Дело крови

Накануне ему приснился неприятный сон. Это снова был город-муравейник, и Рейнер брёл по коридорам, сам не зная куда. Ему попадались на пути люди-тени, инсектоиды с пустыми невидящими глазами, он видел в комнатах-нишах засохшие тела тех, кого обитатели муравейника убили и притащили сюда про запас. Он брёл всё дальше и глубже и наконец оказался в самой сердцевине муравейника, только в центре находилась не толстая неповоротливая матка, а его собственная мать. Она сидела в темноте, одетая в шелестящее полупрозрачное, словно муравьиные крылья, платье и ждала его. Рейнер сел около неё, положил голову ей на колени. Она опустила ему на лоб тёплую ладонь, и он понял вдруг, что это уже не мать, а Либелль гладит его по голове. Рейнер проснулся с неприятным ощущением в животе. С тех пор, как он вернулся домой, его не беспокоили больше ни отец, ни его ручное насекомое, и даже кошмары снились уже не каждую ночь. Он запретил себе вспоминать случившееся, мать ни о чём не спрашивала, да и одноклассники быстро перестали. Что-то будет, подумал он, собираясь в школу: он договорился об индивидуальной сдаче экзаменов, чтобы его перевели в последний класс. Что-то будет, всё не может отец оставить его так просто, не с его обидами, амбициями и ожиданиями. Телефонный звонок застал его уже на пороге. Рейнер скрипнул зубами и вернулся назад, в комнату. — Слушаю. — Это я, — раздался в трубке монотонный голос, и Рейнер не сразу узнал собеседника. — Ну надо же, — сказал он. — Ты умеешь пользоваться телефоном, хорошая стрекоза, умная. — Райху совсем плохо. — Туда ему и дорога, — сказал Рейнер. — Скажи потом, где могила, приду плюнуть. А может, даже помочусь. Либелль помолчала, и когда Рейнер уже собрался послать её к чёрту и нажать отбой, сказала: — Это из-за «змеиной крови». Рейнер выругался. — Еду, — бросил он и положил трубку. *** Дверь в дом была открыта, его ждали. Либелль сидела в столовой за столом и чистила пистолет. Рейнер с трудом подавил приступ смеха. Его мать, когда переживала, садилась натирать до блеска бокалы, а эта разбирает оружие. Всё-таки все женщины одинаковые. — Привет, я живу отлично, в спортзал хожу, скоро закончу девятый класс и стараюсь забыть Райха и тебя как страшный сон, а как у вас дела? — с ходу произнёс он. Либелль подняла на него радужные глаза. Рейнер заметил, какая она стала тонкая и бледная, и его злорадство немного приугасло. — Я покажу тебе его, — произнесла она. Когда Рейнер вошёл в отцовский кабинет, он оторопел. Вся комната словно пережила маленький катаклизм: обои были содраны, спортивный уголок разворочен, книги со шкафов сброшены на пол, полки переломаны. Под ногу Рейнеру попалось что-то, и когда он опустил взгляд, то увидел порванный альбом с детскими фотографиями. Посреди всего этого за столом сидел отец, перебирая бумаги в своих папках. Спутанные волосы закрывали лицо, ногти на дрожащих пальцах отросли и почернели. Отец что-то бормотал, но Рейнер не мог понять ни слова. — Эй, что с тобой? — осторожно позвал он. — Райх, тебе плохо? Он подошёл поближе, и отец вскинул голову, показывая лицо. Рейнер отпрянул, с трудом сдержав вскрик — глаза у отца были полностью жёлтые, без белка и с длинными вертикальными зрачками. Разъехавшиеся к вискам, они глядели в разные стороны и походили больше на стекляшки. Кожа на щеках и подбородке шелушилась, отслаивалась чешуйками, зубы в раскрытом рте стали ещё более мелкими, звериными. — Что с тобой? Почему это? — прошептал Рейнер. С трудом