Дело крови

Уши кровоточили всю ночь, но Рейнеру было не до этого: он обследовал каждый уголок своей маленькой тюрьмы, придумал и отверг сотню способов побега. В конце концов Рейнер решил, что лучше всего подчиниться отцу в его безумии, делать всё, как тот скажет. И использовать любую возможность, чтобы бежать — или дать знать кому-нибудь, что он здесь. Мать наверняка с ума сошла от беспокойства и подняла на уши всю полицию. Только он задремал на матрасе, постелив сверху рубашку, при включённом свете, как щёлкнул замок двери. Рейнер приподнялся, щурясь. Отец, свежий и отдохнувший, с ног до головы в чёрном, вошёл, неся за собой странный сладковатый запах. Приблизился к постели и навис над съёжившимся Рейнером. — Ты готов? — спросил он. — К чему? — насторожился Рейнер, изо всех сил стараясь не показывать страха. — Отправиться домой. — Что? Отец стоял молча, ожидая более осмысленного ответа, и Рейнер торопливо сказал: — Да, да, я готов. Что-то промелькнуло на лице отца, некая невольная судорога, будто он ждал совсем других слов. Но потом оно снова приняло спокойное выражение, и отец произнёс: — Тогда сначала небольшой экзамен на тему биологии… и социологии. Назови четыре основных партии. Рейнер поёжился. В глазах отца загорелся нездоровый азарт, и сейчас лучше было подыграть ему. — Ормхейм, Прима, Высокие Крылья и Союзная Сфера, — послушно перечислил он. — Это высшие расы, но ещё  есть всякие мелкие, например, Смофолк, для всяких всяких малочисленных и почти вымерших. — Истреблённых, — строго поправил отец. — Не совсем правильный ответ, но к этому мы ещё вернёмся. Какая партия стоит сейчас у власти в нашей стране? Рейнер невольно задержал дыхание. Где-то здесь кроется подвох? Или отцу правда интересно знать, дебил ли его сын или хоть немного знает об окружающем мире? — Ормхейм, — осторожно сказал он. — Кабинет министров при поддержке основной партии. — Кто входит в их состав? — Саламандры, наги, василиски… — Зеленомордые, — презрительно произнёс отец. — Ящерицы. Так, хорошо. А кто мы с тобой? — Драконы, но тоже «ящерицы». Отец потемнел лицом. — Никогда не смей так говорить! — А «зеленомордые», значит, говорить нормально? — опрометчиво возразил Рейнер. Отец сделал рукой движение, будто замахивался ударить, и Рейнер невольно втянул голову в плечи. Однако тот, видимо, справился с собой, но одарил его таким взглядом, что Рейнер решил больше не нарываться. — Какое положение в стране занимают драконы? — Как — какое? Живут себе, как остальные. — Отец смотрел выжидательно, и Рейнер вздохнул. — Что ещё рассказать? Хорошо, они аристократы, считаются людьми высокой крови, особенно Стальная и Золотая ветви. Когда-то у нас была царская династия драконов, но триста лет назад случился мятеж, смена власти и государственного строя, гражданская война и всякие другие радости. Сейчас у нас парламент с премьер-министром василиском во главе. Отец молчал, и Рейнер продолжил со вздохом: — Хорошо, пост премьер-министра обычно занимают василиски или саламандры, очень редко — приматы типа горных или пещерных троллей. Я не помню, честно говоря, входили ли драконы в состав кабинета министров и не занимали более-менее высокие государственные посты… Стой… Я знаю тебя! Отец вскинул брови. Наверное, стоило бы смолчать, но Рейнер слишком хотел поделиться открытием. — Ты — Райх Голдиг, ты был одним из самых богатых людей в стране. Ты участвовал в выборах премьер-министра и почти победил в первом туре, а потом тебя посадили за воровство! Ну ничего себе… Он прикусил язык, но отец, похоже, не слишком-то разозлился. — Об этом кто-то ещё помнит? — сказал он сухо. — Прошло больше десяти лет. — У меня высший балл по истории, и я читаю политические новости. Это было громкое дело в своё время, и о твоих прошениях на досрочное освобождение объявляли первые пару лет. Отец усмехнулся. — Надо же, какое серьёзное отношение к жизни. Зато мой выход из тюрьмы прошёл мимо тебя. Рейнер пожал плечами. Наверняка это случилось в трудный для него период, когда были неприятности в школе с математичкой, и он как проклятый готовился к тестам. — Видимо, в газетах почти не писали. О тебе и правда забыли, получается, — не сдержался он. Отец снова не рассердился: выражение лица у него стало непривычно задумчивое, словно он вернулся в воспоминания. Потом он коротко тряхнул головой, взгляд снова стал жёстким. — Ладно, всё более-менее понятно. Идём, — он махнул в сторону двери. — Куда? — спросил Рейнер, прежде чем вспомнил: отец же говорил о возвращении домой. Был в этом всём какой-то подвох — стоило ли ради всего этого похищать его из дома, держать всю ночь в крохотной комнате взаперти? — но мать говорила, что если отец чего-то хотел, то пёр напролом. Может, ему хотелось проучить Рейнера за всё то, что он наговорил на кухне при матери. А теперь, когда отец до смерти напугал Рейнера и его мать, вырвал из ушей эти позорные серёжки и продержал его ночь в страхе и неизвестности, его попустило? У двери ждала женщина-инсектоид. Она привычно сжала предплечье Рейнера: он бросил на отца просящий взгляд и быстро сказал: — Я могу идти сам. — Либелль, отпусти, — обратился отец к женщине, и она разжала руки, но, когда Рейнер с отцом двинулись прочь из комнаты по широкому коридору, последовала за ними. В свете открывшейся правды Рейнер не испытывал особой радости. Конечно, захватывало дух от мысли, что отец когда-то был богатейшим человеком в стране. Судя по виду того, у него до сих пор имелись деньги ухаживать за собой, да и дом с машиной, судя по виду, были не из дешёвых, но толку-то с этого самому Рейнеру и матери? Отец пока желал делиться исключительно своими представлениями о том, как Рейнеру стоило себя вести, и оранжевой дрянью в шприце. Рейнера ещё немного волновало, что отец предлагал “начать”, когда уколол его, то есть впереди ждал ещё минимум один укол непонятного вещества, похоже, наркотика. Рейнер осторожно коснулся разорванных мочек. Удивительно, но они не только поджили, но даже немного затянулись. Правда, новые серьги получится вставить очень нескоро. — Эй, нам разве не наверх? — спросил он, когда они оказались перед массивной металлической дверью. В ответ отец открыл её и велел: — Заходи, — а Либелль толкнула замешкавшегося Рейнера в спину. Он зашёл и оказался в полной темноте. Сзади щёлкнул замок: комната оказалась мастерской, в ней стоял запах машинного масла, на стенах висели инструменты, в противоположном от двери углу стояла канистра, от которой остро несло бензином, на массивных гаражных воротах висел замок на цепи. Рейнер огляделся и спросил осторожно: — А как же домой? — Иди, — ответил отец. Он тоже зашёл и теперь стоял аккурат перед дверью, закрывая собой единственный выход. — Если сможешь пройти мимо меня, отправляйся куда хочешь. Рейнер вздохнул: конечно, этого стоило ждать. Он пошёл мимо отца — тот выставил руку, преграждая путь. Рейнер поднырнул под неё, прибавил шагу. Отец ухватил его за ворот рубашки и одним резким движением вернул назад. Лицо его выражало ожидание, и Рейнер послушно побрёл к двери снова. На этот раз отец просто ткнул его кулаком в грудь — несильно, но ощутимо. — Старайся лучше, — сказал он. — Хорошо, — сквозь зубы отозвался Рейнер, в нём начали просыпаться злость и азарт. «Только не злить его», — напомнил он себе. Третью попытку Рейнер начал с обманного движения, будто желая обойти отца слева. Тот не двинулся, даже руку не вскинул, и Рейнер успешно обогнул его с другой стороны. А потом его снова схватили за шиворот, как нашкодившего котёнка, и рывком отшвырнули назад. Отец больше не деликатничал, и Рейнер приземлился на пол, на собственный зад. — Так, да? — сказал он, поднимаясь. Вытер руки об и так запачканные штаны, обыскал комнату глазами. Использовать против отца оружие? Нет, вдруг его перемкнёт, и совсем слетит с катушек. Рейнер решил повторить манёвр с обманным движением, но только, едва миновав отца, сразу обернулся, вскинув руку, чтобы отбить его руку. Отец, однако, даже не пытался снова ухватить его за футболку или плечо. Подняв руки над головой, Рейнер невольно открыл лицо, и отец ударил. — Возможно, тебе нужен стимул, — заметил он, стоя над Рейнерем, который зажимал разбитый нос, сидя на полу. — Мне нужно, чтобы ты меня отпустил, — прошипел Рейнер. Отец раскинул руки, открываясь. — Проходи. — Нет, спасибо. Рейнер поморщился, трогая нос. Кажется, там что-то точно сломалось, если потрогать, то нос ходил туда-сюда. Отлично, сколько раз дрался в школе, а нос разбил родной отец. — Вставай, — требовательно произнёс отец. — Я не хочу играть в эту игру, Райх, — медленно и чётко произнёс Рейнер. — Мне больно, я устал от неё. Отец постоял над ним с удивлённым видом, будто не веря ушам, затем полез в карман куртки. Он