Your name on my chart

Меня душат мысли,

они повсюду.

Я боюсь представить,

что произойдет,

если тебя со мной не будет.

Чонгук потянулся во сне, чтобы обнять Тэхёна, но нащупал лишь холодную простынь. Он открыл глаза. Второй половины кровати не было. Вернее, она была, но на ней никто не лежал. Одеяло лежало ровно, подушка казалась не помятой. — Тэ? — голос прозвучал сипло. Тишина в ответ была такой густой, что в ушах зазвенело. Чонгук вскочил. Он заглянул в ванную — пусто. На кухне — ни души. Кофеварка холодная. Его ноги сами понесли в прихожую. На вешалке не было бежевой куртки. Внизу не стояли старые кеды. Сердце ёкнуло, предупреждая. Он рванул к дверце шкафа. Его одежда висела на месте. А вот половина Тэхёна… была пуста. Совсем. Как будто здесь никто и не жил. Ни любимой растянутой футболки, ни тех джинс с дыркой на колене. Только голые вешалки. — Нет, — выдохнул Чонгук. — Не может быть. Он отпрянул, будто от огня, и побежал обратно в спальню, к тумбочке. Телефон. Телефон Тэхёна лежал на зарядке. Чонгук схватил его, тыча пальцем в кнопку, экран оставался чёрным, мёртвым. Он швырнул его на кровать. И тут увидел. На полу, рядом с ножкой кровати, белел уголок бумаги. Он упал на колени, подобрал её. Руки тряслись. Письмо было коротким. «Чонгук. Мне становится хуже. Я чувствую, что больше не смогу. Не хочу, чтобы ты видел меня таким. Не хочу, чтобы это было твоим последним воспоминанием. Тысячу раз прости. Ненавидь меня, если от этого будет легче. Но знай, я люблю тебя больше всего на свете. Твой Тэхён». Чонгук перечитал строчки раз, другой, третий. Слова не укладывались в голове. «Хуже». Он всё понял. Понял, почему Тэхён в последние дни был таким нежным, почему вспоминал самые старые шутки, почему смотрел на него так, будто пытался запомнить каждую чёрточку. Он прощался. И Чонгук, дурак, ничего не заметил. Верил в ремиссию, верил в их будущее. Боль пришла не сразу. Сначала было оцепенение. Потом — тихий, прерывистый звук, похожий на смех, но это был не он. Это были слёзы, которые душили его, не давая дышать. Он сжал записку в кулаке, прижал к груди и согнулся пополам, как от удара. Его не было. Тэхён ушёл. Ушёл умирать в одиночестве, чтобы избавить его от этого зрелища. Чтобы Чонгук запомнил его улыбающимся, живым, а не худым и больным. И от этой мысли стало так больно, что он завыл. Тихо, в пол, как раненый зверь. Он бился головой о край матраса, пытаясь выбить из себя эту пустоту, это знание, эту страшную, разрывающую сердце любовь, которая заставила Тэхёна уйти. Но ничего не помогало. Боль лишь росла, заполняя всё внутри, становясь единственным, что он теперь чувствовал. Он остался один. В их квартире, которая вдруг стала чужой и слишком большой. С мёртвым телефоном в руке и запиской, которая жгла пальцы. У Чонгука не был плач. Это был вопль разрываемого живого существа. Звук, родившийся не в горле, а в самой сердцевине костей, в каждом нервном окончании, которое в один миг осознало: конец. Всему конец. Он вырвался хриплым, сиплым визгом, который тут же сорвался в низкое, животное рычание, полное такой беспомощной ярости, что стекла в окнах, казалось, задрожали. Он не кричал. Его выворачивало. Горло рвало в клочья проходящим сквозь него рёвом. Челюсти свело судорогой, обнажая сжатые зубы. Лицо, искажённое гримасой, которую он никогда раньше не видел в зеркале, стало маской чистого, нефильтрованного страдания. Из глаз хлестали слёзы. Горячие, едкие потоки, которые слепили, смешивались со слюной на подбородке, капали на пол. Он не мог дышать. Каждый новый вопль выкачивал