поборов дрожь, он шагнул к отцу и коснулся его лба — горячего, как печка. При этом он случайно задел прядь спутанных волос, и когда убрал руку, они потянулись вслед за ним. — Прости, — невольно вырвалось у Рейнера, а потом он увидел, что весь стол усеян золотистыми прядями. — Мне нужно отомстить им, — хрипло сказал отец и снова занялся своей папкой. Либелль взяла Рейнера под руку и вывела из кабинета. *** — Как долго он принимает эту дрянь? Сколько времени? Он говорил, что это началось ещё в тюрьме. Сколько, я спрашиваю тебя?! Они снова сидели на кухне, Либелль чистила свой пистолет, Рейнер стоял перед ней и орал, стуча кулаками по столу. — Шесть лет. Но то, что он принимает сейчас — другое. — Чем то, что ему кололи сначала? Ясно. — Рейнер закрыл глаза и устало потёр веки. — Твою мать, Либелль, у меня экзамен был назначен час назад, мне нужно заниматься учёбой, а я сижу тут и думаю о том, что через шесть лет стану безмозглой ящерицей… — Десять лет. Это препарат второго поколения. Откат примерно через десять лет, — сказала Либелль, собирая пистолет. — Это не откат, это деградация! Он же выглядит, как огромная ящерица, он даже не дракон. Что же делать… Когда у него начались первые признаки? Движения рук Либелль слегка замедлились. — Год назад, — сказала она сухо, будто читала по бумаге официальный отчет. — Головные боли, помутнение сознания, непроизвольные превращения… Он стал чаще убивать. Рейнер сжал зубы и снова стукнул кулаком по столу. Либелль невозмутимо продолжила своё занятие. — То есть ты продолжала выполнять его приказы, хотя понимала, что он уже едет крышей? И мне вкалывала эту дрянь, даже когда видела, каким он сам стал от неё? Либелль закончила собирать пистолет, положила сверху кисти и уставилась на Рейнера. — Знаешь, какой я придумал выход из положения? Я просто развернусь и уйду. Оставайся сама со своим ненаглядным Райхом. А когда он помрёт, застрелись. Если твоя любимая свихнувшаяся ящерица не перегрызёт тебе глотку раньше. Либелль продолжала молча смотреть на Рейнера, и это разозлило его ещё больше. — Помрите оба, и я наконец вздохну спокойно. И не дави на жалость, мне не жалко ни его, ни тебя. Ты не вмешивалась, когда он надо мной издевался, ты сама колола мне эту дрянь, поэтому просто сдохни, тупое насекомое. Либелль поднялась из-за стола, подошла к нему. Рейнер ждал, что она снова отведёт его к отцу или выпроводит за дверь, но она приподнялась на цыпочки и прижалась к его губам своими — тёплыми и сухими. Это было очень странное чувство, Рейнера никто не целовал до этого, и он замер. Наконец она отстранилась и снова уставилась на него. Он облизнул губы и покачал головой. — Мне не нужно твоё раскаяние. — Я не раскаиваюсь, — ответила Либелль. — Вот и хорошо… Рейнер вздохнул, ожесточённо почесал затылок и, не придумав ничего, снова стукнул кулаком по столу. — Ладно, расскажи мне всё об этой штуке. Вообще всё, что знаешь — кто этим занимался, на ком испытывали, для чего это было нужно изначально. Ты же знаешь что-то? Райха сейчас спрашивать бесполезно. — Это называется саурин, — начала она. — Испытания проходили в тюремной больнице, твой отец единственный, кто выжил и чувствовал себя хорошо. У него случались вспышки агрессии, но в основном он был вменяем. Рейнер едва не высказал всё, что думал, о вспышках агрессии отца, но вспомнил, как сам только что орал на Либелль и размахивал кулаками, и прикусил язык. — А остальные заключенные? — спросил он вместо этого. Либелль пожала плечами, и