Your name on my chart

Прошло два года и три месяца.

На столе лежит лист бумаги. Простой, белый, пахнет пылью и морем. Рядом — ручка. И старое, смятое, затертое до дыр письмо в прозрачном файле. Тэхена. Чимин, увидев, что Чон все ещё хранит то скомканное письмо Тэхена, сказал: — Напиши ему ответ. Всё, что не сказал. И отпусти это. Чимин умный. Он не понимает, что отпустить — это как отпустить собственные лёгкие и пытаться дышать водой. Но Чон купил бумагу. Он осторожно раскладывает её поудобнее на столе, берет в руки ручку, и, наконец, пробует. «Привет, Тэхен. Увидел бы сейчас кто-то, что я пишу письмо человеку, что его никогда не прочтет — посчитал бы свихнувшимся. Пусть так. Возможно, я уже. Твое письмо все ещё всегда со мной. Я храню его в нагрудном кармане. Это все, что у меня от тебя осталось, любимый.» Чонгук откидывается на спинку стула и до крови прикусывает губу, дабы предательски не разрыдаться уже сейчас. Он то думал, что слез уже вовсе не осталось. Но Чон снова садится к столу, сгорбившись. Продолжает писать: «Ты писал мне не искать тебя… Но я искал. И нашёл. Не знаю даже, рад ты этому или нет. Теперь я здесь, Тэхен, в этом домике, который ты выбрал для… Ладно. В общем, я его выкупил. Думал, сожгу, но не смог. Его ведь выбрал ты.» Чонгук подается вперед, облокачивается на стол и начинает растирать лицо ладонями. Ему сложно. Старается отвести взгляд к панорамному окну, за которым светит солнце, которое не доставляет никакого удовольствия. Хотелось бы под ним расплавиться и не собраться никогда, но Гук находит в себе силы и продолжает: «Теперь тут моя клиника на одного пациента — меня. Лекарства — виски и вид на океан, который ты, наверное, видел последним. Работу я бросил. Знаю, ты этому не обрадуешься, но я не мог по-другому. Я бросил не сразу. Пытался вернуться в больницу через полгода, но… Я не знаю, я не смог, Тэхен. Не смог принять то, что я помогал сотням, но не смог помочь самому главному человеку в своей жизни. Я зашел в палату 312. Та самая. Стою, а в ушах звук капель. Из твоей ванной. Я вышел в коридор и меня вырвало прямо у сестринского поста. Больше не приходил. Мои руки, которые должны были лечить, теперь годятся только чтобы держать стакан или сжимать подушку по ночам, когда кажется, что сзади кто-то дышит. Чимин сказал, это мой мозг пытается «спасти» мою нервную систему. Не помню точно, если честно, что именно он мне говорил. Я вообще не помню ничего кроме того дня.» К глазам подступают слёзы, и первая предательски капает прямо на бумагу, немного размазывая чернила. Чонгук не в состоянии себя сдерживать. «Я стал тем, кого боятся нормальные люди. Тихий сумасшедший на краю света. Говорю сам с собой. Иногда — с тобой. Сегодня, вот, как видишь, стараюсь писать.» Всхлипы выходят громкими. Чонгук приобнимает себя, часто моргает, чтобы слёзы не задерживались в глазах. Собравшись, он снова берет в руки ручку. «У меня теперь есть ритуал. Утром встаю и делаю кофе на двоих. Твою чашку ставлю на подоконник. К вечеру в ней — мёртвые мухи и соль с ветра. Выливаю. На следующий день — снова. Зачем? Не знаю. Может, жду, что однажды она окажется пустой. И я пойму, что ты наконец-то допил этот чёртов кофе и пошёл по своим делам. У меня появилось пару шрамов, внутри предплечья. Наверняка, тебе бы не понравилось, ты всегда заваливал мои руки комплиментами. Я не хотел умирать. Я хотел почувствовать другую боль. Ту, которую можно остановить, надавив бинтом. Иногда я беру твой синий пуховик, который ты так и не взял с собой. Я нашел его позже. Надеваю и ложусь на пол в гостиной. Он уже почти не пахнет тобой. Пахнет мной, моим потом и нашим гелем для душа. Я его не смог сменить. И мне кажется, это самое страшное — когда даже запахи уходят. Остаются только образы в голове, которые со временем становятся плоскими, как эта фотография с пирса. Я уже начинаю забывать, как именно дрожали твои ресницы, когда ты засыпал. Это предательство памяти сводит меня с ума больше всего.» Слёзы идут из глаз без остановки. На столе рядом две таблетки успокоительного, без который Чон уже не