из лёгких весь воздух, оставляя внутри вакуум, который обжигал больнее огня. Он хватал ртом пустоту, задыхался, и из его груди вырывался новый звук — уже не рёв, а надсадный, сухой вой, словно умирающий зверь в капкане. Он выл. Выл, уткнувшись лбом в холодный паркет, выл, впиваясь пальцами в собственные волосы, выл так, будто пытался этим воем выкричать из себя душу, чтобы та наконец отстрадала и отпустила. Тело его не слушалось. Оно билось в конвульсиях на полу, выгибалось дугой от немой судороги, которая сжимала живот. Его тошнило горечью, но наружу выходили только эти звуки: утробные, раздирающие. Каждый новый вопль был осколком его самого. Осколком веры, надежды, памяти о завтрашнем дне. И в эти секунды между рёвом и попыткой вдохнуть, в эти микроскопические паузы, когда мир на мгновение обрушивался обратно в тишину, он слышал её. Тишину. Ту самую, что осталась после него. Ту, что теперь будет длиться вечно. И от этого осознания из его груди вырывался новый вопль — уже не яростный, а безнадёжный. Долгий, пронзительный стон, полный такого отчаяния, что, казалось, само небо должно было разверзнуться. Он ревел. Ревел, пока в горле не осталось лишь хриплое, беззвучное шипение. Ревел, пока силы не покинули тело, оставив его лежать в луже собственных слёз и слюны, безмолвно вздрагивающим в такт сбивчивому, одинокому стуку сердца. Но даже когда звук прекратился, вопль не умолк. Он застыл в воздухе комнаты. Вбился в стены. Поселился в его барабанных перепонках навсегда. Теперь этот беззвучный, внутренний рёв будет его голосом. Его дыханием. Его единственной правдой. Он пошёл на кухню. Шёл, спотыкаясь, его плечо задело косяк, но он не почувствовал. В глазах стоял белый туман ярости и беспомощности. На полке стояли тарелки. Их синяя глазурь. Их тарелки. Из их дома, которого больше не было. Его рука сгребла первую попавшуюся. Он занёс её и с диким, сорванным криком врезал в кафель пола. Тарелка разлетелась с оглушительным, удовлетворяющим грохотом. Осколки брызнули во все стороны, впиваясь в кожу голых ног, но эта боль была приятной. Она была настоящей. Осязаемой. Не то, что эта чудовищная дырявая пустота внутри. Он взял следующую. И следующую. Бил, бросал, швырял. Каждый удар сопровождался новым воплем — уже не просто от боли, а от ярости. Ярости на болезнь. На судьбу. Он схватился за столешницу, пытаясь опереться, и его пальцы наткнулись на нож для масла. Тупой, безобидный. Он сжал рукоять и с тем же рычащим звуком, что вырывался из его горла, всадил лезвие в деревянную поверхность. Раз. Другой. Оставляя глубокие, рваные раны на когда-то безупречном дереве. Как раны на его жизни. Потом силы оставили его. Он сполз по кухонному гарнитуру на пол, в груду осколков. Острые края впились в бедра, но он не чувствовал. Его рёв наконец сорвался в беззвучные, разрывающие рыдания. Он бил кулаком по полу, уже не разбирая, где осколки, где просто грязный кафель. Бил. Бил. Бил. С каждым ударом выкрикивая в хрипе одно и то же: — Не смей! Не смей оставлять меня! Кулаки стали мокрыми и липкими. От слёз. От слюны. От крови. Но это не останавливало. В конце концов, он просто замер, прижав окровавленные кулаки к лицу, и его тело сотрясали уже не рыдания, а тихие, прерывистые судороги. Вокруг лежали осколки их мира. В столешнице торчал нож. Всё было разбито, изуродовано, искалечено. Как и он. И в этой новой, жестокой тишине, пахнущей пылью и кровью, его внутренний рёв достиг такой силы, что, казалось, вот-вот расколет череп и вырвется наружу, чтобы уничтожить уже всё, что осталось. Но он уже не мог