этот человеческий жест у неё вышел почти естественным. — Умерли, у кого-то организм отторгал саурин, кто-то не смог справиться со… вспышками агрессии Райха. Кому-то прекратили колоть, они теряли мышцы, разум и постепенно впадали в кому, а дальше смерть. Если ты принимаешь препарат уже достаточно долгое время, прекращать нельзя, будет ещё хуже. — Ясно. Знаешь тех, кто занимался проектом? Отец говорил про… Ханеса Йокварда?.. Либелль кивнула. — Очень известная фармацевтическая компания, он ведущий специалист. Но они заморозили все разработки из-за Райха. Мне передают всё, что хранится на складе. — Можешь с ним связаться, попросить этого Йокварда помочь бывшему подопытному? — Йоквард не должен был знать, что это для Райха. — Проклятье… Да и новая доза тут не поможет. Если бы можно было продолжить исследования, не знаю… Придумать что-нибудь такое, чтобы протянуть ещё дольше или вообще соскочить. — Помогают специальная диета и физические упражнения. Но даже так ты только немного отсрочишь время деградации. С Йоквардом общался только Райх… Ты показывал кому-нибудь препарат? Медику, химику или биологу? Рейнер медленно покачал головой. — Издеваешься, откуда у меня такие знакомые? Я даже от матери прятал — у себя под кроватью держал, потому что в холодильнике нельзя, заметит. Ширялся по-тихому и думал, что как закончится — перетерплю, к врачам идти не хотел. Но то, что ты рассказала — дистрофия, слабоумие… Ты же не сочиняешь, чтобы я помог тебе? — Ты всегда можешь проверить, — сказала Либелль. — Я-то могу, но я ума не приложу, как нам подойти к этим людям и попросить их продолжить исследования. Ты бы стала доверять несовершеннолетнему школьнику, Либелль? «Здравствуйте, я сын того заключённого, на котором вы ставили опыты много лет назад, я сижу на саурине, можете сделать его немного получше?». — Скорее всего, тебя убьют, — сказала Либелль. — Или будут экспериментировать на тебе, потому что ты тоже хорошо принял саурин. Обычно у испытуемых всплывают побочные эффекты. — Вот именно, — Рейнер заходил по комнате. — Мне им нечего предложить, кроме себя и Райха в качестве подопытных. Можно попробовать деньги, хотя они наверняка и так при деньгах сами. Кстати… У отца ещё есть хоть что-то от его прошлых богатств? Либелль кивнула. — Он сохранил больше половины состояния. — Ты имеешь к ним доступ? Хорошо… Нет, не поможет. Они не воспримут меня всерьёз, они могут обмануть — в конце концов, ну что я смогу им сделать? Ну то есть я могу, но… — он прикрыл лицо руками и застонал. — Не хочу рисковать, но как по-другому? Если бы был кто-то с авторитетом … Из кабинета донёсся треск, что-то грохнуло, будто упал целый книжный шкаф. Либелль вздрогнула, а Рейнер не шевельнулся. Он сосредоточенно думал. Наконец он улыбнулся. И даже подмигнул Либелль. — Кажется, у нас всё-таки есть шанс. Но ты мне тоже будешь нужна. Может, с тобой я буду смотреться внушительнее. Либелль сжала его руку и головой кивнула в сторону кабинета отца. — Я не смогу оставить его. Он может сбежать, он может разнести здесь всё. — А мы закроем его в гараже, — улыбнулся Рейнер. *** Хоффнунг Обер принял их у себя в кабинете почти сразу же, не заставив ждать. Их даже не обыскали охранники, что было, на взгляд Рейнера, очень глупо. Со стороны они с Либелль смотрелись крайне подозрительно, пробы ставить негде: широкоплечий бритоголовый парень и женщина-инсектоид, у которой под тонкой курткой можно было разглядеть ремни от кобуры. Рейнер как мог уговаривал её не