вытащил раскладной нож с длинной тонкой рукояткой, раскрыл его, обнажив изящное лезвие. Рейнер бодро вскочил на ноги. — Эй, зачем это? — Дополнительный стимул, — сказал отец, надвигаясь. Рейнер прижался к гаражным воротам, бешено озираясь в поисках чего-нибудь, чем можно защититься. Вон там на стене молоток, только реально ли отбиться им от маньяка с ножом? Успеет ли он дотянуться? Либелль, женщина-насекомое, наблюдала за ними, стоя у двери. Помощи от неё точно ждать не приходилось — если отец решит разрезать Рейнера на куски, она так же будет стоять и смотреть. Или даже подержит его, чтобы не трепыхался. Рейнер бросил взгляд на молоток, потом на отца. Успеет, а если нет, попробовать всё равно стоит. Он успел — почти. Когда Рейнер добрался до молотка, отец был уже совсем рядом и замахивался. Рейнер зажмурился и непроизвольно выставил вперёд руку. Боль оказалась сильнее, чем он ожидал. Широко распахнув глаза, Рейнер уставился на ладонь, из которой торчало лезвие. Отец стоял рядом, держась за рукоять с другой стороны ладони, лицо у него было недовольным. Кровь тонкой струйкой стекала от лезвия к запястью, и Рейнер вдруг сообразил, почему он надел чёрное. — Отпусти меня, — тихо попросил он. — Пожалуйста, отпусти, зачем тебе всё это? — Ты не смог пройти мимо меня, — отрезал отец, развернулся на каблуках и бросил: — Либелль, пора завтракать, накрой на стол. Идём есть. Рейнер не сразу понял, что это снова было обращение к нему. — Что? — Идём есть, — повторил отец, не оборачиваясь. — Ты же ещё не завтракал. — А ч-что с рукой? — выговорил Рейнер, не в силах справиться с дрожью. — Приведи себя в порядок. Разумеется, мне не нужно, чтобы ты запачкал весь стол. Смены белья и одежды у Рейнера не было, поэтому он не стал переодеваться, так и остался в заляпанных футболке и штанах. Очень хотелось принять душ, но Рейнер представил себе отца на пороге ванной комнаты со словами: «Сумеешь пройти мимо меня — помоешься!» — и не решился. Рану он хорошенько промыл под раковиной в своей новой комнате и перевязал бинтом, который принесла Либелль, в нос запихал, наверное, рулон марли. Когда он заикнулся о том, что хорошо бы полить на ладонь что-нибудь обеззараживающее и наложить швы, Либелль вытаращилась на него, а подошедший отец велел не отвлекать её больше. Они сели за стол вдвоём, в столовой на первом этаже, женщина-насекомое принесла еду и осталась стоять у стены, ожидая распоряжений отца. Рейнер ковырял отбивную здоровой рукой, краем уха слушая рассуждения отца о том, какие он, Рейнер, сделал ошибки сегодняшним утром. — У тебя было время вооружиться, но ты пошёл на меня с пустыми руками — это раз… Наверное, со стороны они выглядели как обычная семья за столом — если не считать того, что этим же утром отец продырявил руку своему сыну и теперь отчитывал его за то, что сын не смог нанести ему соразмерную травму. Ещё и мясо было какое-то необычное — Рейнер никак не мог понять, свинина это или говядина. Может, баранина? Он никогда не ел баранину, мама не готовила, да и говядина у них на столе бывала редко. Доев, он отставил тарелку, сложил вилку с ножом на ней крест-накрест и настороженно посмотрел на отца. Тот, закончив и трапезу, и разбор ошибок, бросил, в свою очередь, взгляд на Либелль. — Пора ввести ему новую дозу, — сказал он. — Нет-нет-нет, — Рейнер поднялся со стула, затравленно огляделся: с одной стороны отец, с другой — его ручное насекомое. Насекомое, однако, после слов отца вышло, а сам отец ловко и быстро перегнулся через стол и ухватил Рейнера за руку, прямо за раненую ладонь. Рейнер взвыл от боли. Либелль вернулась почти сразу, она несла уже знакомую коробочку. — Что это? — спросил Рейнер у неё — Что это? — обратился он к отцу. — Что ты собираешься мне снова вколоть? Тот потянул его на себя так, что Рейнер почти лёг на стол. Либелль наклонилась над ним, приспустила штаны, потёрла место будущего укола спиртом. Приставила иглу, надавила. Рейнер закрыл глаза и стиснул челюсти. После второго укола тело закололо, зачесалось, мышцы опять свело судорогой, накатило удушливое тепло. Отец отпустил его, а он еле смог подняться. Навалилась вдруг страшная усталость — видимо, от утренних разборок. — Отведи его в комнату, — велел отец. Либелль взяла Рейнера под локоть. Он хотел выдернуть руку, но понял, что без посторонней помощи не устоит. Она сопроводила его в спальню, и, едва только вышла, Рейнер упал на матрас и уснул. Когда он открыл глаза, Либелль стояла над ним. Сначала он решил, что она так и не уходила, но одежда на ней была уже другая. Рейнер сел на постели, зевнул, сонно поморгал. В радужных выпуклых глазах Либелль он отражался как в выпуклом зеркале: растрёпанный, сонный, грязный, но с поджившим носом. И с перевязанной рукой. Он потянул за бинт, размотал, с трудом отдирая присохшую марлю — и уставился на почти зажившую рану. — Какого… — Рейнер повертел рукой, с обеих сторон остались порезы, но уже почти затянувшиеся, такие даже зашивать не надо. — Сколько я проспал? Неделю? Либелль не ответила, но Рейнер уже уверился в мысли, что она не умеет разговаривать. — Мне, наверное, бессмысленно просить тебя выпустить меня? Но хотя бы матери моей ты можешь сказать, что я живой? Либелль стояла и молчала, глядя на него пустыми радужными глазами. Рейнер разозлился. — У тебя самой есть дети? Ты о них никогда не волновалась? Или правда то, что про вас рассказывают, что вы своих детей сразу после рождения отдаёте воспитателям и забываете? Она так и продолжала молчать, и злость Рейнера разбилась о её невозмутимость. Он до этого не сталкивался с инсектоидом так близко. У них были свои государства в другом конце мира, похожие на огромные муравейники или ульи, где царил жёсткий тоталитаризм. Государства эти обычно воевали друг с другом, и из-за океана, разделявшего два континента, вот уже который год в страну Рейнера текли струйкой беженцы. Те, кто оседал здесь, как правило, становились или солдатами, бесконечное пушечное мясо, либо рабочими на фабриках, дворниками, рабочими на заводах, и жили в общежитиях в специально выделенных для них территориях, обнесённых заборами. Они питались в специальных столовых, их дети учились в специальных школах — «Потому что биология и психика у них отличны от наших», — рассказывала учительница по истории. Рейнер помнил ещё что-то о том, что обычные инсектоиды не могут без подчинения, без служения кому-то высшему с их точки зрения. И вот сейчас перед ним — тот самый типичный инсектоид с инопланетной психикой, преданный отцу и не понимающий ничего из того, что пытается донести Рейнер. Сочувствие, жалость, материнский инстинкт — пустые звуки. — Да чтоб тебя, — устало сказал Рейнер. — Передай отцу, что я готов. Он настроился вооружиться молотком и при первой же возможности проломить отцу его красивую золотую голову с идеальной укладкой. Но тот не дал ни единого шанса. Заведя Рейнера в уже знакомый гараж, он сразу вытащил всё тот же нож. — Т-ты что собираешься делать? — пробормотал Рейнер, пятясь от него. — Ничего такого, что ты не смог бы пережить, — ответил отец. — Сумеешь добраться до выхода раньше меня — можешь отправляться домой, ты помнишь? И начался настоящий ад. Отец гонял его по всему гаражу, не давая времени и возможности ухватить хоть что-то. А когда Рейнер всё-таки сумел вооружиться большим гаечным ключом, подобранным с пола, и замахнулся им на отца, отец тот схватил его запястье, стал выкручивать, пока Рейнер от боли не разжал кулак, а потом так глубоко резанул по ладони, что держать что-то в правой руке стало невозможно. В конце концов он, весь покрытый порезами и грязный от валяния по полу, забился в угол, прикрыв руками голову, и закричал: — Я не хочу домой! Я остаюсь здесь! Отец стоял над ним, раздувая ноздри, мелкие брызги крови на лице походили на веснушки, глаза блестели, волосы растрепались и прилипли к потному лбу. На мгновение Рейнеру показалось, что он сейчас снова замахнётся и нанесёт последний удар, самый сильный. Но отец опустил руку и уже со знакомым разочарованием на лице скомандовал: — Обедать. При мысли, что снова придётся сидеть за одним столом с сумасшедшим психом, который его только что исполосовал, Рейнера затошнило. Порезы болели, лёгкие жгло огнём от долгой беготни, хотелось сидеть в своём углу вечно. — Я останусь здесь, — повторил Рейнер, обхватив себя обеими руками. Он ждал, что его силой поволокут к столу, но отец отвернулся, велел Либелль подавать на стол и вышел вслед за ней. Рейнер остался один. Кое-как, с помощью здоровой руки и зубов, он отодрал от низа футболки несколько полосок и перевязал самые серьёзные раны. Подошёл к гаражным воротам, дёргал цепь, покрутил замок. И начал копаться на полках и по стенам, в ящиках с инструментами в поисках