кричать. Он мог только лежать среди обломков и чувствовать, как та самая, изначальная боль, ради которой всё это было затеяно, возвращается. Целая и невредимая. Гораздо страшнее, чем любая рана на руках. И от которой не спасут ни разбитая посуда, ни пробитые стены. Он лежал на полу среди осколков, и мир был тихим. Слишком тихим. В ушах всё ещё стоял оглушительный гул. Кровь на его руках запекалась, превращаясь в липкие, тёмные полосы. Каждая царапина горела. Хорошо. Эта боль была честной, была здесь. В отличие от той, другой, которая сидела где-то в груди неподвижной, тяжёлой глыбой, не давая дышать полной грудью. Мысли были осколками, острыми и бессвязными. Он ушёл. Он ушёл. Он ушёл. Но потом, сквозь этот гул, прорезалось. Домик. Слово возникло внезапно, как вспышка в кромешной тьме. — Знаешь, о чём я сегодня думал? О том домике у моря… С большим окном. Где ты будешь кричать на чаек… а я буду красть твои носки. Тогда это казалось милой болтовнёй перед сном. Планом на будущее. Но теперь, сквозь призму ужаса, эти слова обрели новый, страшный смысл. Это был намёк. Последняя подсказка. Не на будущее. На сейчас. Чонгук резко сел. Осколки хрустнули под ним, впиваясь в ладони, но он не чувствовал этой боли. Его сердце, которое, казалось, замерло, ударило с новой, бешеной силой. Адреналин. Горький, жгучий привкус надежды, которая страшнее отчаяния. — Он там, — прошептал он хрипло, и его голос был чужим. — Боже, он же мог… Он мог поехать туда. Это было безумием. Полным, абсолютным безумием. Домик был несбыточной мечтой, картинкой из разговора, его не существовало в реальности. Нет. Его мозг отчаянно цеплялся за эту соломинку. Тэхен говорил об этом не просто так. Он всегда так делал. Говорил о вещах, которые казались абстрактными, а потом оказывалось, что у него уже всё продумано. Он мог… Он мог снять этот домик. Хотя бы на день. Чтобы… Чтобы умереть там. В месте их мечты. Один. Мысль ударила, как нож между рёбер. От неё перехватило дыхание. Но вместе с болью пришла ясность. Дикая, отчаянная, почти истеричная. — Он там, — повторил Чонгук уже громче, спотыкаясь, поднимаясь на ноги. Он пошатнулся, оперся о разбитый стол, не замечая, как осколок впивается в ладонь. — Я должен его найти. Я должен… Я должен успеть. Он ринулся в спальню, через коридор, залитый утренним светом, который теперь казался издевкой. Его взгляд дико метнулся по комнате. Он одевался на ходу, натягивая на окровавленные руки первую попавшуюся куртку, запихивая ноги в кроссовки на босую ногу. Всё его существо горело одной мыслью: Побережье. Любой домик у моря. Он выбежал из квартиры, даже не закрыв дверь. Лифт ехал мучительно медленно. Он бил кулаком по металлической стенке, раз за разом, пока костяшки не заныли тупой болью. — Только бы успеть, — бормотал он, глядя на меняющееся табло этажей. — Только бы не опоздать. Пожалуйста… Он молился, ведь сейчас это была единственная реальность, за которую он мог зацепиться. Сев за руль, он судорожно вбил в навигатор первые пришедшие на ум ориентиры: «Побережье. Аренда домиков. Уединённо.» Навигатор выдал список. Десятки вариантов. Сотни километров береговой линии. Отчаяние снова накатило волной. Это был поиск иголки в стоге сена. Но он должен был попробовать. Он тронулся с места, выезжая из двора, и его взгляд упал на пассажирское сиденье. Пустое. Всегда, когда они ехали куда-то, там сидел Тэхён. Болтал, смеялся, ворчал на его вождение. — Я еду, — сказал он в эту пустоту, сжимая руль так, что пальцы побелели. Голос дрожал. — Держись, ты, чёрт возьми. Держись. Я найду тебя. Ты не