вооружаться, но Либелль привычно сделала вид, что не слышит. Он подозревал, что эту привычку она переняла от отца. Самовыдвиженец от рептилоидов был приятного вида мужчиной примерно тридцати пяти лет — точно таким, как на плакатах и по телевизору. Светлые волосы и глаза делали его похожим на отца, но только внешне. — Добрый день. Ты сын Райха Голдига? Приятный сюприз, присаживайтесь, — он указал рукой на стулья напротив. Рейнер присел, Либелль осталась стоять, даже чуть отступила к двери. Хоффнунг покосился на неё, но не стал ни настаивать, ни спрашивать. — Извини, не знал о тебе раньше. На столе перед ним стояла бутылка с минеральной водой и лежала свёрнутая газета. Сам стол, как и кабинет, были светлых тонов и очень подходили владельцу кабинета. Рейнер решил, что Хоффнунг Обер ему нравится. Он ничем не походил на отца, кроме внешности. — Он и сам недавно об этом узнал, — сказал он. — Получается, мы с вами двоюродные братья. — Родственники — всегда хорошо, у меня самого не такая большая семья. — Хоффнунг поморщился. — Прошу прощения, не самый хороший день… — Моя мать — Холле Свард, прямо совсем не знали? Хоффнунг чуть изменился в лице. — Вот как, этот ребёнок… Извини, мои пути с Райхом в какой-то момент разошлись, и поэтому я не совсем в курсе его жизни… — Я же сказал, что он сам обо мне узнал не так давно. А пути разошлись, потому что отец в тюрьму сел, да? И все так удобно про него забыли? — стоило смолчать и оставаться милым, но от мысли, что этот чистенький обеспеченный человек был одним из тех, из-за кого отец сошёл с ума и оторвался на нём, на Рейнере, он не смог сдержаться. — Так чем обязан? — как ни в чем не бывало спросил Хоффнунг. — Я с удовольствием уделил бы тебе… и даме немного внимания, может, предложил бы попить со мной кофе… — Он усталым движением потёр переносицу. — Чтобы как-то познакомиться, узнать о твоей жизни и как дела у Холле. На следующей неделе, возможно, сейчас мне трудно что-либо планировать, но, возможно, и она придёт… — На самом деле я с просьбой, мне тоже не до знакомств, — признался Рейнер. — Вы занятой человек, и я не стал бы отнимать у вас лишнее время сейчас, когда у вас предвыборная компания и точно не до новых родственников. Но Райх болеет, ему очень плохо. Хоффнунг озабоченно сдвинул брови. — Нужны деньги на лекарства? Что с ним? Он в больнице? Рейнер прикусил губу. Сейчас будет самое трудное, только бы ничего не испортить. Он часто убалтывал учителей в школе, если были неприятности с оценками, и с одноклассниками обычно легко находил общий язык, если нужно было чего-то от них добиться. Но этот человек совсем иного уровня, и от него зависит не итоговый балл за год, а всё будущее Рейнера. — У него очень редкая болезнь, и обычная медицина ему не поможет, — начал он и тут же мысленно себя обругал — звучит так, будто он шарлатан какой-нибудь и вот-вот предложит купить чудо-настойку от всех болезней. — Понимаете, работа над лекарством велась, и я даже знаю, какая компания этим занималась, но они прекратили разработки. Им кажется, что это не перспективно, и я боюсь, что, если я предложу им продолжить исследования от своего лица, меня выгонят взашей. Возможно, если бы предложение исходило от вас — они бы прислушались, у вас всё-таки есть авторитет и вес в обществе, а деньги… ну, за деньгами дело не станет. Теперь Хоффнунг приподнял обе брови. — Почему с ними не может поговорить сам Райх? У него проблемы с речью или он в коме? — Если бы вы увидели его, — осторожно