ключа или паяльника, чтобы расплавить цепь. Найти не удалось ничего подходящего, зато Рейнер обнаружил макетный нож — слегка покрытый ржавчиной, но вполне пригодный. Правая рука болела уже не так сильно, и Рейнер не удивился, обнаружив под повязкой почти затянувшуюся рану. Он задумчиво провёл по лезвию пальцем. Несколько дней назад — или целую вечность — отец забрал его от матери, вырвал из привычной жизни. Чего он хочет — непонятно. Ну, разве что поиграть с живым мыслящим существом, как кошка с мышкой. Может, обижен на Рейнера за грубость, сказанную при матери. В любом случае долго это продолжаться не может. Почему-то особенно сильна была память о том, как отец ухватил за волосы, и Рейнер стал совершенно беспомощным. Если бы не это, если бы волосы в самом деле были короче, и рука отца соскользнула — он бы сбежал, выбрался с матерью на улицу и поднял шум, и не сидел бы сейчас здесь, в грязном гараже, весь изрезанный психопатом. Рейнер выдвинул лезвие ножа на всю длину и начал срезать волосы прядь за прядью. Получалось не очень. Это только в фильмах красивые и решительные героини (потому что волосы резали обычно женщины) лихо отхватывали себе косы, не моргнув и глазом. Тупой нож тянул волосы, часть вырывал с корнем. Иногда лезвие срывалось и резало кожу. Рейнер шипел от боли, стискивал зубы, вспоминал об унижении и продолжал кромсать волосы. Примерно на половине работы его застала Либелль. Она зашла в помещение с тарелкой в руках и на мгновение застыла, глядя на Рейнера в окружении желтых прядей на полу. А может, эта заминка ему лишь показалось, потому что она всё так же, без слов, поставила перед Рейнером на пол тарелку и положила рядом на салфетку вилку и нож. — Спасибо ждёшь? — буркнул Рейнер, когда Либелль, выпрямившись, уставилась на него. Она развернулась и вышла. Порезы к тому времени уже почти не болели, и Рейнер поел немного того же мяса со странным привкусом, сидя на полу и поставив тарелку на колени. Жаль, обеденный нож был тупым, таким только бифштексы и пилить. После еды, отставив тарелку, он вернулся к своему занятию и уже не прерывался, пока не закончил. Когда Либелль через час пришла со шприцем, Рейнер протянул ей руку. *** Надо было догадаться, что отец придумает что-нибудь новенькое, что если он чего-то хочет — то добьётся. Новую стрижку Рейнера он оценил кривой улыбкой, потом указал на дверь и начал традиционное: — Если ты хочешь уйти… — Не хочу, — ответил Рейнер. Он стоял с опущенными руками, демонстративно повернув ладони к отцу. — Я не хочу играть в твои игры, от них мне плохо. И, может, расскажешь уже, что за дрянь ты мне вкалываешь? Это от неё у меня всё так быстро заживает? Либелль молча подпирала собой стену, отец тоже молчал. Наконец он сказал: — Нужен новый стимул. — Он обернулся к Либелль: — Думаю, он уже готов. Она сделала странное движение плечами, словно пожала. Будто не была уверена в словах отца. — Он уже готов, — утвердительно сказал отец. — Так вот, Рейнер, если ты не попытаешься отсюда уйти, тебе будет намного хуже. Он снова вытащил треклятый нож, и у Рейнера заныли все затянувшиеся за время сна порезы. Отец задрал голову, свой идеально выбритый подбородок, и нарисовал лезвием небольшой полукруг в воздухе около своей шеи. — Я сделаю с тобой это, если ты останешься. Рейнер почувствовал, как у него начинают позорно дрожать ноги. — Ты меня пугаешь, — сказал он. — Я не пугаю, — улыбнулся отец. — Чем ты отрезал себе волосы? Возьми это и попробуй ранить меня. Рейнер попятился к своему углу, где лежал макетный нож, не отводя от отца взгляда. Тот смотрел на него с жутковатой улыбкой. До этого Рейнер не замечал эмоций на лице у отца, и сейчас ему стало понятно, что тот и правда настроен серьёзно, что он предвкушает то, что собирается сделать. Дальше всё случилось очень, очень быстро: Рейнер подобрал нож, а когда выпрямлялся, отец уже стоял рядом. Он легко отбил его занесённую руку, встал лицом к лицу и обнял Рейнера за шею, как настоящий любящий родитель, а потом ухватил его за подбородок, вздёрнул, заставляя поднять голову, и другой рукой ударил в горло. Это ощущалось как толчок, сильный и тупой. Рейнеру вдруг стало нечем дышать, а ещё футболка намокла на груди. Он прижал руку к горлу, но не ощутил ничего под пальцами — они потеряли чувствительность. Картинка перед глазами пошатнулась и завалилась набок, пол стал близко и окрасился алым. Боль пришла под самый конец, такая сильная, что Рейнер не смог до конца осознать её. Нет, подумал он. Нет, не может быть. Нет. Шелест хитиновых тел, слабый свет, движение в полутьме. Он находился под землёй, в каком-то тоннеле. Обитатели тоннеля спешили мимо него, как тени, перебирая суставчатыми ногами, блестя слизистыми ногами и слюдяными крыльями. Зашелестело сильнее, кто-то там, в глубине тоннеля, полз навстречу, огромный и страшный, и жители брызнули вперёд, чтобы не попасться ему.. Потом снова наступила темнота. И снова был шум, потом свет — даже через сомкнутые веки. Два голоса сплетались в один, снова распадались на отдельные, отдавались эхом в ушах. — Он был уже готов, — говорил один, мужской. — Нет, ещё рано, — отвечал второй, женский, напоминающий голос матери. — Он мог не воскреснуть, организм ещё не перестроился. Голоса мешали, не давали снова заснуть. Ему было спокойно в пустоте, без мыслей, без чувств. Темнота укутывала уютным одеялом, в неё хотелось вернуться, как в тёплую постель. Он даже готов был вернуться в тоннель под землёй. Но голоса тянули его прочь, в мир живых беспокойных существ. — Сейчас с ним всё в порядке, — раздражённо сказал мужчина. — Посмотри на горло — это ещё ночь под капельницей, — ответила женщина. — Значит, будет лежать. — Подождать неделю — он бы восстановился куда быстрее. — Я не могу ждать, ты знаешь это. Рейнер застонал, не в силах больше это выносить. Он не хочет возвращаться, он… — Живой, — сказал голос, похожий на материнский, и Рейнер понял, что вернуться — надо. Он открыл глаза, но всё плыло, будто он снова перепил в школе вина, которое тайком притащила как-то Мэдхен. Рейнер попробовал что-то сказать, но вышел один хрип. — Не говори, голосовые связки ещё не восстановились, — сказал отец, жёлто-белое пятно на тёмном фоне. — Ненавижу тебя, — хотел сказать Рейнер, но горло заболело пуще прежнего, и снова получилось что-то невразумительное. Зрение немного сфокусировалось, и отец стал чётче. Рейнер потянулся к нему, чтобы схватить, причинить боль хоть как-нибудь — и поразился, увидев костлявую руку, обтянутую жёлтой морщинистой кожей. — Что ты сделал со мной? — прохрипел он. Конечно, снова не получилось сказать ясно, но отец понял и так. — Твой организм использовал все свои ресурсы, чтобы снова запустить процесс жизнедеятельности. Да, ты пережил клиническую смерть. За сутки-двое мышцы снова нарастут, будешь прежним. Прежним? Рейнер вспомнил свой безумный страх в момент гибели, невероятную боль, засасывающую пустоту покоя, из которой было так сложно выбраться. После этого всё казалось другим, словно мир повернулся другим углом. — Восстанавливайся, отдыхай, — сказал отец и потом обратился к Либелль, которая молча стояла у постели: — Идём, сменишь ему капельницу, как закончится эта. Она вышла следом молча и безропотно, а Рейнер вспомнил женский голос и попробовал представить себе мать — чем она сейчас занята? Обзванивает больницы и морги? От капельницы у кровати тянулась трубка к его запястью. По ней бежала уже знакомая оранжевая жидкость, вливаясь в тело Рейнера и подогревая в нём жизнь. Наверное, даже с его силами можно было бы выдернуть сейчас иглу из вены. И снова покой, и снова ничего не болит, и отец больше не доберется. Но Рейнер не мог забыть женский голос, произносящий с облегчением: «Живой». Он выживет ради матери, что бы отец ни делал с ним. Он вернётся домой. Спустя сутки он и правда уже твёрдо стоял на ногах. Всё время выздоровления зверски хотелось есть, и Либелль носила еду каждые два часа, пока Рейнер бодрствовал. Её суета, вкус пищи на языке, боль в заживающем горле — всё казалось каким-то пластмассовым, ненастоящим. Реальным был только мрак за гранью — тот, что защищал Рейнера от боли, пока он был мёртв. Но его вернули в этот искусственный мир, и приходилось притворяться живым и делать всё то, что и остальные. Весь день Рейнер видел только Либелль и говорил с ней — если можно было назвать общением его редкие к ней обращения. Отец не заходил ни разу, и это было хоть какой-то радостью. Он объявился только на следующий день — утро ли, вечер, Рейнер не знал в своей комнате без окон — и объявил, что им стоит повторить всё сначала. — Что именно? — хрипло спросил Рейнер. — Я буду убегать, а ты догонять? Отец покачал головой. — Ты должен уметь дать мне отпор. Я уже раз