Дело крови

Предупреждение: в главе присутствуют сцены сексуализированного насилия, боди-хоррор и неподробные описания медицинских экспериментов над людьми. *** «У Великой Матери отсутствует матка в привычном понимании этого слова, как, например, у приматов, бестий, рептилоидов и некоторых видов хтоней. Её детородные органы представляют собой комплект из инкубационных камер, от двадцати до тридцати пяти, реже — сорока, расположенных на одном репродуктивном стволе в нижней части брюшной полости. Каждая камера имеет свои особенности, и у каждой личинки внутри неё формируются свои отличительные признаки в соответствии с назначением будущего члена колонии. В зависимости от необходимости камеры могут перестраиваться под создание: стража, воина, строителя, или, при особой необходимости, новой Великой Матери. Когда у личинок появляются зачатки основных внутренних органов, конечностей и органов чувств, через яйцеклад личинка в кожистой оболочке выходит наружу. Инсектоид-нянька помещает его в специальную пренатальную сумку, внутри которой…» Из коридора послышался шум, и Блуттрифенд ван Драак вздрогнула, дернулся фонарик в её руке. Она торопливо погасила его, спрятала книгу под подушку, прислушалась. В последнее время у неё совсем разладился сон, и ночами (когда выключали свет и ей велели ложиться спать) она читала, а при свете электрических ламп, которые заменяли здесь солнце, полубодрствовала-полуспала. Сейчас же она пыталась забыть об игле, просто забыть об игле. Снаружи послышались шаги, затем голос Торбена: — Это твоя палата. Без лишней нужды не выходить, только поесть, в туалет или душ. Ясно всё? Ответом ему было молчание, и он повторил чуть раздраженно: — Ещё раз, всё ясно? Собеседник ответил еле слышно, и Торбен деланно вздохнул: — Глянь на него, Грит. Его же ещё не отпустило, до сих пор приход ловит. Ты мне отвечай так, чтобы я тебя понял! Тот же человек снова произнес что-то совсем негромко. Грит хихикнул, но прекратил, когда Торбен сказал: — Ты у нас шутник, а? Думаешь, шутник? Нет, ты у нас принцесса, которая думает, что её здесь начнут обхаживать, как дома во дворце. Плохие новости, принцесса — здесь мы главные, ну, и ещё Сура. С нами в хороших отношениях надо быть, так что придётся снизойти до нас, простых санитаров. Тебе всё понятно? Всё? — Да он на ногах еле стоит, пусть уже ляжет, — примирительно сказал Грит. — Не-е-ет, пусть ответит сначала, — с удовольствием протянул Торбен. — Давай, принцесса, скажи: «Мне всё ясно». — Смени шампунь, — достаточно громко и отчетливо ответил человек. Голос у него был молодой, лет восемнадцать? Двадцать пять? — Что сказал? — угрожающе произнес Торбен. — Так это у тебя проблемы со слухом. Шампунь смени, говорю, я рот боюсь открыть, чтобы перхоть не насыпалась. Торбен был помешан на своих волосах, укладывал их специальными средствами, душил чем-то в самом деле невозможно приторным. Блу стало так страшно, как будто это сейчас ей достанется, она зажмурилась. Снаружи долго длилось зловещее молчание, потом новый пациент охнул. — Будешь ещё свои шутки шутить? — ласково спросил Торбен. Блу прижала руку ко рту. Он никогда не бил её, но знал много способов сделать её жизнь невыносимой, ему в самом деле не стоило перечить. Блу было очень жаль невидимого пациента. — Конечно, — еле слышно ответил тот. Короткий звук, Блу даже не поняла, удар это или нет, — и новенький тихо вскрикнул от боли. — А теперь? — сказал Торбен. — Буду, — чуть громче ответил тот — подожди, сейчас новую придум… Он опять охнул и замолчал. — Ты смотри какой терпеливый, — удивился Торбен. — Ну-ка, помоги мне, — обратился он к Гриту, послышалась какая-то возня, ругань санитаров, но новенький молчал, молчал, молчал. Спустя вечность, наполненную ужасными картинами из воображения Блу, он издал приглушенный стон. — Ну вот, — удовлетворённо сказал Торбен. — Что-то хочешь мне сказать? Тот прошептал что-то, даже обострившейся слух Блу не смог различить его слов. — Громче, что ты там сипишь? — «Брилло» хороший шампунь, — через силу произнес новичок. — Выпиши из Алькорры, пока тут не намело сугробы. Блу закрылась с головой одеялом и заткнула уши, так ей стало страшно. Она пролежала так долго, очень долго, а когда наконец опустила руки и откинула одеяло, во всём Змеином Блоке стояла тишина. Она достала фонарик из-под подушки, надела тапочки, встала. Поморщилась, потому что живот ещё болел, и, стараясь ступать как можно тише, вышла из своей палаты, встала у соседней, куда определили новенького, чуть приоткрыла дверь. — Эй, — позвала она шепотом. — Эй, ты как? Тот не отвечал, и Блу включила фонарик, посветила внутрь комнаты. Узкий луч выхватил бледный острый профиль и светлые вьющиеся волосы, закрывающие глаза. — Тебе не больно? Всё хорошо? — продолжала спрашивать Блу, пока не поняла, что он просто-напросто спит. После того, что с ним сделали, он улегся и уснул! Когда её привезли, то долго осматривали, брали разные анализы, заполняли карточку, потом отправили в палату, и пусть она была измотана, но полночи не могла заснуть. Всё казалось настолько нереальным и страшным, это сейчас она привыкла, и будто не было её — той, другой жизни вне Змеиного Блока. А этот тип, которому сразу же досталось, спит как ни в чём не бывало. Блу вздохнула: дело было даже не в зависти к невозмутимому новичку, она надеялась как можно скорее познакомиться с ним, узнать, что происходит снаружи. И отвлечься от мыслей об игле, потому что стоило прикрыть веки и остаться наедине со своими мыслями — она снова возникала перед глазами: длинная-длинная, замершая в ожидании между её ног… Блу со вздохом отступила, опустила руку с фонариком. Теперь остается ждать до утра. Она закрыла дверь в палату, залезла под одеяло и сама не заметила, как уснула. *** Вечер у Хойс-Фойеров обещал быть скучным, пока Таль Линдвурм не спросил, видела ли она картины, выставленные в галерее в задней части дома? Сколько она ни встречала Таля на разных званых вечерах и прочих балах-свадьбах-праздниках, это всегда был противный задиристый мальчишка, пухлый, как и его более спокойный младший брат. Но последний раз был около года назад, и с тех пор Таль вытянулся, похудел и сделал модную стрижку. На него сразу же положила глаз Шайя, слишком любвеобильная для своих лет, но для него её и не существовало, зато он постоянно отирался вокруг Блу и то предлагал принести сок или коктейль, то зачем-то рассказывал о своих успехах в школьной команде по буакампу. Хотя Блу, конечно, прекрасно понимала, зачем — он изо всех сил пытался произвести на неё впечатление. Для этого же он небрежно спросил: — Ты, случаем, с Элой Рауд не дружишь? — Нет, а что? — автоматически ответила Блу, которую пустой треп уже начал утомлять. Таль усмехнулся, стараясь принять печальный вид, сокрушенно вздохнул: — Я недавно её бросил, вдруг ты на меня злишься из-за подруги… — Было бы хуже, если бы ты её не бросил, но всё равно подкатывал ко мне, — ответила Блу, потягивая кисловатый коктейль. Этот вкус потом всплывал в её памяти каждый раз, когда она думала о том вечере. Из памяти стёрлось, какая у неё в тот вечер была прическа, какое бельё она надела под платье, какие серёжки подобрала под колье, но на языке появлялось ощущение кислого с горчинкой. Таль засмеялся, а Блу мысленно закатила глаза. Её куда больше впечатляли мускулы под его рубашкой и ровные белые зубы. Да, он был младше и не очень умный, но выше её на целую голову и похож на глянцевую картинку. Она поймала внимательный взгляд Эмбериха через ползала, улыбнулась ему, чтобы он не волновался. Он всё-таки поднялся, но его тут же окликнула девушка из Золотых, Ювель Голдиг. И тут Таль спросил: — Ты уже видела картины, которые висят тут в галерее? Это эпоха как его, Райнхальда Стального, поздних королей. Вершина северного реализма, сдержанная, но нежная цветовая гамма и всё такое. Сходим поглядим? — Можно и посмотреть, — ответила Блу, поднялась со своего места и отправилась вслед за Талем. Она успела оглянуться: Эмбер сделал движение, как будто хотел пойти за ними, но его всё не отпускали. Если бы к нему не пристала эта проклятая Ювель, если он тогда пошёл за ними, если бы удержал её. Сколько раз она проживала эти минуты потом, когда Эмбер успевал их остановить до ухода, или она отказывала Талю, тупому Талю, просто посылала его с его белыми зубами и подтянутой фигурой, и жила своей прекрасной жизнью дальше. Они вышли в длинный затемненный переход, Таль взял её руку в свою, тёплую и жесткую. Они прошли его до конца и выбрались в открытую галерею, опоясывающую внутренний двор. Мягко горели наружные светильники, скрежетали кузнечики. Наверное, это можно было счесть романтическим окружением. — И что это за картина, какой период? — спросила Блу, когда они остановились под каким-то еле различимым в свете фонарей портретом мужчины в короне. Таль задрал голову, почесал затылок. — Это король… Как его… Из северных… или южных… Он махнул рукой, наклонился к Блу и поцеловал её. И пусть он был почти на пару лет младше, но делал это куда лучше, чем те мальчики, с кем она успела поцеловаться раньше. Она закрыла глаза и обняла его. Он вдруг подхватил её и усадил на столик с вазой, стоящий под картиной, чуть не смахнув эту самую вазу. Целоваться стало удобнее, а его рука легла на её бедро под юбкой. Блу вздрогнула: ни с кем она не заходила так далеко. Таль остановился, чуть отодвинулся, вгляделся в её лицо. — Всё нормально? — спросил он. — А то мне не надо, знаешь, чтобы ты испугалась, а потом я виноват. Вот Эла сначала согласилась, а потом начала кричать… В тот момент его тоже можно было послать подальше, нужно было, но он так хорошо целовался, и Блу так хотелось продолжения, что она сказала только: — Заткнись уже, я ничего не боюсь. И он послушно заткнулся, и продолжил её целовать, и целовал, и целовал снова, и перешёл на шею. Потом спустил бретельки её платья, его губы спустились к её груди. Было приятно, но и немного странно, раньше такое она видела только во взрослых фильмах и на неприличных картинках, а теперь это происходило с ней самой. Таль расстегнул свои брюки, приспустил их, и в полутьме Блу впервые увидела воочию мужской член. — Ты можешь вот так? — сорванно прошептал он, положил её руку на член, сверху накрыл своей и показал, как надо делать. Она кивнула, попробовала повторить, и, судя по тому, как громко он вздохнул, почти застонал, всё получилось правильно. В какой-то момент весь мир вокруг уменьшился, сузился до его губ, языка и пальцев, которые вдруг оказались в ней, и каждое движение отдавалось жаром по телу. — Быстрее, быстрее, — шептал Таль между поцелуями, толкаясь в её руку, и пальцы его внутри неё тоже двигались в ускоренном темпе. Блу не успела понять, толком почувствовать наступивший оргазм, просто вдруг всё, что росло, поднималось внутри, наливалось приятным теплом — распустилось, как цветок, и кончилось. Она успела только вскрикнуть, что-то сжалось внутри — и медленно отпустило. Но жар остался, и теперь это было что-то иное, что-то выламывающее тело изнутри, сжигающее кожу. — Быстрее, — прошептал Таль между стонами, — быс… Он вскрикнул, распахнул глаза и отшатнулся. — Что с тобой? — хотела спросить Блу, но говорить было трудно, губы не слушались. Таль, морщась, приложил руку к паху, отнял и округлившимися глазами посмотрел на окровавленную ладонь. — Что? — наконец смогла произнести она. Он вгляделся в её лицо и заорал как резаный. — Да что такое? — наконец смогла произнести Блу, потянулась к нему — и увидела свою руку. Вспухшую, потемневшую, всю шелушащуюся и в шмотьях сухой отмершей кожи, заканчивающуюся длинными темными когтями. Которыми она его и оцарапала. — Подожди, пожалуйста, — умоляюще прошептала Блу, потому что он продолжал орать. — Я не понимаю… Таль бросился прочь, на бегу застёгивая брюки. Блу, с трудом двигаясь, потому что всё тело ощущалось как не своё, сползла со стола и побрела за ним. Понемногу ощущение скованности прошло, и в зал она уже вбежала, только чтобы увидеть, как Таль ноет в объятиях госпожи Линдвурм, на белой рубашке его несколько кровавых пятен, и все собрались вокруг. Но стоило Блу войти в зал, как всеобщее внимание переключилось на неё — растрепанную, в смятом платье, с окровавленной рукой. Эмбер первый бросился к ней. — С тобой всё в порядке? Ты ранена? — спросил он, но Блу слышала его как будто через подушку. Лишь когда он взял её за руку, она вскрикнула, она не хотела ранить ещё и его. А потом мать схватила её за плечи и потащила прочь, по пути поправляя платье и волосы, папа молча шёл рядом, таща за руку упирающуюся Шайю, а Эмбер отгонял всех, кто приставал с вопросами и пытался их остановить. Таль мог остаться с ней тогда на галерее, мог спросить, что с ней происходит, потому что ей самой было страшно, и она ничего не понимала. Он мог вернуться без лишнего шума, он мог что-то соврать. Он мог бы не ныть, как трёхлетка, не жаловаться матери. Но теперь все и каждый знали, что они делали на той галерее, и что прямо в процессе она превратилась в чудовище. И следующим же утром, часов в семь, когда Блу лежала в постели, закутавшись в одеяло, и мечтала только о том, чтобы никогда больше не выходить из спальни и не видеть других людей, к ним