Все время думал, что ты был просто трусом, что не смог сказать, что остыл ко мне.       — Я хотел этого, Чонгук. — заглядывая прямо в глаза. — Твоя ненависть не дала тебе сломаться…       — Замолчи, — мотает головой и не желает этого слышать. — Моя ненависть не убрала самого важного, — рассерженно бегает взглядом по лицу, пока Тэхен отчаянно ждет продолжения. — Она ни на чертову секунду не смогла убрать мои чувства к тебе, — тяжело давшиеся слова выбиваются прямо из сердца Чонгука хриплым криком. Становится легче в разы.       Это и правда сон: долгий и многосторонний.       До сознания Тэхена долетает долгожданная фраза. Все происходящее кажется чем-то странным, глупым. Слезы, что рисуют новые следы на медовой коже, пропитываются за столько лет не очередной болью, а счастьем. Впервые за долгое время в жизни Тжхена выпадает такая награда. Он о таком и мечтать не мог. Медленный выдох вырывается из грудной клетки, словно Тае освобождается от тяжелых оков. Он ныряет в предвкушение, смотря в черный омут глаз, как в бездну. Улыбнуться не может, хлопает длинными мокрыми ресницами, и не понимает, что находится в реальности.       Жаждет дотронуться, раствориться в любимых руках, в жарком воздухе, забыв, что за ужас пытал их пять лет. Но ничего не делает. Стоит столбом, когда Чонгук горбится и берет лицо Тэхена в свои руки. Тэхен и сам поднимается на носочки, хватаясь за плечи Гука. Дышат рот в рот.             — Все время думал, что тебя касается кто-то другой, — хриплый шепот врезается во влажные губы Тэхена. — Ночами представлял, как кто-то видел твои закатывающиеся глаза. Твои щеки, обожженные слезами, — осторожно отглаживает их пальцами, ощущая , насколько те горячие. — Твои губы, которых касаться должен был только я… — тише произносит, слабо их тронув и почувствовав мелкую дрожь. — Черт Тэхен, — они упираются лбами и не дышат, прикрывая веки. — Блять, как же я люблю…       Чонгук сминает соленые губы. Тэ все тянется выше, стараясь углубить поцелуй, мычит от чувств и эмоций. Ким тянет правую руку к затылку Чонгука, пролезая пальцами в грубые волосы, и слегка обнимает, отдавая себя одному. Слез много и чувств не меньше. Переплетаются языками, без спешки, по-новому ощущая. Чон рычит ему в рот, кусает нижнюю губу, подушечками пальцев вдавливаясь через ткань в нежную кожу.       Оба доказывают поцелуем, что нужны друг другу, как глоток свежего воздуха.       Оба медленно отстраняются, восстанавливая дыхание.       — Я люблю тебя, Чонгук, — тихо начинает, заглядывая медными глазами в глаза Чона. — Никому не позволял прикасаться к себе, клянусь тебе, — говорит так отчаянно честно.       Чонгук смотрит на Тэхена, глубоко дыша. Не верит, что такое чудо может быть в жизни.       — Люблю… — закрывая глаза, утыкаясь лбом в изгиб шеи Тэхена, шепчет.       И этот шепот громче любых криков.