объяснял тебе твои ошибки, теперь разберу новые. — Моя ошибка была в том, что я не проломил тебе голову чем-нибудь тяжёлым, пока ты сидел с матерью на кухне. Это была моя фатальная ошибка, — закончил Рейнер, наслаждаясь звуком своего голоса — горло наконец зажило. Отец скорчил гримасу и жестом велел ему вставать с постели. Теперь, когда отец говорил, Рейнер не перебивал, а внимательно слушал. Слушал, пытаясь отстраниться от мысли, что этот человек недавно едва не убил его. Или убил? К его удивлению, когда речь заходила о рукопашке, отец говорил на удивление логичные и разумные вещи. Кое-что Рейнер решил при случае использовать в школе, если на него кто-нибудь наедет. Мысли о том, что отец никогда не даст ему уйти, и в школу он ходить не будет, он не допускал. — Движения человеческого тела ограничены, — говорил отец. — Мышцы связаны между собой, и если ты хочешь бросить что-то рукой, то отступаешь ногой. Если хочешь ударить, смотришь туда, куда собираешься бить. Чужие намерения предугадать несложно, а если всё хорошо с реакцией, то ты будешь читать противника как открытую книгу. — Ну и зачем ты мне всё это рассказываешь? — спросил Рейнер. — Хочешь подольше растянуть веселье? Не отвечая, отец просто вручил ему свой нож. Второй раз отец убил его спустя где-то две недели. Рейнер запутался в днях; сначала он пытался вести учёт, отмечал пробуждения у себя в комнате на стене. Спрашивать точное время у Либелль или отца не имело смысла: первая не говорила вообще, второй пропускал мимо ушей всё, что не относилось к делу. Его делу сделать из Рейнера отморозка, который хорошо умеет обращаться с холодным оружием. Рейнер снова попытался принять его правила игры: внимательно слушал указания и старался следовать им, без всяких пререканий протягивал руку для инъекций. Ни на что не жаловался, ничего не просил. Перед сном он бинтовал порезы, ложился в постель, глядел на невидимый во тьме потолок и удивлялся тому, что держится. Что у него получается. Может быть, когда-нибудь и в самом деле выйдет победить отца и вернуться, пусть даже придется отца убить. Хотя здесь у Рейнера были большие сомнения. Чем дальше, тем больше он убеждался в мысли, что отец тоже может колоть себе ту оранжевую дрянь, по крайне мере, от него пахло ей. То есть куда вероятнее, что Рейнер — подопытная собачка, его накачивают этой штукой, потом наносят раны и смотрят, как быстро всё заживает. Но если отец тоже сидит на ней, то убить его будет очень, очень тяжело. Кроме того, Либелль вряд ли будет стоять и смотреть, как причиняют вред её хозяину. Но об этом он подумает, когда дойдёт до дела. В тот день (или ночь) отец был особенно недоволен: Рейнер слишком медленно двигался, слишком вяло нападал и вообще был совершенно безнадёжен. Во время речи отец не переставал атаковать, и в самом конце, сделав обманный выпад, так глубоко резанул по предплечью, что Рейнер заорал от боли. И не сдержался. — Урод больной! — крикнул он, прижимая покалеченную руку к груди. Отец нахмурился. — Что ты сказал? — Что слышал! Психованный больной урод! Выродок! Морщинка между отцовских бровей стала глубже, и неожиданно — потому что Рейнер был уверен, что схлопочет пощёчину — он процедил сквозь зубы: — Это ведь она тебя настроила? Она? Я знаю, это она рассказала тебе всякое обо мне. Рейнер часто заморгал. Он мог бы повторить свои же слова, что мать ничего не рассказывала ему, что о личности и всём букете качеств отца он узнал непосредственно во время личного знакомства, из первых рук. Но не успел. — Что бы она тебе ни говорила, — отец шипел как змея, и даже оскаленные зубы стали длинными и острыми, нечеловеческими, — что бы она тебе ни говорила про меня, ей тогда понравилось. Слышишь? Ей понравилось. Вспоминая потом этот момент, Рейнер удивлялся сам себе. Новая подробность об отношениях матери и отца не меняла ничего: отец так и остался ублюдком, способным на всё, а мать — жертвой, которая нашла в себе силы вырастить ребёнка от омерзительного ей человека. Рейнер уже давно смутно догадывался, что случилось в прошлом между ними. Но почему-то после слов отца ненависть к нему стала такой сильной, что Рейнер закричал что есть сил и бросился на него, стараясь достать до лица. Мама, вспомнил он, когда из темноты его снова потянуло в шум. Это больше не были голоса: лишь шорохи, слабое мерцание света, звон металла, прикосновение к телу — и каждый звук, каждая вспышка и каждое касание действовали, как слабый разряд тока. Любой раздражитель был невыносим и причинял страдание. Но и тьма больше не была уютной — в ней обитали призрачные образы чего-то пугающего, чего-то чуждого Рейнеру, глубоко противного ему, те люди-тени. Когда он пришёл в себя, то мог вспомнить лишь какое-то жужжание и скрип суставов, шевеление в темноте множества сухих тел. И картинку: вид сверху на огромное сооружение, по которому ползают существа с членистыми конечностями, тупо пялясь перед собой огромными пустыми глазами. Это мир Либелль, подумал он. На уроках истории рассказывали о том, как инсектоиды за океаном строили огромные муравейники, и там даже была культура — правда, кардинально отличная от привычной рептилоиду или примату. Это был мир Либелль, но почему он увидел его? Наверное, потому, что когда учительница истории описывала эти места, Рейнер представлял себе что-то отвратительное — километровые тёмные тоннели под землёй, в ответвлениях и нишах которых складировалось мясо и остальные продукты, рождались и умирали живые мыслящие существа, каждое из которых было лишь винтиком в общем механизме муравейника. И все коридоры стремились вниз, где, на огромной глубине сидела гигантская и уродливая Великая Мать. Когда он услышал это на уроке, то решил, что это ад. Значит, во время клинической смерти Рейнер увидел настоящий ад — именно такой, каким себе и представлял. Мама, снова подумал он и открыл глаза. И, конечно, мир снова был одним расплывчатым многоцветным пятном. — В этот раз очнулся позднее, — недовольно произнёс отец. — Повреждения больше. Будь осторожнее, он всё ещё не готов. Снова тот женский голос — тихий, почти монотонный, но успокаивающий. Рейнер закрыл глаза и задышал чаще. Разговор со стороны казался диалогом между его матерью и отцом, и мать мягко упрашивала его не причинять Рейнеру вреда. — Он никогда не будет готов, если не двигать его вперёд. Женщина замолчала. Её присутствие больше не ощущалось. Рейнер снова открыл глаза и попытался сесть на постели, потому что если она ушла, её нужно догнать. Потому что без неё он оставался совсем один, без союзников и защитников. Ведь даже темнота больше не была безопасной и успокаивающей. — Куда встал, — раздражённо произнёс отец, и на плечи Рейнера надавили сильные руки, вынуждая снова лечь. — Сейчас игла выскочит из вены. Ну и пусть, зло подумал Рейнер, снова укладываясь. Пусть. Я больше не хочу, я не могу. Я устал. Он снова подумал о матери — как ей будет тяжело, узнай она о его смерти. Может, отец сообщит ей, а может, она так и будет жить себе одна в крошечной квартире и верить, что он вернётся. Но если бы она узнала, как ему сейчас тяжело, как невыносимо, потому что покоя больше нет нигде — неужели не хотела бы, чтобы для него всё закончилось? Рейнер снова вспомнил видение про ад-муравейник и закрыл рукой рот, чтобы не закричать. Ему больше некуда возвращаться, ад теперь везде. Когда на следующий день отец привёл его в гараж и спросил, хочет ли он вернуться домой, Рейнер приставил к запястью нож и ударил, глядя прямо в его глаза. Он умудрился нанести себе серьёзные раны, прежде чем отец остановил его. Боль теперь тоже казалась ненастоящей. *** — Идём, — велел отец, заглядывая в его комнату. Рейнер оторвался от разглядывания потолка: он уже примерно трое суток ничего не делал, просто лежал и смотрел в никуда. Кажется, отец понял, что заставить его больше не может, даже наказание за попытку самостоятельно лишить себя жизни не помогло. Вместо того, чтобы слушаться, Рейнер просто не сопротивлялся больше. Физическая боль ничего не значила. Неужели придумал что-то новенькое? Он нехотя поднялся, зевнул и пошёл вслед за отцом. Либелль, как всегда, замыкала шествие. Они зашли в привычный уже гараж, пропахший бензином. Либелль, подойдя сзади к Рейнеру, взяла его за руки и завела их назад. Послышался звук, похожий на треск, что-то липкое перехватило запястья — Рейнер дёрнулся, но поздно, клейкая лента держала крепко. — Что это будет? — спросил он вяло. — Тебе будет интереснее, если я буду совсем беспомощным? — Не мне, — ответил отец с лёгкой улыбкой. И именно эта улыбка вызвала у Рейнера подозрение — давно отец не выглядел таким довольным. — Её очередь? — кивнул Рейнер в сторону Либелль, но она вышла, оставив его наедине с отцом. Рейнер молчал. Отец