на порог явилась Вартия. Трое мужчин в костюмах, двое василисков и один сатир, допрашивали её прямо в спальне. Эмбер заявил, что будет присутствовать при допросе, и Шайя вторила ему в голос, что ей тоже интересно. В конце концов разрешили присутствовать матери. Но так стало только хуже. Её заставили рассказывать всё до деталей. — Это очень важная информация, важна любая мелочь, — заявил один из василисков, неприятный тип с вечной улыбкой на лице. — Значит, ты сидела на столе, и что дальше? Блу, переводя взгляд с одного на другого, с другого на третьего, не могла понять, издеваются ли над ней или в самом деле обжимания с Талем настолько важны. — Он… он опустил бретельки моего платья вниз. — Продолжайте, Блуттрифенд. — И… и он начал меня целовать. — Где целовать? — Здесь, — прошептала она еле слышно, поняла руку и провела кистью на уровне груди. — Где именно? — спросил улыбающийся василиск. — Вы можете поднять вашу кофточку и показать? — Сделай, как он говорят, — сказала мать. — Ты же слышала, так нужно. Стоящий за его спиной сатир чуть ухмыльнулся, и Блу закричала во весь голос: — Нет! Отстаньте от меня! Дверь тут же распахнулась, и раскрасневшийся от злости Эмбер велел: — Пойдите все прочь! Он был худым, но высоким, выше их всех, и главный, улыбающийся василиск, ласково произнес: — Ну-ну, вы же разумный молодой человек и не хотите проблем… — Кто сказал? Может, хочу, — огрызнулся Эмбер. — …и просто желаете добра своей красавице-сестре. Дело в том, что у неё есть подозрения на некую опасную болезнь… — Тесты уже делали? Что за болезнь? Вы не похожи на врачей! — Эмбер наступал на них. Сатир придержал его за плечо, и Эмбер смерил его высокомерным взглядом. — Ты ещё кто? Убрал руку от меня. — Опасная болезнь, крайне опасная, — успокаивающим тоном произнес василиск. Сделал предупреждение подчинённому: — Не трогай мальчика, мальчик в ажитации… Раскрывать всю информацию мы не можем во избежание возможной паники среди населения… — Линдвурм тоже заразен, я правильно понимаю? — повысил голос Эмбер. — И все гости с вечеринки? За ними тоже выехали? — О Тале Линдвурме не переживайте, а сестру вашу мы вынуждены забрать для небольшой медицинской процедуры и проведения тестов. Возможно, всё в порядке, и это ложная тревога, и Блуттрифенд скоро вернётся домой. — Здесь нельзя взять кровь для анализов, обязательно надо, чтобы она ездила в больницу? — Успокойся, Эмберих, — сказала мама. — Эти люди просто выполняют свою работу, они заботятся о нашей безопасности. Не желаете ли чаю, пока Блу собирает вещи для больницы? — Ничего не нужно собирать, говорю вам, процедура молниеносная, сегодня же она вернётся, — уверил василиск. Это был последний день, когда Блу видела маму, папу, Эмбера, и Шайю, и всех своих друзей. Она села в черную машину Вартии — и больше никогда не возвращалась домой. *** Она проснулась за мгновение до того, как в палате вспыхнул свет. Открыла глаза — и тут же зажмурила, когда по ним ударило белым и холодным. Дома все лампы были теплыми, с лёгким оранжевым оттенком, вечера остались в её памяти желтоватыми, как старые фотографии. В Змеином блоке свет всегда был ярким и ледяным в любом помещении, превращая его в операционную. Точно, вчера была операционная, подумала Блу измученно. Вчера была игла, и ещё она кричала, и отбивалась, и умоляла их, но они сделали это. Она приложила руку к животу. Всё ещё болит, и противное чувство тяжести никуда не делось. — И как дела у нашей принцессы? — услышала она голос Торбена, приготовилась к тому, что он войдет в её палату, чтобы разбудить — и услышала, как открывается дверь в соседнюю. Блу подскочила на постели. О боги, ночью же привезли новенького, и ему сразу досталось. Стараясь не бежать со всех ног, Блу вылезла из-под одеяла, засунула ноги в тапочки, быстро переоделась в больничную форму, потянулась за халатом — и решила пока оставить его. Она наскоро расчесалась, но не стала привычно стягивать волосы в хвост, оставила распущенными. Да, их следует помыть, но и так хорошо. Сполоснула лицо, наскоро прошлась по зубам щеткой. Похлопала по щекам, придирчиво осмотрела себя в крошечное зеркальце, осталась более-менее довольна и только тогда вышла из палаты на завтрак. Новенький уже сидел за столом для завтрака, лицо у него было заспанное и недовольное. Как Блу и прикинула сначала, ему было восемнадцать-девятнадцать лет, но он выглядел очень худым и каким-то изможденным, со впалыми щеками и темными кругами под глазами. Но Блу нравились его золотистые кудри, торчащие в разные стороны, и янтарного цвета глаза. Торбен стоял над ним и наставлял: — Вон там на доске расписание, чтобы следовал ему, понятно? Подъём в шесть тридцать, моешься, чистишь зубы, убираешь кровать. В семь утра завтрак… — Вижу расписание, — отозвался новенький сонным голосом. — Почитаю. — Нет уж, ты выслушай наши порядки, чтобы потом… — Да что-то не вижу я тут порядка, — отозвался новенький всё тем же ленивым голосом. — Бардак один, персонал никуда не годится… — Ах ты!.. — Торбен замахнулся, но оглянулся на шум и увидел Блу. — Вот и сестрёнка, — с фальшивой улыбкой сказал он. Блу заморгала: раньше её звали принцессой, но теперь вдруг с легкой руки Торбена она обрела новое прозвище. Но пусть это было не менее противно, говорить что-то против него мог лишь человек, который ещё недостаточно пожил в этом месте и не знал злопамятный характер медбратьев. Потому она ответила заученно: — Доброе утро, господин Торбен. Новенький поднял взгляд на Блу, внимательно оглядел её — и широко зевнул. — Привет, — сказал он. — Я типа сосед. — Этот пациент будет теперь жить с тобой в Змеином блоке, — сказал Торбен. — Ведите себя хорошо, ребятки, не шалите тут наедине. — А кормить будут? — осведомился новенький. — Тебя — позже, — сухо сказал Торбен. — Сейчас на голодный желудок сдашь кровь, потом водные процедуры, потом поешь. Вставай. Тот пожал плечами, поднялся — пошатнулся, вцепился в край стола. Торбен подхватил его за плечо. — Это же как надо наширяться, чтобы до сих пор не отпустило, — проворчал он, помогая новичку выпрямиться. Тот вдруг подмигнул Блу. — Меня зовут Рейнер, — успел сказать он, прежде чем Торбен оттащил его и почти поволок к выходу. — Успеете ещё, обзнакомитесь, — бурчал он на ходу. Блу сидела и смотрела вслед. Несмотря на изможденный вид, Рейнер показался ей симпатичным, и сердце забилось очень некстати. С ней вместе здесь какое-то время находились разные василиски, саламандры, один наг и даже полумертвый лун лет шестидесяти, который не вставал с постели всю неделю, и который исчез, пока Блу спала. Она так и не узнала, перевели