сказал Рейнер, — то все вопросы у вас отпали бы. Хоффнунг помолчал, раздумывая над его словами. — Интригует, — сказал он наконец. — Я общался с Райхом до того, как с ним случилось несчастье, потом связь оборвалась… «Потому что вы все бросили его», — мысленно добавил Рейнер. — …но если я чем-то мог бы помочь сейчас, я бы помог, — и он развёл руками. Рейнер сжал кулаки. — Вы его последняя надежда. — Мой авторитет, я всё понимаю. Но боюсь, что за авторитетом и весом в обществе ты обратился не к тому человеку, — Обер взял газету бросил её через стол. — Первая полоса. Чаще читай газеты, Рейнер, это полезно для подрастающего поколения. На первой странице известного Рейнеру издания «Время и власть» он увидел фотографию и надпись большими буквами: «Грязные тайны Хоффнунга Обера». Он быстро пробежал глазами статью, перевернул страницу, присвистнул. — Ого, сколько букв. Но это же всё… бульварная писанина. Никаких фактов, ссылок на надёжные источники, только «приближенный к семье Оберов человек сообщил…» и прочее. Ещё и Райха приплели сюда зачем-то! Это же серьёзная газета, почему они печатают, — Рейнер брезгливо передал Либелль газету, — вот такое? — Потому что это заказная статья, и она только первая, будут ещё, и теперь уже с именами и точными цифрами. Потом присоединятся ещё газеты, и меня затравят. — Хоффнунг устало улыбнулся. — Не то чтобы я не ожидал чего-то подобного, но, как оказалось, совсем не готов к тому, что самая авторитетная в стране газета опустится до подобного. Так что извини, здесь не помогу ничем, мне надо сохранить остатки репутации, а не ввязываться в сомнительную авантюру с неким таинственным лекарством. — Опять бросаете его? — с горечью сказал Рейнер. — А ведь с вами происходит то же самое, за вас никто не вступается, как не вступился за него, когда его обвинили в воровстве. Всё это потому, что мы, драконы, не держимся друг за друга. Хоффнунг помедлил, покачал головой. — Нет, всё случилось гораздо раньше, Рейнер. Понимаешь, в нашем кругу Райх Голдиг стал нерукопожат довольно давно, ещё со времени своей учебы в университете. Твоя мать, возможно, не рассказывала тебе… — Я в курсе, — угрюмо ответил Рейнер. — Могли бы и извиниться за него, как-то помочь матери, когда она одна меня тащила. Лицо Хоффнунга стало совсем нечитаемым. Он посмотрел на Рейнера, на Либелль, снова на него, словно ожидал, что после его ответа что-то случится. Снова указал Рейнеру на кресло. Он сел, Хоффнунга напротив, сцепил руки в замок, уставился на них. — Понимаешь… Ладно, ты не обязан понимать, и я всё это определённо заслужил… Так вот, безусловно, то, что он совершил с Холле, ужасно, но моя семья, его семья, остальные — мы осудили его только за то, что он связался с Чёрной. Можно сказать, это мезальянс, благородные ветви не должны не иметь никаких дел с ними, и тем более вступать в отношения. — Он поднял тяжелый взгляд на Рейнера. — Поверь, мне трудно говорить тебе это, но тогда я был совсем другим, и взгляд у меня были другие. Я был примерно твоего возраста, Рейнер, но вот только своих мозгов у меня не было. Если я могу хоть чем-то помочь здесь и сейчас, я с огромным удовольствием. Но тут я бессилен. — Ясно. Иди ты на хер. Рейнер встал и направился к дверям, но пусть ему преградила Либелль. — Это что такое? — Он нужен тебе. Ты в беде, — сказала она. — Что случилось? Ты не всё рассказал? — за спиной спросил Хоффнунг. — Он бесполезный, ты же слышала! О нём написали в сраной газете, он политический труп. И он