тоже, хотя уголки губ его подрагивали. Наконец она появилась снова, и вместе с ней — другой человек. Глаза у Рейнера расширились, потому что это вправду оказался живой, настоящий человек, хоть кто-то новый в компании маньяка-отца и его бессловесной подчинённой. Это был полный мужчина в возрасте, примат с короткими седыми волосами, в дорогом костюме, отчего казалось, что он зашёл сюда по пути с важного делового совещания. Вернее, его вырвали с делового совещания, потому что он старался избавиться от хватки Либелль. — Хватит меня трогать! — возмущался он. — Вы вообще понимаете, кто я такой? Понимаете, что с вами будет, когда я выберусь отсюда? Он заметил отца и возмутился ещё больше: — Эй, это вы стоите за всем? У вас будут огромные проблемы, если я сейчас же не… — он осёкся и послеповато прищурился. — Голдиг? Райх Голдиг? Отец улыбнулся. Он смотрел на незнакомца презрительным взглядом, скрестив руки на груди, и казался почти счастливым. — Ты уже вышел? То есть… я слышал об этом, но… — Здравствуйте, судья Рихтер. Вы отклоняли все мои просьбы о досрочном освобождении, но я не в обиде, — весело произнёс отец. — Я? Ты думаешь, я один во всём суде всё решаю? Что за глупость. Я всего лишь вынес приговор, который спустили сверху, потом от меня уже ничего не зависело… Послушай, Райх, я не верю во все эти ужасные слухи про тебя, поэтому давай просто поговорим… — Думаю, что разговора мне будет мало. Судья Рихтер наконец заметил и Рейнера. — А это что за ребёнок, и почему он связан? Голдиг, ради всего святого, что ты творишь? Послушай, ещё не поздно остановиться, и я обещаю, что не сообщу в полицию. Не слушая его, отец наклонился к Рейнеру и негромко сказал: — Если ты не хочешь сегодня отправиться к себе домой, это сделаю я. — Ты о чём? — спросил Рейнер, чувствуя холодок вдоль позвоночника. — Навещу Холле, — прошептал отец, обдавая его ухо горячим дыханием. — Раз ты не хочешь вернуться к ней. С ней будет интереснее, чем с тобой. Рейнер отпрянул и с ужасом уставился на отца. Тот смотрел с прежним ледяным выражением, но губы так и норовили разъехаться в стороны. Отец нащупал его слабое место и радовался этому. — Это мой сын, — сказал отец, обращаясь уже к Рихтеру. — Будьте так добры, убейте его. Либелль вытянула руки, в каждой было по пистолету, и оба — направлены на Рихтера. Тот попятился, пока не упёрся спиной в стену. — Один — тебе. Ты должен выстрелить в него, — сказал отец светским тоном и указал на Рейнера. — Тогда, возможно, я тебя отпущу. — Ты… ты хочешь, чтобы меня тоже посадили? — пробормотал Рихтер и завертел головой. — Тут везде камеры, да? — Никто не снимает тебя. Я просто хочу, чтобы ты выстрелил в него, — сказал отец. Рихтер замотал головой, когда Либелль подошла вплотную. — Я не возьму это в руки, ты не получишь моих отпечатков! Либелль ткнула ствол ему под второй подбородок, а отец заметил: — Если не возьмёшь, отпечатки будут не самой большой твоей проблемой. Я отсидел по твоей вине очень долгий срок. Ну почему ты не взял тогда деньги? Возможно, сейчас то самое время, когда стоит принять моё предложение. Рейнер бросил взгляд на дверь: сейчас она без присмотра. Конечно, со связанными руками далеко не уйти, но попробовать стоит. Не отрывая взгляда от отца и Либелль, занятых новой жертвой, он начал пятиться. Когда до двери оставалось совсем немного, он обернулся, чтобы увидеть, как Рихтер, которого держит на прицеле Либелль, целится в него, а отец стоит и смотрит с довольным видом. — Вы не должны, — сказал Рейнер. — Выбор есть всегда, не поддавайтесь. Отец, наклонившись, что-то сказал Рихтеру, как до этого Рейнеру, и тот изменился в лице, руки перестали дрожать. Может, отец и ему пообещал навестить его семью. — Не надо! — крикнул Рейнер. Грохнуло над ухом, плечо обожгло. Рихтер заморгал, потом снова прицелился. Рейнер подумал о том, что снова попадёт в муравейник, а отец может в этот раз и не оживлять его, если сочтёт безнадёжным. Эта мысль промелькнула мгновенно, и после неё всё стало просто — рывком сократить расстояние, поднырнуть под направленный ствол, не обращать внимания на новую боль в плече (она ненастоящая), инерцией и весом тела сбить человека, пинком выбить оружие, вцепиться ему в горло зубами. — Хватит, — пробился голос отца сквозь красную пелену, окутавшую Рейнера. Он поднял голову и сплюнул в сторону. Во рту было солоно и неприятно, но зато Рихтер больше не двигался. — Либелль, помоги ему. — Доволен? — спросил Рейнер, вытирая рот свободными руками. Он не чувствовал никакой вины за то, что сделал — это же отец заставил, он и в ответе. Были только злость и усталость, потому что отец снова обхитрил его. — Да, я горжусь тобой, — ответил отец ровным голосом. — Раньше ты даже с оружием не мог причинить никому вреда, а сейчас справился без помощи рук. Рейнер покачал головой. Он понял вдруг, что, играя по правилам отца, угодил в его ловушку. Что всё это время делал всё неправильно, но менять что-то уже поздно. — Что мне теперь делать? Похоронить тело на твоём заднем дворе? Отец улыбнулся, и Рейнер насторожился: обычно такие ухмылки ничем хорошим не заканчивались. — Хоронят людей, а это — примат, скот. — Это мыслящее существо, как ты и я, — тяжело сказал Рейнер. — То, что он вынес тебе приговор, не делает его… — Это тролль, «обезьяна», — перебил отец. — Это пародия на высшую расу, на деле они ничем не отличаются от свиней или коров. У спора был стойкий привкус абсурда, но Рейнер говорил, а отец неожиданно отвечал, и это был их первый полноценный диалог за долгое время. Пусть даже Рейнер сидел на полу около мёртвого тела, весь перепачканный кровью. Он решил продолжить в надежде, что разговор куда-нибудь да выведет. Пусть даже не отпускало чувство, что он разговаривает с капризным упрямым ребёнком. — Коровы и свиньи —это скот, который разводят на мясо… Что? Во взгляде отца читалось настоящее торжество, и у Рейнера подвело живот от дурного предчувствия. — Почему ты так на меня смотришь? — Как ты думаешь, что мы ели всё это время? — спросил отец. Рана на плече чесалась, заживая, кровь на лице засыхала, стягивая кожу. Коленям было холодно из-за намокшей ткани штанов. Осознание было настолько страшным, что в первый момент Рейнер не понял. Он глубоко вздохнул и спросил у отца: — Зачем? Голос сорвался, пришлось сделать ещё один вздох, и ещё, чтобы ушли тошнота и чувство паники. — Зачем ты делаешь это со мной? — спросил он. — Почему тебе так нравится меня мучить? Отец отступил от него, улыбка его поблекла, и лицо снова приняло привычное отстранённое выражение. — Твоё тело меняется, и это самое правильное питание, — сказал он холодно. — Да наверное, уже и хватит, — ответил Рейнер, одновременно нащупывая на полу обронённый Рихтером пистолет. Он не забыл, что Либелль тоже находилась в помещении и что она была вооружена. И что у отца реакция куда быстрее, чем у него. Он понадеялся, что успеет. *** В третий раз он уже не смотрел на муравейник сверху. Он оказался внутри, в одном из бесконечных извилистых тоннелей. Он летел с огромной скоростью мимо ниш, в которых кто-то шевелился, скрипел и тянул навстречу длинные хитиновые конечности. Здесь было темно, и он скорее чувствовал, чем видел, но от это не становилось менее противно. Тоннель тянулся глубоко вниз, на пути попадались остатки пищи — некогда живые существа, которых поели обитатели муравейника, заточённые здесь, а иногда засохшие скорлупки мёртвых тел или гроздья яиц с дозревающими эмбрионами. И где-то на неимоверной глубине, в самом конце пути, его ждала она — раздувшаяся полупрозрачная матка с просвечивающимися сквозь кожу внутренностями и со знакомым лицом. Она чавкала, поедая что-то, и Рейнер с отвращением понял, что у неё во рту человеческая рука. Когда он вернулся, то знал, что делать. Теперь отец был недоволен и выговаривал Либелль за то, что она не успела остановить Рейнера. — Он может не восстановиться целиком, — бормотал отец. — Это отработанный материал, я только зря расходую препарат… Ты должна была остановить его! Тёплая рука обхватила запястье Рейнера, сжала. В голове стало вдруг ясно-ясно, хотя обычно после воскрешения он долго не мог прийти в себя. Рывком освободить руку, выдернуть из запястья иглу и всадить её в ладонь того, кто его касался. Вскочить на ноги и… А вот на ногах Рейнер не устоял и осел на пол рядом с постелью. Либелль, руку которой он проткнул иглой, смотрела на него без выражения, а отец — с удивлением. Рейнер приподнялся, опираясь о край постели. Осторожно ощупал изнутри языком рот — кажется, всё цело, и сам язык тоже, но двигается ещё не очень. Но Рейнер был уверен, что это пройдет. Оранжевая жидкость, что текла по его венам, восстанавливала всё. — Хватит, — сказал отец. Схватив Рейнера за руку, он