его в другое место, или он умер, и тело просто забрали. Месяц в палате напротив жила девочка-дракон, и время соседства с ней Блу вспоминала как самое неприятное. Она так и не поняла, из какой та ветви, тусклые темные волосы и блеклые глаза намекали на Чёрную, но когда Блу спросила об это прямо, та рассмеялась. Девушка эта пугала не только её, Торбен и Грит боялись лишний раз с ней связываться. Она курила прямо в палате, слушала музыку на плеере, который принесла с собой, грубила Блу в ответ на попытки познакомиться, и казалось, будто ей здесь вполне нравится. Хотя, возможно, с ней не делали ничего из того, через что прошла Блу. К Торбену, Гриту и Суре она обращалась исключительно: «Эй, ты», они же называли её Вандлер. Теперь же Змеиный блок с ней делил мальчик-дракон, очень привлекательный мальчик-дракон, возможно, из Золотых, и пусть даже он и был наркоманом, если верить словам Торбена, но жизнь перестала казаться такой беспросветной. *** Его привели уже к полудню, и он выглядел ещё более измученным и слабым, чем раньше. Опираясь рукой о стену, добрался до стола в обеденной зоне, рухнул на скамейку и с жадностью набросился на остывший завтрак. Блу вышла из своей палаты, осторожно подошла, села на край скамейки напротив. — Привет, — сказала она. — А я — Блу… Блуттрифенд ван Драак. Рейнер кивнул, продолжая жевать и глядя исключительно в тарелку. — Я из Алой ветви, из северных Алых, церковь Шигаона Заава. У нас имение в пригороде Хеллигстеда, и ещё около Солхауна есть домик. А ты откуда, ты из Золотых? У вас тоже в Хеллигстеде дом, наверное, как и у всех, я была там у Голдигов… — Где я, а где столица, — с набитым ртом ответил Рейнер. Отодвинул пустую тарелку, вздохнул. Наконец поднял глаза на Блу. — Обед скоро? — Через полчаса, — ответила она растерянно. — Ты не наелся? У меня есть пара яблок и пачка печенья… — Давай! — с загоревшимися глазами сказал он. Блу сходила в палату, вернулась, встала над ним, покрутила в руках упаковку с печеньем. — Так откуда ты, говоришь? Рейнер вздохнул. — Звать Рейнер Свард, ветвь Чёрная, единственная и неповторимая. Церковь… за продуктовым магазином направо, мы хорошо если раз в месяц туда ходили. Квартира трехкомнатная, от деда досталась… не важно, где. Он требовательно протянул руку. Блу вытаращила глаза. — Ты Чёрный, правда? Никогда не видела раньше Черных! — Похожи на людей или не очень? — спросил он. — Или теперь мне не полагается добавки из благородных рук? — Конечно, ешь, — Блу торопливо выложила перед ним еду. — Просто раньше не сталкивалась с вашей ветвью. — А где бы ты столкнулась, в нашем родовом имении под Хеллигстедом? — огрызнулся он и принялся рвать зубами бумажную упаковку печенья. Блу села напротив, расстроенная. Знакомство с симпатичным драконом не складывалось, она каким-то образом успела его обидеть. А у него оказался достаточно сложный характер. Не как у Вандлер, конечно, и вряд ли он стал бы пугать так же, как та. Но никаких дружеских отношений, похоже, у них не сложится. Однако после печенья Рейнер немного подобрел. Он взял в руки одно яблоко, но не стал есть его, а повертел в руках. Спросил: — Какие у вас тут развлечения? Кроме званых вечеров, а то я не прихватил костюмчик. Блу невольно улыбнулась. — Мало, на самом деле. Есть карандаши, бумага, настольные игры. По выходным вечером показывают какое-нибудь кино. Праздники здесь отмечают, недавно на день Благодати мы собрались всем блоком — я, василиск-пациент, Торбен с Гритом, Сура и врачи. Обычно тут больше людей, иногда со мной четверо, но сейчас я пока одна… Теперь с тобой. — Почитать есть что? Блу закусила губу. У неё собралось достаточно книг, но отдать ему — а если он не вернёт? В конце концов она решила, что достаточно устала от справочника по ампутации конечностей у перевертышей в первоформе, по крайней мере, она могла пересказать его от начала до конца. — Да, найдется, — сказала она. Рейнер бросил задумчивый взгляд на пыльный телевизор, ютящийся под потолком на кронштейнах. — Я надеялся сегодня глянуть серию «Бесконечной любви». У меня мать смотрит, ну и я привык, — чуть смущенно добавил он. — Она ещё идёт? — удивилась Блу. — Я думала, что, когда Мари-Елена рассталась с Хансом-Петером, всё и закончилось. — Они же ещё год назад расстались, а потом к ней вернулась память, и они… — Лицо Рейнера посуровело, он спросил жестко: — Сколько ты здесь? Блу вздрогнула от его тона, он словно обвинял её в чём-то. А потом поняла, что не может ответить на его вопрос. Вроде бы поначалу она считала дни, недели и месяцы, её подсчеты совпали с днём рождения, когда Торбен и Грит принесли ей пирожное. Но в какой-то момент даты и числа перестали иметь значение, остались просто постоянно сменяющие друг друга свет и тьма. Рейнер безотрывно смотрел на неё, наблюдая, как чувства сменяют одно другое. Блу прижала руку ко рту. Последний раз День Благодати снаружи она отмечала за неделю до того проклятого вечера у Хойс-Фойеров. А со времени того, что справляли в Змеином Блоке, прошёл как минимум месяц. Или полтора? — Сколько? — Чуть больше года, — сказала Блу. Рейнер сжал челюсти, лицо его приняло такое злобное выражение, что Блу испугалась, что она в самом деле сделала что-то не то, и сейчас ей прилетит. Но Рейнер сделал глубокой вдох и произнес обычным голосом: — Сколько же ты пропустила в сериале. Телевизор работает? *** Когда Грит явился к ним с обедом, они уже смотрели телевизор, который удалось починить и включить, пусть картинка дёргалась и шипела. Рейнер в лицах пересказывал ей сериал. Говорил он эмоционально, помогая себя руками, и несколько раз насмешил её до слез, пусть иногда ему не хватало воздуха. Он останавливался, держась за грудь, и руки его мелко дрожали. Однако вопросов о том, чем он болен, Рейнер словно не замечал, и, откашлявшись и отдышавшись, продолжал говорить только о сериале. Грит встал перед ними с подносом, нахмурился. — А ну-ка отсядь подальше, — велел он Рейнеру. — В чем проблема? — спросил тот, глядя на него через спутанные волосы. — Холодно тут, а так хоть согреемся… Грит затрясся от злости. Блу знала, что могло последовать за этим, и сама спешно отсела от Рейнера. — Всё хорошо, Грит, видишь? Он просто пошутил, мы только телевизор смотрели… Тот смерил их обоих суровым взглядом, поставил поднос и после, обращаясь к Рейнеру, сказал: — Я не знаю, что они там удумали, врачи, что вас вместе поселили, но здесь везде камеры, ясно? Он ткнул пальцем куда-то под потолок. Рейнер пожал плечами с недоумевающим видом. — Не знаю, к чему ты, но хорошо, что сказал, буду передавать вам приветы, — он сделал рукой