может. Он глотает сразу две, не запивая, старается хватать воздух ртом, но дыхание напрочь сбито. Весь лист мокрый от капающих слез, на нём сложно писать, приходится выводить буквы по три раза, но Чонгук отчаянно пишет. «Ты просил прощения в своём письме. Знаешь, в чём была настоящая подлость? Не в том, что ты ушёл. А в том, что ты оставил мне свой выбор. Как будто у меня он был: искать или нет, помнить или нет. Ты взвалил на меня груз решений, когда сам принял самое главное за нас обоих. И теперь я ненавижу тебя за эту свободу. Каждый день. А потом ложусь спать и молюсь, чтобы ты приснился. Хоть как кошмар. Хоть как тот призрак у двери ванной. Лишь бы появился. Я мечтаю тебя снова увидеть.» Чонгук завывает. Он буквально орет, уже по-настоящему задыхаясь, морщит лоб, игнорирует текущие слёзы, сжимает ручку до побелевших костяшек, но собирает последние силы и продолжает: «Чимин говорит, что я должен найти смысл. Не в будущем. А в том, что было. В любви, которая была. Но это ложь. Смысл был в будущем, которое должно было быть вместе. В домике, который не скрипел бы только под одним из нас. В старости, где мы бы вечно спорили. В этом был смысл. Ты хотел пощадить меня, забрав свою смерть себе. Получилось наоборот. Ты подарил мне её в рассрочку. Пожизненную. Я умираю каждый день, просыпаясь на холодной простыне. И воскресаю каждую ночь во сне, где ты ещё жив. А на утро — снова смерть. Я не знал, что так бывает, но… Мне так плохо без тебя, Тэхен.» Успокоительные начали действовать. Чонгук просто сидит на стуле с искусанными губами и шмыгающим носом. Кожа на щеках уже немного высохла. «Вот и весь мой ответ. Я не прощаю тебя. И не прощаю себя. Я просто живу здесь, у океана, с двумя чашками кофе и шрамом на руке, который я сам себе сделал, чтобы напомнить: боль можно выбирать. Я выбрал эту. Самую долгую. Ту, что ты мне оставил. И знаешь, что самое чудовищное? Если бы сейчас дверь открылась и ты вошёл живой, настоящий, даже злой, даже чужой, я бы упал на колени и стал целовать краешек твоей куртки. Потому что эта боль — всё, что у меня от тебя осталось. И я оказался просто трусом, чтобы отпустить и её.» Чонгук откидывается спиной на спинку на минуту, чтобы снова предательски не разрыдаться. «Конверта не будет. Чимин сказал сжечь это письмо, мол, «это символ некого освобождения». Хер знает, что он имел ввиду, но я обещал ему. По началу я думал забить на обещание, но… Чимин сказал, что ты был бы рад, если я попробую сделать хоть что-то. Хах, странно, но это слишком шибко мне ударило в голову. Я не смог противостоять.» Чонгук выходит во двор. Он не заметил, как начало темнеть. Он писал письмо так долго? Чон достает зажигалку из кармана и дописывает последние строки. «Сейчас я выпью виски, лягу на пол в твоём пуховике и закрою глаза. Надеясь, что сегодня во сне твои ресницы снова задрожат. Прошу, Тэхен, приснись мне. Я люблю тебя больше жизни, ты ведь знаешь.» Чонгук не моргнул. Он смотрел, как огонь пожирает его слова. Как «я ненавижу» чернеет и коробится. Как «прости» превращается в хрупкий пепел. Как весь этот крик в пустоту сгорает за несколько секунд, оставляя лишь горстку серого праха, усеянную алыми, умирающими угольками. Он ждал, пока последний огонек не погаснет, втянувшись в темноту. Потом наклонился и дунул. Пепел разлетелся, оседая на саже. Теперь его уже не отличить от вековой грязи. Чонгук сел прямо на песок, не задумываясь о том, что все штаны будут в нём. Он отвел взгляд к морю. Сегодня оно спокойное. Чонгук не понимает, как просидел так до наступления ночи. Он смотрит на мерцающие звезды и говорит в пустоту, так, будто Тэхен и вправду все слышит: — Ты любил на звезды смотреть, я помню, — мягко улыбается, старается на секунду все забыть, но все тщетно, — говорил, звёзды — это искры душ тех, кто находится во вселенной. — закрывает глаза, а перед глазами чертовы кудряшки — Тэхена, его, Чонгуковы, любимые. — Так вот, Тэ, я готов забраться на луну и перебирать звёзды до тех пор, пока не отыщу тебя.

the end.

любви не известны середины.

она либо спасает людей, либо их губит