дёрнул его из комнаты, потащил прочь. — Не трогай, отпусти меня! — крикнул Рейнер, стараясь вырвать руку, но отец даже не слушал. Они поднялись по лестнице, выбрались в холл. Отец распахнул дверь — и глазам Рейнера открылся вид на улицу. Солнце уже заходило, освещая двор перед домом, за оградой видно было деревья и далёкий силуэт городских небоскрёбов. Ветерок из раскрытой двери обдувал голый торс — забрызганную футболку перед воскрешением с него, видимо, сняли. — Вот, — сказал отец, указывая в открытый дверной проём. — Вот. — Ты не выпустишь меня, — сказал Рейнер. Из-за не до конца отросшего языка вышло шепеляво и невнятно, но отец понял. — Тебе всего лишь нужно пройти мимо меня, — сказал он. И тогда Рейнер не выдержал. Он и сам не понял, как всё это в нём могло копиться так много. — Ненавижу тебя! Ненавижу! Пусть тебя снова посадят, пусть расстреляют, задушат, на части порвут! — крикнул он, брызгая слюной, чувствуя, как на глазах выступили слёзы. Отец моргнул. — Просто умри! — продолжал кричать Рейнер. Рыдания превратили его слова во что-то невнятное, но лицо у отца приняло слегка растерянное выражение. — Просто умри… Ноги не держали, и он опустился на пол, прямо на холодную плитку. — Ненавижу, ненавижу, — продолжал повторять Рейнер, стуча в такт словам кулаком по полу. Отец медленно подошёл к нему и остановился в нескольких шагах, словно боялся подойти ближе. — Это всё-таки она, — задумчиво произнес он. — Она тебя настроила, я убью её. — Себя убей, урод! Я не должен выполнять твои уродские приказы! Не должен играть по твоим правилам, не должен терпеть всё это! Возвращайся в свою тюрьму, псих, тебя надо изолировать от всех живых людей! Сиди с такими же маньяками, и пусть они тебя сожрут заживо! Отец встал перед ним на колени, чтобы быть ближе, и, опёршись ладонями об пол, наклонился, заглядывая ему в лицо. — Я бросил им всем вызов и прошёл через многое, — сказал он. — Ты не знаешь, что они сделают с тобой, когда тоже заберут, а однажды они обязательно придут и за тобой, и за Холле. От неожиданности Рейнер даже замолчал. Отец продолжал, выставив перед собой воздетый указательный палец: — Они желали не просто наказать, а сломать меня. Они называли меня «ящерицей», все эти обезьяны, зеленые и красные морды. Они хотели сделать так, чтобы я никогда не мог больше подняться. Пытались доказать мне, дракону, что я ниже их. Разумеется, у них ничего не вышло — я помнил, кто я, какая кровь течет в моих жилах. Конечно, я схитрил и позволил им колоть мне “змеиную кровь”. И что теперь? Где они все? Подохли кто в переулке, кто в моем подвале, теперь они просто куски мяса. остальные живут в страхе. А я жив, у меня есть сын. Я забрал тебя к себе, чтобы ты стал настоящим драконом. Чтобы они не смогли сломить моего сына, когда попробуют добраться до тебя. Но мы убьём их раньше, вот увидишь. Он был уже так близко, что даже своим нечётким пока зрением Рейнер видел, как фанатично блестят глаза отца. Совершенно больной человек, который искренне уверен, что всё делает правильно. А потом, к полному ужасу Рейнера, отец обнял его. — Ты мой наследник, — торжественно сказал он. Рейнер замер, вскинув руки, которые он не знал, куда девать. Он чувствовал тепло отцовского тела, его дыхание на плече. Отец казался каким-то древним, страшным потусторонним существом, которое притворялось человеком, а внутри — хитин, слюдяные крылья и тонкие суставчатые лапки. — Отпусти меня! — крикнул он, опомнившись, и попытался оттолкнуть его. Отец отстранился и посмотрел с тем же легким удивлением. — Я тебе всё сказал — ты больной! Ты людоед, и убийца, и насильник, я не буду тебе помогать! Пусть заберут, пусть что угодно делают, всё лучше, чем с тобой! Жалко, что тебя там не зарезали! А ещё лучше… Он не договорил: отец дал ему пощечину, и Райнер завалился на пол. Но его схватили за плечо, силком усадили, и отец заорал ему в лицо. — Ты не представляешь, что со мной делали! Ты не смеешь так говорить! Я слишком возился с тобой, слишком многое тебе позволял! Рейнер ещё не видел его в таком бешенстве за всё то недолгое время, что они провели вместе: отец брызгал слюной ему в лицо, тряс за плечи. — Тебя ещё не наказывали по-настоящему, это она, всё она!.. Либелль, ему надо отрезать руки, пусть помучается, пока не отрастут!.. — Лучше сразу голову, — попросил Рейнер, которого от тряски начало мутить. Лицо отца побагровело от бешенства. — Или язык, чтобы знал, как огрызаться! Я готовил тебя, заботился о тебе!.. Его речь становилась всё более невнятной. Острая боль пронзила тело, Рейнер вскрикнул и попытался высвободиться. — Отпусти! — крикнул он и вдруг понял, что лицо отца искажено не только злостью, он в самом деле изменился, как плохом фильме ужасов. Нижняя часть лица вытянулась, зубы удлинились и уже не помещались во рту, а глаза наоборот, чуть разошлись к висках и приподнялись наружными углами, на коже даже выступили кружки-чешуйки, как у старика. — Больно, отпусти! — заорал он и, к своему удивлению, смог оттолкнуть отца. — Что это, что с твоими руками? Отец сам с удивлением уставился на распухшие покрасневшие кисти, каждый палец заканчивался длинным коричневым когтем. — Либелль, — пробормотал он с трудом, почти неразборчиво. — Опять, это опять… Он вскочил, закрыл лицо своими ужасными руками и быстро ушёл в глубь дома, оставив Рейнера сидеть на полу, обнимая израненные плечи. Там, внутри, хлопнула дверь. Рейнер посмотрел на улицу. Обернулся и поймал взгляд Либелль, наблюдающей за ним. — Что с ним такое? — спросил он, не особо надеясь на ответ. Она промолчала. — Шла бы ты к нему, может, ему что-нибудь надо. Например, маникюр сделать. Или пристрелить, а то вон как ему плохо. Она подошла и молча наклонилась, чтобы привычным жестом подхватить за плечо. Рейнер отпрянул. — Я не пойду сейчас под капельницу. Хватит ваших экспериментов. Она неожиданно отступила, но обошла его и закрыла дверь на несколько замков, потом на ключ, который положила к себе в карман. — Хоть бы он тебе голову отгрыз, — сказал Рейнер и встал. Посмотрел на коридор, по которому он ходил только в столовую. Оглянулся через плечо на Либелль, прежде чем отправиться исследовать дом, надеясь, что отец не вылезет оттуда, куда сейчас забился. Она не остановила его. Он нашёл на небольшой аккуратной кухне радио, включил его и послушал новости: всё по-прежнему, никаких изменений с тех пор, как он застрял здесь и несколько раз умер и воскрес. За океаном войны инсектоидов, Ишимар захватил и поглотил очередной небольшой муравейник-государство. Цены росли, премьер-министр ввёл какой-то новый налог, все готовились к партийным выборам, лето обещало быть жарким. Отключив радио, Рейнер с сомнением покосился на холодильник. Он слабо надеялся, что отец соврал насчёт еды из мяса приматов и василисков, но был готов к тому, что обнаружит внутри оскаленную голову или пальцы в целлофане, как сосиски. Нет, упаковка молока, фрукты, пара яиц и пучок морковки. И ряды коробочек, из которых отец или Либелль доставали обычно шприцы с оранжевой дрянью. Всё ясно. Рейнер поднял взгляд на морозилку — и решил не испытывать судьбу. Он налил себе молока, потом в этот же стакан разбил яйца, посолил и выпил. Без зубов он не рискнул бы есть даже яичницу. В дальней по коридору комнате находился кабинет, уголок которого был оборудован спортивным инвентарём: штанга со стойкой, шведская стенка с турником, гири и гантели разного веса. С потолка свисала красивая кожаная боксерская груша. Рейнер вспомнил, как безуспешно пытался разжать объятия отца, нахмурился и подошёл к штанге. Попробовал приподнять, но она оказалась неподъёмной, поэтому он подобрал гантель и несколько раз согнул и разогнул руку, как показывали по телевизору. — Не так. Рейнер обернулся: в двери стояла Либелль. Голос у неё был такой же, как он помнил в своих грезах: глуховатый, но мягкий. Как у матери. Рейнер знал, что это она разговаривала с отцом тогда над ним, после реанимации, но не хотел связывать воедино ту женщину, что защищала его, с той, что помогала отцу во всех его безумствах. — Насекомых не спрашивали. Либелль приблизилась и отобрала у него гантель легко, будто у малыша. — А не пошла бы ты, — сказал Рейнер, но она, не обращая внимания, ухватила его одной рукой чуть выше локтя, под раной, второй за запястье и начала объяснять: — Сначала надо разогреться, иначе травмируешь руку. Сначала растяни мышцы, вот так. Потом покрути плечевым суставом. Рейнер сначала пробовал сопротивляться, но пальцы у неё так и остались железными, поэтому в конце концов он сдался. — Теперь качай бицепс, но рука выше локтя должна оставаться неподвижной, иначе не будет толку. — Я всё понял, отпусти меня, — буркнул Рейнер, и она в самом деле отпустила. Встала у стены и