неприличный жест в указанную сторону. — Посмотрю я на тебя через месяц, — сказал Грит. — Блу, потом покажи ему, куда убрать посуду. Когда он ушёл, Блу тихо спросила у Рейнера, который набросился на еду с такой жадностью, как будто не ел полчаса назад: — Зачем ты это делаешь? — Что? — Зачем злишь их? — А, это… — Рейнер огляделся, снова посмотрел на угол, где, по словам Грита, пряталась камера. — Просто воспитываю их немного. Они у тебя совсем разбаловались, так я им напоминаю, где их место. — Пожалуйста, не надо, — прошептала Блу. — Почему? Ты у них уже о струнке ходишь, так нельзя. Ты — дракон, высшее существо. А они так, обслуживающий персонал, приматы… Ну что ты? Блу закусила губу. Слёзы выступили неожиданно даже для неё, и вся усталость от прожитого года навалилась в один момент. — Что не так? — неожиданно мягко спросил Рейнер, протянул руку через стол. Блу отпрянула. — Ты не понимаешь!.. — воскликнула она и замолчала, потому что спазм сдавил горло. — Не понимаешь. Они делают со мной что хотят, и меня никто не спрашивает, нравится мне или нет, больно ли мне, плохо … Мои мама с папой про меня совсем забыли, потому что я больная и никак не поправлюсь, меня уже не вылечить… Она снова остановилась, пытаясь подавить рыдания, справилась с собой и продолжила: — Я никому не нужна, кроме этих врачей, потому что у меня редкая болезнь. И Грит с Торбеном, конечно, противные, но они иногда меня жалеют, приносят мне что-нибудь, и от Вандлер они меня защищали, и если я с ними поссорюсь, то жить здесь станет совсем невозможно… Рейнер больше не пытался утешить её, просто молча слушал, обед остывал на тарелке. Потом сказал своим мягким голосом: — Но мне-то они ничего не принесли. Так почему я не могу их немного подразнить? — Потому что я не хочу, чтобы они что-нибудь сделали с тобой, — прошептала Блу и шмыгнула носом. — Думаешь, мне нравится смотреть, как они мучают кого-нибудь? Рейнер нахмурился, эта мысль явно пришла ему в голову впервые. — Ну хорошо, — сказал он и подвинул ей салфетки. — Попробую подружиться с твоими оглоедами, если тебе от этого станет лучше. Может, удастся выбить сигаретку у них. Но только если ты обещаешь не плакать, договорились? Блу кивнула, вытерла лицо, высморкалась в салфетку. Рейнер продолжил есть. По телевизору показывали новости, и какой-то политик-дракон со знакомым красивым лицом эмоционально говорил о том, что перевёртыши имеют право на превращение по своей воле, и любая попытка блокировать их способности — нарушение прав и телесной неприкосновенности. *** «И был жаркий день, и отрок Шигаон притомился, и лёг в тени у ручья, и задремал. И проходивший мимо тролль Шахва увидел его красоту, и возжелал Шигаона, и начал домогаться его, и попытался овладеть. И Шигаон проснулся и воспротивился, и произнес гневно: „Как посмел ты посягнуть на меня, червь?” Однако сил его были недостаточно, и Шахва начал одолевать его, и склонять Шигаона к соитию. И тогда Змей-Всеотец увидал, что благословенный сын его в беде, и послал Шигаону несокрушимую Волю. И тому достаточно стало лишь произнести в голове своей: „Отступи!”, чтобы Шахва оставил свои постыдные намерения и бежал прочь, и честь Шигаона была спасена. И с тех пор Шигаон овладел Волей в такой мере, чтобы…» Блу оторвалась от книги, прислушалась: из палаты напротив опять слышался недовольный голос Торбена. Даже если Рейнер и готов был к миру, тот не собирался забывать все шутки на свой счет. — Я таких вот, как ты, принцесса, насмотрелся, когда практику проходил на курорте, там одни богачи… Блу зевнула, отложила потрепанный «Нахшаит» — одну из немногих книг в её библиотеке, которую она получила сама, нашла в соседней палате после несчастного умирающего луна. И пусть она никогда особо не увлекалась религией, но в Змеином блоке святое писание немного утешало её. А может, сейчас ей было так легко после того, как она кому-то рассказала о своём горе. Не просто кому-то, а симпатичному парню, и он слушал её, и так смотрел, как будто всё отдал бы, чтобы утешить. При мысли о Рейнере она почувствовала знакомое жжение и с ужасом, который так и не прошёл за год, увидела, как руки её отекают, наливаются красным, кожа начинает блестеть, как лакированная, как вытягиваются пальцы, и аккуратные подстриженные ногти чернеют, утолщаются, идут бороздами. Она закрыла глаза, глубоко вздохнула. Лицо тоже жгло, значит, и там всё плохо. Один раз она увидела себя в зеркало во время приступа: что-то настолько страшное, что с тех пор она лежала неподвижно, боясь шевельнуться, и ждала, когда всё закончится. — Так, вперёд на осмотр, сестрёнка… Торбен распахнул дверь, вошёл в палату, как он обычно это делал, без стука. Блу вскрикнула, закрыла лицо страшными руками: невыносимее приступов было лишь то, что её с таким страшным лицом могли увидеть. Она даже не могла попросить его выйти, во время приступов невозможно было произнести ни единого слова. Торбен потоптался на пороге, наконец буркнул: — Ты давай там, заканчивай скорее. И вышел, но дверь закрыл не до конца. Блу отвернулась к стене, проклиная всё и всех. Крошечный кусочек приватности, её палата, её комната, была, по сути, такой же проходной комнатой, как столовая или коридор. К ней без стука заходили, когда она переодевалась, спала, но особенно обнаженной и незащищенной Блу чувствовала себя во время приступов, и надо же было проклятому Торбену заявиться именно сейчас! Глаза защипало от новых слёз, и отчего-то это помогло. Жжение понемногу ушло, мышцы привычно сдавило, судорога прошла по телу, возвращая ему прежний облик, и Блу с облегчением перевернулась на спину, отдыхая от приступа. Из палаты она вышла, вытирая слезы. — Веди уже, — зло сказала она Торбену. *** Доктор Шмерц, даже не глядя на неё махнул рукой в сторону гинекологического кресла и продолжил говорить с ассистенткой. — …А я ему сказал: «Профессор, раз уж вы велели мне начать, так почему не позволить закончить? Но нет, старик желает присутствовать. Думает, я катетер мимо пронесу? Медсестра вежливо засмеялась, прикрыв рот ладонью. И через плечо доктора удивленно посмотрела на Блу, которая продолжала стоять посреди кабинета. Тот оглянулся. — Блу, я жду, — сказал он и вернулся к разговору с медсестрой. Она сжала кулаки. От неожиданной исповеди Рейнеру сначала было легко, но теперь она ещё острее чувствовала, насколько незначительна и бесправна тут. — Да что такое? — с легким раздражением произнес доктор Шмерц, когда понял, что садиться в кресло она не собирается. — У меня болит живот. — Да, так бывает после пункции, всё в пределах нормы. Залезай уже. — У меня болит