можешь… Ты не имеешь права сделать это. Он гнал машину по пустому утреннему городу, нарушая все правила, и слёзы снова текли по его лицу, но теперь они были не от бессилия. Они были от ярости. От страха. От этой хрупкой, сумасшедшей надежды, которая могла разбиться в любой момент, стоило лишь понять, что домика не существует. Но он вёлся на эту надежду. Потому что альтернатива — смириться, остаться в той разбитой квартире и просто… ждать, когда кто-то сообщит ему страшную новость — была в миллион раз хуже. Он ехал к последнему месту, где, как ему отчаянно хотелось верить, его любовь ещё могла быть живой. Он мчался по прибрежному шоссе, и навигатор равнодушно отсчитывал километры. В голове стучала одна мысль: — Где? Где, чёрт возьми, что ты мог выбрать? Пляжи сменялись скалами, промозглые отели — рядами одинаковых рыбацких домиков. Ничего не подходило. Ничего не было их. Отчаяние начинало снова замораживать жилы, превращая надежду в тяжёлую, ледяную глыбу в желудке. Он свернул на очередную грунтовку, ведущую к удалённому мысу. Навигатор показывал «тупик». Впереди была только узкая полоска дороги, сосны, склонившиеся от ветра, и свинцовое небо, сливающееся с таким же свинцовым морем. И тогда он его увидел. Не через навигатор. Глазами. В конце дороги, на самом обрыве, почти паря над бушующей водой, стоял одинокий домик. Не новый, не красивый. Деревянный, почерневший от влаги и соли, с кривыми ставнями. Но в нём было огромное окно. Целая стена из стекла, обращённая к морю. Именно такое, какое он представлял в их разговорах. Нелепое, большое, слишком хрупкое для этого ветра. Сердце Чонгука остановилось, а потом рванулось в бешеной скачке, ударяя по рёбрам. Вот он. Машина, взвыв двигателем, рванула вперёд по ухабистой дороге. Он не думал о том, что это может быть чья-то частная территория. Не думал ни о чём, кроме того, что там, за этим стеклом, может быть он. Он резко затормозил, не доезжая, подняв тучи пыли и гравия. Выскочил из машины, даже не вынув ключи. Ноги понесли его вперёд по скользкой от влажной хвои тропинке. Ветер бил в лицо, шум прибоя заглушал собственное тяжёлое дыхание. — Тэхён! — его крик унёс порыв ветра. Никакого ответа. Только рёв волн и скрип сосен. Домик был закрыт. Занавески на том огромном окне были задёрнуты. Но у крыльца… Один-единственный, чёткий отпечаток подошвы на влажном песке у ступенек. Не старый, размытый дождём. Свежий. Кровь ударила в виски. Он подбежал к двери. Замок. Он дёрнул ручку — накрепко. Тогда он отбежал на шаг и с размаху ударил плечом в деревянное полотно рядом с замком. Больно. Снова. Дерево поддалось с треском. Он вломился внутрь. Тишина. Не та, оглушающая, из квартиры. А другая. Напряжённая. Пахло сыростью, старым деревом и… лекарствами. Теми самыми, что он прятал дома. — Тэхён! — его голос сорвался на визг. Он нырнул в первую же дверь направо — крошечная кухня-ниша. Пусто. Гостиная с тем самым окном. Пусто. Диван, покрытый пылью. На столе — пустая бутылка воды. Паника, чёрная и липкая, начала заполнять лёгкие. Нет. Нет, не может быть. Он должен быть здесь. Он должен. — Тэхен, — заорал он, и его крик, наконец, разбил тишину дома. И тогда он услышал. Лёгкий, едва уловимый шорох. Сверху. — Тэхён! — его голос сорвался на визг, полный дикой, животной надежды. Он забыл про лестницу — он взлетел по ней, перескакивая через ступени, хватаясь за скрипучие перила. Сердце колотилось так, что темнело в глазах. Жив. Жив. Жив. Дверь в мансарду была приоткрыта. Он толкнул её плечом, вваливаясь в полумрак под самой крышей. Комната была пуста. Узкая