продолжила смотреть, как он делает упражнение, морщась от боли. Рейнер закатил глаза и решил не обращать больше на неё внимания. Когда он устал и отложил гантели, Либелль снова подала голос: — После занятия нужно сделать заминку. Вот так. Она опять взяла его под руку, и Рейнер хотел было огрызнуться, но в голову ему пришла идея. — Может, всё-таки скажешь, что вы мне колете постоянно? Что это такое? Отец говорил про «змеиную кровь», это же она? Момент был наиболее подходящий — расстояние между ними минимальное, Либелль касается его, есть подобие доверия. И всё же он понимал, что она не ответит. Что сейчас снова станет той же молчаливой тварью, беспрекословно служащей отцу. — Это стимулятор. — Он стимулирует — что? Не отпуская его руку, Либелль провела по ней пальцами от запястья до плеча, кожу смешно пощекотало тёплое сухое прикосновение. — Развитие клеток. Регенерация тканей, метаболизм, рост мышечной массы и улучшение нервной ткани, выявление скрытого потенциала рептилоидного типа. Ты уже чувствуешь изменения. Рейнер присвистнул. — Вот чего он так сокрушался, что зря извёл дорогой препарат. — Не из-за этого, — тихо возразила Либелль. — Я же слышал, как он надо мной причитал, — сказал Рейнер и вырвал руку из её пальцев. — Это ты — его дорогой материал, — сказала она ему в спину. У себя в комнате, впрочем, он старательно выполнил все упражнения, тем более раны зажили, а потом, лёжа на постели, размышлял о том, что сказала Либелль. Он и в самом деле чувствовал себя иначе, и для восстановления понадобилось куда меньше времени, чем в первый раз, хотя травма и была серьёзнее. Они могли сказать ему с самого начала, когда он ещё до смерти боялся уколов, но не стали. Стимулятор. Искаженное лицо Райха, его распухшие руки, когти эти страшные… Что-то здесь было не то. *** Утром, когда Либелль позвала завтракать, Рейнер выбрался из своей комнаты с с опаской. События прошлого дня казались сном. Отец впервые потерял самообладание, зато Либелль разговаривала с ним и пыталась помочь. Рейнер был уверен, что никогда больше не захочет есть ничего в доме отца, но в животе тянуло, и он сел за стол в благословенном одиночестве. — Слушай, насчёт того, что сказал отец про еду… — начал он, когда Либелль появилась из кухни с тарелкой. Она поставил перед ним яичницу, и Рейнер выдохнул. — Не думай об этом, — негромко произнесла Либелль и снова исчезла на кухне. В гостиную стремительно зашёл отец: бодрый, причёсанный, одетый — к облегчению Рейнера — в светлый свитер и брюки. Он смерил Рейнера невыразительным взглядом, чуть кивнул и приступил к еде, как будто вчера ничего не случилось. Рейнер посидел в напряжении пару минут, но отец вроде больше не горел желанием что-нибудь ему отрезать и не превращался в чудовище, и он тоже принялся за еду. Либелль, как обычно, стояла у стены, и лишь по тому, что она, не отрываясь, смотрела на отца, можно было догадаться, что она переживает. Похоже, и она не собиралась ничего отрезать Рейнеру. — Как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил Рейнер. Отец снова кивнул и продолжил есть. Вероятно, это означало благодарность за беспокойство. После завтрака за кофе Рейнер наудачу спросил: — Можно мне домой позвонить? Отец продолжал есть, и Рейнер решил было, что он не ответит, как раньше. — Нет. — Почему нет? Рейнер чувствовал, что идёт по тонкому льду — но это было куда лучше, чем стоять, смотреть на то, как всё вокруг трескается, и гадать, провалишься ты или пронесёт. — Её телефон может прослушиваться. — Это из-за того, что Рихтер пропал? Отец снова замолчал, тщательно пережёвывая свежую булочку, и наконец снизошёл до ответа: — Не только. Рейнер почувствовал тошноту, глубоко вздохнул и продолжил: — Тогда можно позвонить моей школьной подруге? А она передаст маме, что со мной всё в порядке. Я просто скажу, что со мной всё хорошо. Я при тебе могу позвонить, — быстро добавил он. Отец посмотрел на Либелль, она ответила ему долгим взглядом. — Хорошо, — сухо сказал он. — Либелль, принеси телефон. Набирать её номер было странно, будто Рейнер снова попал в свой старый мир, где не было ничего страшнее огорчения матери, плохих оценок и нехватки денег. И голос Мэдхен, такой знакомый, вдруг отозвался в нём болью. Рейнер хотел бы стать снова частью этого — но уже не мог. — Кто это? Рейнер? Рейнер Свард?! Ты куда пропал? Я звонила домой, но твоя мама всё время говорила, что ты не можешь подойти к телефону! Она так никому и не рассказала. Рейнер почувствовал странную горечь во рту. После того, как он пропал, мать не сделала ничего. Отец мог пригрозить ей, мог запугать, мог шантажировать тем, что причинит вред сыну, если она обратится в полицию, но… — Скажи маме, — с трудом произнёс Рейнер, — что со мной всё в порядке. — Постой, а она знает, где ты? Почему ты не ходишь в школу? Рейнер, что с тобой случилось? Он повесил трубку и поднял взгляд на отца, который внимательно за ним наблюдал. — Можно я схожу в твой душ? — спросил Рейнер. — По-моему, у меня вши завелись по всему телу. — Надо же, я таки попал в святую святых. Для водных процедур Рейнер обычно использовал раковину у себя в комнате, кое-как смывая там пот, грязь и кровь. Обращаться к отцу он не рисковал и считал, что всё происходящее — часть его единого безумного плана. Если ему дали комнату с раковиной и без душа, надо пользоваться тем, что есть. Но сейчас он чувствовал странную лёгкость, будто освободился наконец от чего-то, связывавшего его до сих пор. Наверное, потому что ледяная маска отца треснула, показав мягкое нутро, и тот тоже знал об этом. А ещё у Рейнера, кажется, не осталось ненависти к отцу, как будто он выорал её всю. Он презирал его, побаивался, даже немного жалел, вспоминая ту растерянность, с которой отец смотрел на свои изуродованные руки — да, но не ненавидел больше. Хотя и страха тоже почти не осталось. — Ну что за рожа, — пробормотал Рейнер, сидя на постели в спальне отца и разглядывая себя в зеркале после душа. После нормального, настоящего душа. Что-то изменилось в его лице — неуловимо, но изменилось. И дело было даже не в другой причёске, хотя неровно остриженные волосы никого бы не украсили. Он стал больше похож на отца — так же заострились скулы, отяжелел подбородок, черты лица стали более взрослыми, глаза и кожа — чуть светлее, веснушки сошли, словно «змеиная кровь» выжгла пигменты. А ещё ему почти впору пришлась футболка отца, хотя раньше Рейнер был ниже его и куда меньше в объёмах. — Тебе нужно что-то сделать с головой, — заметил отец, заходя в комнату и на ходу стягивая свитер через голову. Тело у него было такое же, как и лицо — идеальное. Широкие плечи, узкая талия, внушительная, но не чрезмерная мускулатура. Он походил на мраморную статую древнего бога. Рейнер поймал себя на дикой мысли, что был бы не против похвастаться отцом перед одноклассниками. Если бы ещё тот не был насильником. И не убивал людей. И не ел бы их. Нет-нет-нет, с отцом нельзя было в люди. А ещё он дал себе зарок отныне каждый день заниматься с гантелями в спортивном уголке отца — если того не переклинит, и он снова не потащит Рейнера в гараж. — А что не так с моей головой? — спросил он, но больше из противоречия, проверяя новые границы дозволенности. Отец посмотрел на него с привычной брезгливостью. — Это отвратительно. Рейнер провёл рукой по голове, взъерошил остатки волос. — Я могу сходить к парикмахеру, — сказал он. — Нет, не можешь. Я прикажу Либелль купить машинку для стрижки, она приведёт тебя в порядок. Рейнер приподнял бровь и с сомнением посмотрел в сторону ванной комнаты. Отец, скрестив идеальные руки на идеальной груди, наблюдал за его пантомимой. — У тебя там бритва, — сказал Рейнер. — Просто побрей меня наголо — и всё. В доме было много вещей, связанных с прошлым отца, все вместе они складывались в одну картину — во многом неприглядную, но интересную. После того, как отец побрил его и уехал по своим делам, переодевшись в деловой костюм, Рейнер принялся скуки ради бродить по дому. Либелль была где-то рядом, и Рейнер знал, что она следит за ним. Но не явно, и то хорошо. В одном из шкафов нашёлся альбом со старыми фотографиями: отец — розовощёкий малыш с кипенно-белыми кудрями; отец — школьник, симпатичный мальчик, как с рекламы товаров для детей; отец-студент, с капризной линией губ и жестоким взглядом. Но везде, на каждой фотографии отец был… живым. Не таким, как сейчас, застывшим вне времени, с гладким и мёртвым лицом. На одной из студенческих фотографий Рейнер даже нашёл мать. Фотограф захватил её случайно, но даже на заднем плане её можно было разглядеть: маленькая, тонкая, с длинными тогда ещё волосами. Отец, наверное, долго нарезал около неё круги, пока не понял, что по-хорошему своего не получит. И все эти