живот, — повысила голос Блу. — Что вы со мной сделали? Доктор вздохнул и возвел очи горе. — Дорогая, потом дашь ей обезболивающее, — велел он медсестре утомленно. — Блу, это всего лишь пункция, мы брали у тебя яйцеклетки. — Зачем? Теперь Шмерц смотрел на неё не столько зло, сколько пораженно, как если бы с ним заговорили капельница или больничная утка. — Потому что у тебя прекрасный здоровый биоматериал, который мы используем в дальнейших экспериментах. — Я же болею, как он может быть здоровым, — сказала Блу. — Кто тебе сказал, что ты?.. — начал доктор, замешкался и продолжил другим тоном: — Что твоё заболевание влияет на генетический материал. Нет, это не так, с ним всё в порядке. А теперь садись, пожалуйста, мне надо убедиться, что всё идёт хорошо. — Что идёт хорошо? — Блу, я тебя не узнаю, ты была такая послушная. Если ты не сядешь, извини, но я буду вынужден усадить тебя насильно… *** Назад она шла в задумчивости, Торбен даже пару поторопил её, потому что она останавливалась перед каждой дверью, занятая очередной мыслью. Когда её привезли сюда, отобрали у отца с матерью и нормальной жизни, и вручили, испуганную и растерянную, местным докторам, те ограничивались рассказами о некой болезни, которую только предстоит определить. У неё брали кровь, и слюну, и даже спинномозговую жидкость и костный мозг, но с тех пор никто так и не сообщил ей её диагноз, а она так устала от бесконечно повторяющихся дней, от осмотров и уколов, от которых ей становилось только хуже, и приступы учащались, что уже и не спрашивала. Ей нельзя было видеться с родными, потому что болезнь якобы была заразной, однако у неё сменилось немало соседей в Змеином Блоке, кто-то из них болел и даже умирал — а она жила. Она даже не ответила, когда он что-то сказал ей насчет того, что ей пора в душ и спать. Когда Торбен, разозленный, что Блу его не слушает, пригрозил через полчаса проверить её палату и наконец убрался, Блу подошла к двери палаты Рейнера, постучала, приоткрыла её. Он лежал на постели, запрокинув руку и прикрыв ей глаза. Когда Блу решила было, что он опят спить, Рейнер медленно повернулся к ней, приоткрыл глаза и зевнул. — Наконец-то ты вернулась, — сказал он. — Честное слово, я старался быть хорошим мальчиком, но они с чего-то опять разозлились. — Почему ты оказался тут? — спросила Блу. Он приподнялся на локте, убрал с лица растрепанные кудри, нахмурился. — Я? Долгая история, мой двоюродный брат считает, что у меня проблемы… — Чем ты болеешь? Ты правда наркоман? — прямо спросила она. Рейнер рассмеялся, хотя его хохот быстро перешёл в кашель. — Наркоман, наверное, слишком сильно сказано, — сказал он, когда отдышался. — Я просто не могу без кое-какого средства, а так у меня всё было хорошо. Но брат решил отправить меня сюда, — он пожал плечами. — Так нужно. Наверное. Он уже выглядел полумертвым, почти как тот несчастный лун, но лучился такой уверенностью, что Блу стало плохо. — Отсюда не выходят, — сказала Блу. — Твой брат просто хотел от тебя избавиться и сдал на опыты. Рейнер снова засмеялся, и теперь его смех был чистым, сильным. — Мой брат, конечно, не подарок, — сказал он, — и из-за него мне сейчас немного херово. Но я отсюда точно выберусь. А может, и вместе с тобой. Зачем такую красотку оставлять этим оглоедам. Блу стиснула зубы, закрыла дверь и пошла к себе. Только этого ей и не хватало, чтобы один из новых пациентов, который вряд ли протянет месяц или два, пообещал вытащить её. «Красотку». Она невольно улыбнулась и поправила волосы. Рейнер был милым, но к нему не стоило привязываться, да и дружить с ним. Скоро над ним начнут ставить опыты, и он умрёт, как остальные. *** Она проснулась от звука голосов и шума. В Змеином Блоке, где Блу чаще жила одна, чем с кем-то, тишина была обычным делом, и потому слух её обострился, а сон стал чутким. Что-то происходило в палате напротив. Она аккуратно вылезла из постели, подошла к двери и приоткрыла её. — …проверка, не протащил ли ты сюда свои наркоманские штучки, — послышался голос Торбена. — Или успел что-нибудь стырить из врачебного кабинета, — вторил ему Грит. — Издеваетесь? — устало ответил Рейнер. — Меня уже обыскали с ног до головы, когда сюда привезли. Заскрипела кровать — он всё-таки встал. — Поднимай матрац, простыни тоже. Блу нахмурилась. В Змеином Блоке если палаты и проверяли, то после очередного выбывшего рептилоида. И уж не более не делали это ночью. Но сейчас у Торбена и Грита ночное дежурство, и они придумали себе занятие. — Раздевайся, — велел Торбен после нескольких минут, когда Рейнер, заспанный и ослабевший от постоянной ломки, закончил ворошить свои вещи. — Серьёзно? — Ещё как, мало ли что ты успел спрятать в штаны. — О да, у меня там целый склад запрещёнки… Ну вот, довольны? — сказал он устало наконец. — Бельё тоже снимай, — сказал Торбен, и только Блу, знавшая его целый год, могла различить нотки злорадства. Но Рейнер, который ещё до конца не проснулся, принимал всё за чистую монету. — Ты нормальный? Думаешь, я у себя в заднице ночью что-то храню? — Грит, снимай с него трусы. — Убери руки, я сам, — огрызнулся Рейнер. — Вот вы животные… Всё, убедились? — Да нет, ещё не до конца. Подойди к стене и встань спиной к нам и чуть наклонись, — сказал Торбен с явным удовольствием в голосе. Рейнер помолчал немного, потом спросил голосом таким ледяным, что даже Блу пробрал озноб: — Вот оно что. С ней вы тоже так развлекаетесь? Они рассмеялись, уже не скрываясь. — Эй, ты за кого нас держишь, — сказал Грит. — Мы просто хотели посмотреть на одну принцессу, которая слишком много о себе воображает. Что там у этой принцессы спрятано такого, что снаружи не видно. Я думал, драконы покруче будут, а это что? Не очень он похож на высшее существо, скажи, Грит? — Такого соплей перешибешь. Вот есть у них деньги, дома, чего им не хватает, что начинают потреблять всякое, что не сидится им в их дворцах, Торбен? — Да пошли вы, — сказал Рейнер. — Эй, куда одеваться? Мы тебя ещё не осмотрели, Грит, держи его за руки… Блу изо всех сил раскашлялась, надеясь, что в ночной тишине её будет слышно на весь Блок. Все голоса затихли. Стараясь как можно громче шаркать тапочками, вышла в коридор. Дверь в палату Рейнера тут же закрылась, она успела увидеть его залитую холодным светом спину и бледные ягодицы. — Эй! — позвала она в тишину, потому что там, внутри, молчали. — Рейнер, с тобой всё хорошо? Я слышала голоса… Спустя томительные полминуты, когда она уже испугалась, что они в самом деле с ним что-нибудь сделают, дверь снова приоткрылась, но ровно настолько, чтобы наружу выскользнул Грит. — Чего не спишь? — спросил