Золотой, незачем мне топтать его благородные ковры. Отошла в сторону, живо. Либелль деловито порвала газету напополам и демонстративно бросила на пол. Рейнер посмотрел на обрывки бумаги, поднял взгляд на довольную Либелль. Ухмыльнулся. — Что ваша дама делает? — поинтересовался Хоффнунг. Рейнер обернулся к двоюродному брату. — Дама показывает, как мы можем решить вашу проблему. А потом вы, благородный Золотой дракон, сделаете то, о чём вас попросит оборванец-Чёрный. Обер рассмеялся и махнул рукой. — Вперёд. *** Проникнуть в дом оказалось несложно: Либелль откуда-то знала о системах безопасности, все слабые места. Она вообще умела подозрительно много, но когда Рейнер попытался узнать о её прошлом и о том, как она познакомилась с отцом — не отвечала. В конце концов он оставил её в покое и просто радовался, что Либелль на его стороне. Дом главного редактора «Времени и власти» планировкой неприятно напомнил Рейнеру дом отца. Они попали внутрь через задний ход, и ноги дрожали, когда он шёл через знакомые комнаты. Перед вылазкой Либелль вколола ему двойную дозу «змеиной крови» по его же просьбе, и сначала Рейнер чувствовал прилив сил и уверенность, но потом ему стало жутко. А когда они остановились у лестницы, ведущей в цокольный этаж, Рейнер понял, что не сможет сделать и шага. Там, внизу, ждал отец. Там, в конце длинного коридора, полного шелеста и скрипа множества хитиновых тел, сидела Великая Мать, жирная полупрозрачная личинка с тонкими колючими лапками, разевала жвалы и ждала подношений. То, что ожидало Рейнера внизу, было страшным и неотвратимым, и если он сделает хоть шаг вниз — оно затянет, и всё станет как раньше, в подвале у отца, и пути назад уже нет. Он вздрогнул от прикосновения и обернулся к Либелль, которая положила руку на его плечо. — Всё в порядке, — прошептал он, хотя ничего не было в порядке. С него ручьём лил пот, его била дрожь, руки тряслись. — Райх бы не остановился, — сказала Либелль. — Я не Райх, — огрызнулся Рейнер. — Но ты его сын. Сейчас ты должен быть таким, как он, — прошептала Либелль и положила вторую руку на его лоб. — Чтобы не стать потом таким, как он сейчас, — хихикнул Рейнер и встряхнул головой, сбрасывая её ладонь с лица. — Ладно, всё хорошо, приготовься. Он замотал лицо шарфом, надвинул кепку на глаза. Либелль сделала то же самое, убрав под кепку волосы, и надела огромные чёрные очки, скрывающие глаза. Вечера главный редактор газеты предпочитал проводить за бильярдом в цокольном этаже. Всё это Рейнер узнал из досье, которое собрал отец. Когда-то именно во «Времени и власти» вышла первая по счёту разоблачительная статья о мошеннике Райхе Голдиге. Он спустился по лестнице, положил руку на ручку двери. Нет, сейчас всё иначе. Всё по-другому, он больше не жертва. За дверью оказалась просторная комната с грифельной доской на стене и большим бильярдным столом, на противоположной стене во всю ширь красовался бар с зеркальной задней стеной. По бильярдному столу спиной к Рейнеру катала шары девочка. На звук открываемой двери она обернулась: маленькая, на вид лет восемь, с толстыми косичками, украшенными красными бантами, в цветастом коротком платьице. — Мама? — начала она и, ойкнув, застыла в испуге перед человеком в чёрной глухой одежде и закрытым лицом. Рейнер шагнул к ней, на ходу сжимая руку в кулак. Девочка-тролль, девочка-обезьяна. Отец в самом деле не остановился бы. — Зайчик мой, ты где? Там мама пришла? Полный мужчина-тролль выглянул из-за занавески и вскрикнул, увидев