кровать, нетронутая. Пыль. Тишина. Но шорох… Он был отсюда. Чонгук замер, ловя дыхание. Его взгляд, дикий, скачущий, нашел в стене еще одну дверь. Узкую, неприметную. Ванная. Из-под неё, в щель между полом и деревянным косяком, струился свет. Тусклый, желтоватый. И… что-то ещё. Что-то тёмное. Медленно, медленно растекающаяся по полу лужица. Она ползла из-под двери, захватывая половицы. Его мозг отказался понимать. Он смотрел на эту темноту, и мир сузился до этого пятна, до щели под дверью, до тишины за ней. — Тэхён? — его шёпот был похож на скрип ржавой петли. Никакого ответа. Только тихий, едва слышный звук… капанья. Чонгук сделал шаг. Его нога соскользнула, едва не поскользнувшись на мокром. Он посмотрел вниз. Красное. Ярко-алая, почти чёрная в тусклом свете жидкость. Она была на его ботинке. Тёплая. Время остановилось. Звуки пропали. В ушах зазвенело. Он рванулся к двери, схватился за ручку. Она была заперта изнутри. — Нет, — выдохнул он. — Нет, нет, нет, нет… Он отшатнулся и с разбегу врезал плечом в дверь. Дерево дрогнуло, но выдержало. Боль пронзила плечо, но он не чувствовал ничего, кроме леденящего ужаса. — Тэхен! Открой! — заорал он, и его крик был полон такого первобытного страха, что, казалось, стены содрогнулись. Ни звука в ответ. Только это проклятое капанье. Он огляделся, увидел старый чугунный подсвечник на полке. Схватил его, тяжёлый, холодный, и изо всех сил ударил по замку. Дерево треснуло. Ещё удар. Щепки полетели. Третий удар — и дверь с жалким скрипом подалась внутрь. Он ворвался в тесное, пропахшее сыростью и медью пространство. И увидел. Тэхён сидел, прислонившись к старой ванне. Голова была запрокинута на холодный край, глаза закрыты, лицо — восковая маска спокойствия. А руки… Руки были опущены в воду. Вода в ванне была багровой. Тёмно-вишнёвой, почти чёрной. От его запястий в неё тянулись длинные, идеально ровные, глубокие разрезы. Как два безмолвных, страшных рта. Кровь сочилась из них не бурно, а тихо, неумолимо, окрашивая воду, капая с кончиков пальцев на кафель. Крик застрял у Чонгука в горле. Воздух перестал поступать в лёгкие. Его отбросило вперёд. Он упал на колени в липкую, тёплую лужу, хватая эти холодные, белые руки. — Нет… Нет, открой глаза! Он тряс Тэхена за плечи, но тело было безвольным, тяжёлым. Он прижал ладони к страшным разрезам, пытаясь заткнуть эти чудовищные раны, остановить уход жизни, который чувствовал под пальцами. Кровь просачивалась сквозь его пальцы, горячая и скользкая. Он кричал, бредил, его голос срывался на визг. Слёзы хлестали из него ручьями, смешиваясь с кровью на его руках, на лице Тэхёна. Он прижал ухо к его груди. Тишина. Ни стука. Ни шепота. Только его собственное бешеное сердцебиение, отдававшееся в черепе. — Дыши… — захлёбываясь, зашептал он, прижимаясь лбом к его холодной щеке. — Пожалуйста, дыши. Я же нашёл тебя. Я здесь. Проснись. Это я. Это Чонгук. Его впервые накрывает такой сильной истерикой. Он ни разу не позволял себе проявить слабость, держался до победного. Сейчас же Чонгук элементарно теряет способность давить в себе эти эмоции. Он рыдает навзрыд, завывает, будто его смертельно ранили, причинили нестерпимую боль. Чонгук любит Тэхёна всем сердцем. Чонгук потерял не Тэхёна. Он потерял смысл жить дальше. Чонгук кричит, зовет Тэхена. Орет его имя осевшим голосом тысячу раз, точно безумец, трясет его тело, будто это в силах пробудить его Тае. Он действительно обезумел. Но Тэхен не просыпался. Он был тихим. Бесконечно тихим. И в этой тишине, среди запаха крови и сырости, в Чонгуке что-то окончательно сломалось.