он. — Я думала, может, что-то случилось с Рейнером, — сказала Блу. — Я так испугалась, что с ним случится что-нибудь, как с тем василиском, Мартюром… Мартюр продержался в Змеином Блоке всего неделю, а в ночь седьмых суток заспанная Блу выглянула из палаты и увидела самую страшную картину в своей жизни. Василиск катался по полу и выл, бил по полу руками и головой, под кожей его что-то двигалось, конечности неестественно выгибались. Наконец кожа лопнула, и оттуда полезли обнаженные блестящие мышцы и внутренности, они вспучивались, увеличивались в размерах, и крики василиска становились всё громче. С головы его тоже слезла кожа, как кожура, лицо вытянулось в оскаленную морду со страшными выпуклыми глазами без белков и век. И всё это время изуродованное тело не переставало корчиться и извиваться. Не в силах двинуться или позвать на помощь, Блу стояла и смотрела, как на её глазах мучается человек. Одна из рук вдруг изогнулась под таким углом, что послышался треск — сломалась кость. И с таким же хрустом начало выворачиваться всё тело, и мышцы, у которых закончился запас прочности, стали рваться, а крик перешёл в бульканье, василиск захлебывался в собственной крови Когда под утро Сура пришла проверять пациентов, она обнаружила останки Мартюра, раскиданные по всему Змеиному Блоку, а Блу — сидящей напротив его головы на полу посреди других останков. Она никак не могла перестать смотреть в остекленевшие глаза. Стены и пол потом долго отмывали, и всё же несколько пятен осталось, слабых, еле заметных. И сейчас она почти не кривила душой, когда говорила, что боится. Она так и не узнала, что с ним сделали, как и не имела малейшего понятия, что врачи собирались испытывать на Рейнере. — Да нормально всё с ним, не переживай, — сказал Грит. — Иди спать. — Но я видела там Торбена, — настаивала Блу. — Пожалуйста, можно я посмотрю, всё ли с Рейнером хорошо? Я не смогу уснуть. Грит тяжело вздохнул, стукнул в дверь. — Торбен, выйди, успокой девчонку, — громко сказал он. Через томительно долгие пару минут Торбен вышел из палаты, оставил дверь приоткрытой. — Что ж ты не спишь, — спросил он злобно. В другой раз Блу бы испугалась, но сейчас она шагнула вперёд и заглянула в палату: — С тобой всё хорошо? — Она боится, ну чего ты, — примирительно сказал Грит Торбену, который попытался остановить его. Рейнер лежал на своей постели, укрывшись одеялом. Он вяло улыбнулся, помахал ей. — Всё в порядке, Блуттрифенд. Так, легкое недомогание, но эти вот господа тролли мне помогли. Иди, ложись. Блу продолжала стоять, уцепившись за ручку двери. — Можно я постою тут. Я хочу точно знать, что с тобой всё хорошо, — сказала она упрямо. Грит и Торбен переглянулись, потом велели Блу вести себя прилично и в палату к мальчику не заходить, а лечь спать через десять минут, и наконец вышли. — У тебя правда всё хорошо? — дрожащим голосом спросила Блу. — Я слышала, что они… Рейнер приложил палец к губам. — Всё хорошо, — сказал он. — Я могу за себя постоять. Но ты молодец, твоя помощь оказалась очень кстати. Спокойной ночи, Блу. Она хотела что-то ещё сказать, но поняла, что не может произнести ни слова. Тогда Блу развернулась, зашла в свою палату, накрылась одеялом и уснула сразу, как будто выключил свет прямо у неё в голове. *** Утром явилась Сура. Распахнула двери у Блу, велела подниматься, потом у Рейнера, постояла немного в дверях, разглядывая его. — А где оглоеды? — спросил он, зевая и разглядывая в ответ её. Ничего не ответив ему, Сура пробормотала себе под нос про «всякую шваль», прошла мимо и включила везде свет. Блу сидела на кровати и смотрела, как Рейнер выходит с полотенцем, потягивается, чешется. Он помахал ей и побрёл в душевую, общую для всех. И пусть выглядел он болезненно, как всегда, но будто и не было той ночи и над ним не издевались. Когда они сели за обеденный столик — Блу всё не решалась заговорить с Рейнером, потому что совсем не понимала, что сказать ему после пережитого — Сура поставила перед ними один поднос. — Поднимайся, — сказала она Рейнеру, — кровь сдавать надо натощак — Слушай, как там тебя, я упаду по дороге, — заныл он, но послушно встал и пошёл вслед за ней, рукой придерживаясь за стену. — Меня звать госпожа Сура. — Госпожа Сура, в вашей пыточной хоть иногда можно нормально поесть? Заказать что-нибудь? Я могу заплатить… Это было почти забавно, как Рейнер, который собачился с крупными сильными троллями, легко сдался перед старой злой саламандрой. А может, он понял, чем грозит его обычное поведение, испугался за себя и решил наконец сдаться. Блу тоже поначалу возмущалась, требовала отпустить её, потом дать позвонить родителям, потом объяснить, чем он её колют. И Торбен с Гритом тоже не были поначалу такими наглыми, а она — такой послушной. Но все рано или поздно сдавались, вот и он сдастся, если не умрёт раньше. *** К обеду Рейнер не вернулся, и Блу, уставшая ждать его возвращения, прилегла с книгой, но так и уснула, не выпуская её из рук. Ей приснилась церковь Шигаона Заава, нарядная и светлая, как в тот последний день, когда она с родителями заходила туда. Только почему-то никаких людей не было там, и Блу посреди гирлянд, лент и фонариков стояла совсем одна. Где-то снаружи светило солнце, лучи его падали на неё через огромный витраж с изображением Золотого Короля. Когда она была маленькой, то любила разглядывать витраж — Шигаон стоял с обнаженным мечом в руке, а за спиной его, как плащ, раскинулись два крыла. Маленькой Блу он казался очень красивым, но со временем вся обстановка церкви примелькалась, и витраж стал обычной частью интерьера. Но сейчас, после глухих серых и мутно-белых стен Змеиного Блока, церковь казалась ей невероятной, и Шигаон был всё так же прекрасен. Приглядевшись, Блу заметила что-то странное в его облике. Губы его дрогнули, растянулись в усмешке, янтарные глаза уставились прямо на неё, и вот уже Рейнер смотрел с витража, в короне, мантии и с мечом. Он повёл плечами, и витраж вокруг пошёл трещинами — и разлетелся цветными осколками, а освобожденные золотые крылья распахнулись и заполнили собой всё помещение церкви. Блу открыла глаза, уставила на пластиковую полуоткрытую дверь, не понимая, что это и где она. Понемногу пришло понимание реальности, а сон выветрился из головы, осталось только улыбающееся лицо Рейнера и чувство счастья и свободы. Рейнер! Она подскочила на постели, без тапочек выскочила в коридор. Дверь в его палату осталась открытой, но там было пусто. Она едва не кинулась к двери, ведущей в процедурный блок, она готова была разбить стекло, но тут дверь открылась сама, и Блу в ужасе прижала руку