лежащую на полу дочь и двоих людей в масках около неё. — Не шевелись, — предупредил Рейнер и велел Либелль: — Держи его на прицеле. Мужчина тяжело дышал, переводя взгляд с Рейнера на дочь и обратно. Либелль с пистолетом в руках он будто и вовсе не замечал. — Больно, — хныкала девочка, лёжа на полу. Рейнер легко ткнул её в бок носком ботинка. — Перестань ныть. Это просто разбитый нос, он заживёт. Скажи папе, чтобы он вёл себя хорошо, и тогда тебе больше не будет больно. Или будет не так сильно. Всё оказалось так просто, и не потому, что так на его месте поступил бы отец. Рейнер помнил свой страх до мельчайших деталей и потому знал, как напугать ещё больше. — Чего вы хотите? — дрожащим голосом спросил примат. — У меня не так много наличности на руках, но есть деньги в банке, есть драгоценности… — Я просто пришёл сказать, что у тебя… Не вставай, — велел Рейнер девочке и надавил ногой на её спину. — Так вот, я пришёл сказать, что у твоей газеты теперь новая крыша и новая, эм, политика. И что публиковать ты теперь будешь лишь то, что тебе разрешим мы. Лицо примата сменило несколько оттенков — от бледно-зелёного до багрово-красного. — Так что, ты согласен на конструктивный диалог? — Рейнер наклонился, дёрнул девочку за косичку, и она пискнула. Маска и глухой костюм скрывали его лицо, но голос выдавал рептилоида. — Проклятая «ящерица», — прошипел мужчина. Рейнер улыбнулся. Он вспомнил встречу с судьёй Рихтером и солёный вкус во рту, а ещё запах мясных блюд, что готовила Либелль. Он даже не ощутил привычной тошноты. Наверняка это существо на вкус такое же, как и остальные до него. Просто скот. — Я не ящерица, я — Змей-Всеотец и твоя Великая Мать, — сказал он. Наверху послышался шум — заскрипели доски половиц. Рейнер указал пальцем вверх. — Кто у тебя там, жена? Примат задрожал сильнее. — Не надо… Пожалуйста, не делайте с ними ничего, это же только моя вина! Рейнер рассмеялся, зная, что в этот момент он похож на отца. Всё было так легко, понятно и просто. Он больше не жертва, не перепуганный мальчишка, и до чего приятно пугать других. — Ничего такого, что твоя баба и девчонка не смогли бы пережить, — пообещал он. — Ночь будет долгой, зато нескучной. *** Второй раз к Хоффнунгу Оберу они явились уже по приглашению. Тот указал на стулья, и Рейнер жестом велел Либелль тоже сесть. — Поздравляю с избранием, — сказал он с широкой ухмылкой. — Благодарю, — отозвался Хоффнунг. Он переплёл пальцы и, положив на них подбородок, разглядывал Рейнера как на что-то удивительное, никогда прежде не виданное. Если в прошлый раз в его взгляде было усталое дружелюбие, то теперь в светлых глазах сквозило холодное любопытство. — Это же всё ваша работа? Твоя и дамы, всё ещё не знаю имя. — Зовите её Либелль, — снисходительно ответил Рейнер. — Ага, мы же сказали, что всё уладим. Хоффнунг задумчиво постучал кончиками пальцев по губам. — Полагаю, что я теперь соучастник преступления? Рейнер перестал ухмыляться. — А пусть докажут. Никто не знает, что это мы. Да и дом он поджег сам, тут мы вообще ни при чём. — Никто не знает, — эхом повторил Хоффнунг. — Вы уверены? Рейнер кинул быстрый взгляд на дверь, Либелль засунула руку под куртку. — Сдать хотите? — Отнюдь. Я собираюсь выполнить свою часть сделки. И, кроме того, я хочу предложить вам работу у меня,- Хоффнунг протянул руку Рейнеру через стол. Подумав, тот осторожно пожал её, и Хоффнунг повернулся к Либелль. — Вас тоже приглашаю, госпожа. Она дождалась, пока Рейнер кивнёт, и тоже