фотографии отец зачем-то хранил у себя. — Как мило, — пробормотал Рейнер, убирая альбом назад в шкаф. — Это дом его родителей. Рейнер обернулся и смерил взглядом Либелль, которая стояла в дверном проёме. — А я не спрашивал, кажется. — Они умерли, пока Райх сидел в тюрьме. — Не накормит меня, значит, бабушка пирожками, — пробормотал Рейнер, закрывая дверцу шкафа. — Я пошёл тренироваться. *** Вечером отец, вернувшись после своих дел, позвал Рейнера к себе в кабинет и там выложил перед ним стопку газетных вырезок, журналов. — Вот, — ткнул он пальцем в пожелтевшую фотографию. — Это начало моей предвыборной компании, здесь я только заявил, что собираюсь баллотироваться. А это, — он раскрыл журнал, повернул к Рейнеру, — репортаж о моём аресте. Он рассказывал обо всём с начала до конца: про заявление одного из его партнёров о том, что Райх Голдиг отмывал деньги через его предприятие, налоговые проверки, признания бывших друзей и коллег в незаконной деятельности, судебный процесс, где свидетели зачитывали свои показания по бумажке. — Вот он — который подал на меня в суд, — отец достал толстую папку, вытер пыль. — А вот тот следователь, который «вёл дело», то есть сидел на месте ровно и подшивал все доказательства, что ему подносили. Это свидетель, которого я в глаза не видел… — То есть преступление было сфабриковано? — спросил Рейнер, потирая уставшие глаза. Отец тяжело поглядел на него. — Все делают свои дела так, как делал их я. В бизнесе и политике безгрешных нет. Меня посадили только за то, что я нацелился на этот пост. За то, что я дракон, а нас никто никогда не пустит во власть. Рейнер нахмурился. — Когда я ещё… учился в школе, по телевизору и в газетах видел репортажи про бизнесмена, который будет участвовать в выборах. Не помню, как его, — он потёр лоб. — Хоффнунг Обер. Он из Золотых, и политологи давали насчёт него хорошие прогнозы. Отец только усмехнулся. — Его скоро задавят, как задавили меня. Он мой племянник, но дело не в этом. Он дракон — вот и всё. Месяц, другой — и с ним будет покончено. Арестовывать не будут, я думаю, потому что выйдет слишком похоже на моё дело. Но что-нибудь обязательно придумают. Его уничтожат. И никто не вступится за него, как и за меня. Меня просто забыли, как будто и не было. — Прямо все? — машинально спросил Рейнер, перебирая газетные вырезки. — Все. Ни одного свидания, ни одного письма за всё это время. Никакой публичности, я никому не мог рассказать, что происходило внутри, как они со мной обращались. Рейнер осторожно пододвинул к себе одну из папок, раскрыл её. Он всё никак не мог привыкнуть к тому, что отец разговаривает с ним на равных. Он не мог привыкнуть сам разговаривать на равных с отцом. Конечно, всё было не так — отец похитил его из дома и держал у себя как пленника, и много раз причинял боль, и… И всё же Рейнер больше не ощущал себя жертвой. Откуда-то у него появилась уверенность, что он сможет выбраться. — Что это? — спросил он, перелистывая страницы. — Информация обо всех них. Привычки, слабости, увлечения, близкие люди, родственники. Самые главные — Гевальт Тальбе, заместитель директора Вартии, и Ханес Йоквард, ученый, он руководил всеми опытами. Мы отомстим им всем по очереди. Я слишком долго ждал и слишком много терпел. Тогда у нас с тобой много общего, хотел было сказать Рейнер, но удержался. Отец взял папку у него из рук, закрыл, подержал ладони поверх серого картона. — Я хочу, чтобы ты мне помог в этом, это сейчас моя главная цель, — сказал он. — Но сейчас время тренировки. Нужно поддерживать физическую форму. Идём. Рейнер скорчил физиономию. — Я уже занимался утром. И… я себя не очень хорошо чувствую, правда. Не слушая, отец ухватил его за руку и потянул. — Да послушай, — сказал Рейнер, плетясь за отцом, — мне правда нехорошо, слабость какая-то в теле. Ну какой прок от меня, если я не могу ничего делать в полную силу? Я бы сейчас поспал, честно говоря. — Либелль сделает укол, и всё будет в порядке, — отозвался отец. — Я же сказал, что посплю, и всё будет в порядке. — Без укола больше не будет. Рейнер напряг все силы, чтобы остановиться. Выдернул руку из хватки отца и уставился на него ошарашенно. — У меня что, ломка? Отец обернулся, лицо у него снова стало застывшим, закрытым. — Идём. — Если я попытаюсь объяснить, почему нехорошо подсаживать родного сына на наркотики, ты ведь не поймёшь? — Это не наркотик, — сказал отец. — У твоего тела голодание. — Это и есть ломка! — крикнул Рейнер, но отец снова ухватил его за руку и поволок за собой в столовую, где уже ждала Либелль со шприцем. *** После укола Рейнер в самом деле почувствовал прилив сил, но настроение у него лучше не стало. Мысль о том, что он стал зависим от отца-маньяка, была неприятной. И ведь он должен был догадаться с самого начала, когда Либелль сказала про «стимулятор». — Пойдём, — отец кивнул в сторону лестницы. — Обойдёмся без оружия, просто спарринг. — Ты в самом деле думаешь, что я тебе помогу? — спросил Рейнер, спускаясь следом за ним. — Думаешь, что я тоже хочу им отомстить? Воспитываешь своего личного маленького солдатика для мести врагам? Отец не ответил, и Рейнер мысленно дал себе затрещину. Не стоило говорить с отцом так агрессивно, теперь он снова замкнётся в себе и будет общаться исключительно в одностороннем порядке. Но уже на пороге гаража отец обернулся со странным, слегка удивлённым видом. — Месть здесь ни при чём, — сказал он. — Раньше я не знал, что у меня есть сын. Я же говорил — я не позволю им унизить меня через моего ребёнка. Не позволю сломать и тебя. — Да ты уже меня сломал, — устало сказал Рейнер. — Погляди, на кого я похож. Отец отмахнулся. — Пойдём, я кое-что тебе покажу. Там, в гараже, они начали с привычной разминки: Рейнер заметил, как легко ему стало двигаться, как быстро он предугадывал любые движения отца. В какой-то момент он блокировал удар рукой, так, что отец не смог достать до его корпуса — и почувствовал острую боль в боку. — Ты же сказал, что без оружия! — прохрипел он. Резким движением отец вытащил из его бока и показал что-то, что Рейнер сначала принял за крюк, на который мясники вешают коровьи или свиные туши. Но эта штука тянулась из пальца отца — она и была его пальцем, только толстым, длинным и искривлённым. — «Змеиная кровь» даёт возможность заимствовать силу у предков, изменять своё тело так, как тебе хочется. Ты знаешь, кто такие перевёртыши? С конца когтя сорвалась капля крови и упала на пол. Рейнер проводил её взглядом и снова посмотрел на отца. — Возможности человеческого тела ограничены… — прошептал он. — А возможности тела перевёртыша безграничны, — закончил отец. Рейнер выпрямился, тяжело дыша и прижимая руку к ране в боку. — Мне не надо тебя спрашивать, что это было тогда в прихожей? — Не понимаю, о чём ты, — чопорно оторвался отец. — Дай мне руку. *** — Я устал, — сказал отец во время их очередного занятия. Это было так непохоже на него, что Рейнер не сразу понял, как реагировать, а отец всё с тем же удивлением на лице осел на пол. Он закашлялся, согнувшись и почти коснувшись лбом пола, и тяжело, со свистом, задышал. — Что с тобой? Ты же недавно кололся. — Рейнер присел, заглянул ему в лицо и испуганно отшатнулся. Оно было жёлтым, как кожа на руках самого Рейнера после первой реанимации. Глаза запали, вокруг образовались чёрные круги. Отец скрипел зубами, как от сильной боли, и зубы опять были длинные, заострённые и торчали вразнобой. Рейнер бегом взлетел по лестнице. — Либелль! Она возникла перед ним словно из воздуха. — Отцу плохо, он… — Рейнер помахал рукой перед лицом. — Я даже сказать не могу, он на человека не похож. Но это даже хуже, чем было… тогда было, ты поняла. Либелль поспешила вниз по лестнице. Рейнер посмотрел ей вслед, провёл языком по пересохшим губам. Бросил взгляд на дверь, сделал шаг, помедлил. И кинулся на кухню, где опростал первый попавшийся пакет и доверху наполнил его коробочками со «змеиной кровью». Дверь всё ещё была закрыта, тогда он вернулся на кухню, взял стул и выбил окно. Смахнул осколки, залез на стол, и тут что-то заставило его обернуться. Либелль стояла позади и смотрела на него огромными чёрными глазами, но ничего не говорила. Просто смотрела и молчала. — Хочешь остановить меня? — оскалился Рейнер. — Давай, попробуй, только быстро не получится. Я теперь так легко не дамся. Пусть он там внизу помирает, пока ты возишься со мной. Я устал от него, я хочу вернуться к нормальной жизни. Я не тот, кем он хочет меня сделать. Я никогда не буду таким, как он! Либелль ничего не ответила. Рейнер отвернулся встал на подоконник и выпрыгнул наружу. Его никто не стал останавливать. На улице была уже ночь, воздух прохладный и свежий. Рейнер подхватил пакет и пошёл по газону прямо ко входной калитке.