пожала протянутую руку. Закончив, Хоффнунг откинулся в кресле и снова смерил их долгим изучающим взглядом. — Надо будет делать то же самое? — уточнил Рейнер. — Или похуже? Я смогу. — Сколько тебе лет, Рейнер Свард? — спросил в ответ Хоффнунг. — Послезавтра будет шестнадцать, — ответил Рейнер. — И я испугаю кого угодно. *** Дверь открылась с трудом: что-то изнутри мешало. Когда Рейнер наконец справился с ней и отодвинул от косяка на расстояние, достаточное, чтобы пролезть внутрь, в нос ему ударила привычная вонь. Он нащупал на стене выключатель, щёлкнул, и помещение гаража залило тусклым оранжевым светом. Предмет, мешавший открыть дверь, оказался телевизором. Выдернутым из розетки, с потрескавшимся экраном. Рейнер поднял его, перенёс подальше от двери и поставил к стене на перевёрнутый ящик. Включил в розетку, и экран загорелся голубым. Рейнер отошёл, полюбовался на результат. Сквозь трещины проступило изображение — телевизор работал. — Ну вот зачем ты сделал это? — спросил он. — Опять не те картинки показали? Из дальнего угла раздалось ворчание, невнятное и негромкое. — А я ведь тебе поесть принёс. Вчера не мог, дела и всё такое. Рейнер снял рюкзак со спины, победно потряс им в воздухе. — Поесть принёс, говорю! Кто у нас хороший сын, кто заботится о папе? Из угла, из сгустившейся тени, выполз отец. Передвигая когтистыми конечностями, с поблескивающей от электрического света чешуёй, стуча костяными зубцами, росшими вдоль позвоночника, он выбрался на середину комнаты и зашипел. Рейнер расстегнул рюкзак и бросил ему. — Я у нас хороший сын, — сам ответил он. — Только не порви его, хорошо? Не… а ладно, делай что хочешь. Отец вытащил запечатанный пакет и теперь потрошил его, доставая один за другим куски сырого мяса. — Не вытаскивай всё, это тебе на несколько дней. Мы с Либи уедем по делам. Отец поднял голову. — Либи? — хрипло повторил он. Рейнер засмеялся. — Поймал. Ревнуешь? А всё, кому ты уже нужен такой... Мы немного задержимся, Хоффнунг просил ему помочь кое с чем. Отец засунул кусок мяса в рот, неловко помогая себе когтистой рукой, по подбородку и груди потекли тонкие струйки крови. — Слушай, тебе точно нормально есть сырое? — озабоченно спросил Рейнер. Отец мотнул головой и прорычал что-то невнятное. — Ну, как знаешь. Кстати, ты заметил, что у тебя с головой лучше стало? Это у нас новая версия «змеиной крови», более чистая. Прежним ты, конечно, уже не станешь, но хотя бы говорить можешь — и то хорошо. Мне, кстати, дают уже двенадцать лет до отката, так что, может, и успею сделать всё, что мы задумали. — Что с тем мальчишкой-драконом? — прохрипел отец. — А, всё-таки нужные картинки увидел по телевизору. Да что с ним, пусть выпендривается. — С ним надо разобраться, — четко выговорил отец и снова зарылся лицом в мясо. Рейнер встал с пола, подошёл к отцу, присел около него на корточки и, вытащив носовой платок, стал оттирать с лица остатки пищи. — Ладно-ладно, — Рейнер вздохнул. — Но я всё-таки поговорил бы с ним сначала… Отец заворчал, отбросил его руку, подцепил за лямку порванный рюкзак и поволок в свой угол, оставляя рваный влажный след. Рейнер выпрямился, задумчиво посмотрел на капли крови на бетонном полу. Помолчал, ожидая хоть какого-нибудь ответа, и какое-то время тусклую оранжевую тишину нарушало только чавканье из угла. — Я разберусь с ним, папа, — наконец тихо произнёс Рейнер, щёлкая выключателем. Отец не слушал его: он совсем оголодал и теперь старался наесться на несколько дней вперёд.