ко рту. Сура катила инвалидную коляску, на ней сидел Рейнер. Вид у него был совсем неважный, лицо бледное, под глазами тёмные круги. Но стоило ему заметить её, как он улыбнулся и отсалютовал ей. Блу бросилась к нему. — Что вы с ним сделали?! — накричала она на Суру. Та остановилась, выпрямилась с достоинством. — Закрой свой рот, девчонка, — проскрипела она. — Сначала вы, молодые, напробуетесь разного, сами себя загубите, а после другие вам виноваты. — Всё нормально, — сказал Рейнер. — Я же говорил, что мне надо было позавтракать, ну и упал в обморок, пока кровь брали. Они так забегали, ты бы видела. Они с Сурой пересадили его за обеденный столик, и Рейнер прислонился спиной к стене, прикрыв веки. — Госпожа Сура, — сказал он с закрытыми глазами. — Бифштекс и тортик сообразите мне? И бутылку газировки можно. — Что принесу, то и поешь, — отрезала та. — Кухаркам своим заказывать дома будешь. Когда Рейнер закончил со своим обедом, Блу принесла ему поднос с завтраком, который от нервов не смогла съесть утром. Он кивнул и набросился на него. Блу сидела напротив и вглядывалась в его измученное худое лицо. Почему она решила, что он похожа на Шигаона? Он не Золотой, а Чёрный, и не такой и симпатичный, брови совсем светлые, и ресницы тоже, хоть длинные и густые. — Здесь почти все умирают, — сказала Блу. — Их заставляют превращаться в зверей, но иногда даже не в тех, кто они есть. А ещё я видела, как перевертышу в первоформе вкололи что-то, он начал превращаться назад, но застрял, и так и остался не человеком. А ещё одного на моих глазах разорвало, пока он превращался. Только Вандлер не трогали, но к ней приходили разные люди из Вартии, и она не боялась их. Я думаю, она была с ними заодно. Они убьют тебя. И меня тоже, наверное. Рейнер вдруг оглянулся на телевизор, где показывали открытие какого-то шикарного ресторана в столице. — Как думаешь, там дорого? — спросил он еле разборчиво из-за набитого рта. — Сходим туда? — Ты слышишь меня? — она повысила голос. — Мы никогда не выйдем отсюда, мы тут умрем! Рейнер удивленно посмотрел на неё. — Кто тебе это сказал? И разве ты меня не спасешь? — Что? Рейнер вымученно засмеялся. — Я, похоже, немного не рассчитал свои силы, и теперь я настоящая принцесса в беде, а ты меня защищаешь. Но ничего, я тоже кое-что могу. Обещаю, мы с тобой ещё посидим в ресторане, и… что хочешь ещё будем делать, мы же свободные люди. Ты ещё забудешь про эту вонючую больничку. Он с удовлетворённым вдохом отодвинул от себя поднос с пустой посудой. — Кстати, что насчет новой книги? Про ампутации я уже всю прочитал. *** Какие книги она ни пыталась читать, мысли скакали как бешеные, сосредоточиться не получалось. И дело было не в том, что Рейнер заронил в ней надежду, нет, Блу знала, что никакой надежды нет. Некоторые из тех, что лежали с ней, были уверены, что это временно, и умирали они вместе со своей надеждой. И сейчас Блу злилась, злилась как никогда — не на врачей или медсестёр, её невозможно бесил Рейнер со своей глупой уверенностью и обещаниями. Она поворочалась в темноте около часа, но так и не смогла уснуть. Тогда она встала, накинула халат на больничную ночнушку и вышла в коридор. — Эй, Рейнер! Он сонно прищурился, когда свет фонарика ударил по глазам. — Блу? Ты чего? Она прикрыла дверь, села на его постель. Недоумевающий Рейнер приподнялся на локте. Блу сжала руки в замок на коленях, глубоко вдохнула. — Я не хочу, чтобы ты расстроился, но ты всё равно расстроишься, поэтому лучше я тебя расстрою до того, как расстроят они, — начала она. — Я хочу, чтобы ты сразу понял, как тут всё… — Кстати, а ты как сюда попала? — перебил Рейнер. — Выглядишь совсем здоровой. Как минимум здоровее меня. Блу едва не задохнулась от возмущения. — Я пытаюсь тебе сказать, что!.. — Мне не нравится эта сказка на ночь, — сказал он со своей нагловатой ухмылкой. — Ну же, Блу, ты ещё не забыла, что там было, снаружи? Потому что я не вижу прошлого, не вижу будущего, я один нагой во тьме, и лишь твой голос… Он ойкнул, когда она стукнула его по плечу, но хихикнул. — Обойдешься, — сказала она. — Я всё помню, но тебе вовсе не надо ничего знать. — А может, ты тоже злоупотребляла всяким, а? Может, Сура про тебя говорила? Он снова получил тычок в плечо, но понемногу Блу рассказала всё — и про званый вечер, и как она ненадолго вышла поцеловаться с симпатичным парнем, а вернуться в нормальную жизнь так и не смогла. — Серьёзно, он испугался и убежал? — переспросил Рейнер, когда она закончила рассказ. Блу кивнула. — Сколько ему было лет? — Не важно, — пробормотала она, радуясь, что темнота скрывает горящее лицо. — Десять? Двенадцать? — спросил он, хихикая. Она тихо засмеялась сама, вспоминая Таля. Его лицо почти стерлось из памяти, в памяти остались почему-то отдельные фрагменты — ярко-голубые глаза, льняная челка, яркий румянец на слишком округлых щеках. — Не спрашивай, пожалуйста, — попросила она, уже изнемогая от смеха. — Я чувствую себя какой-то извращенкой. — Разве нет? Никогда не связывайся с детьми, ты не знаешь, когда они заплачут и попросятся к мамоч… — Он вдруг ухватил её за руку. — Тихо. Кто-то идёт. Блу сама замерла — и услышала шаги в коридоре. Бежать к себе было поздно, она вскочила, заозиралась. — За дверь встань, — предложил Рейнер, но она, убедившись, что деваться некуда, присела около кровати и успела забраться под неё, когда дверь в палату Рейнера открылась. Она затаила дыхание. Кто это может быть, если сейчас дежурство Суры? Шаги были тяжелые, мужские. Луч фонаря — не крошечного, а яркого, большого, упёрся в пол, скользнул выше. — Спишь, принцесса? — послышался голос Торбена, тихий, вкрадчивый. Рейнер вздохнул, как будто просыпаясь, скрипнула кровать, кода он повернулся к вошедшему. — Ты что тут забыл? — спросил он голосом не до конца проснувшегося человека. — Где засушенная ящерица, то есть госпожа Сура? — Старушка отдыхает, да и сестрёнку будить не надо, — вполголоса сказал Торбен. Фонарик запрыгал по полу, послышался звук закрываемого замка. Рейнер молча наблюдал за ним. Только когда Торбен подошёл совсем близко, он спросил слишком спокойным голосом: — И чего надо на этот раз? Опять будешь у меня в штанах искать запрещёнку? Торбен тихо рассмеялся. — Кое-что другое. Сердце Блу скакало как бешеное. Теперь Торбен точно не отступит, но, если она вдруг даст о себе знать, ей не поздоровится. Рейнер храбрился, что может за себя постоять, но его шатает от любого ветерка, как он справится с таким здоровенным мужчиной? — Ты меня напугать пытаешься? — спросил Рейнер. — Ваши врачи ко мне в печенки залезали сегодня, со всех сторон осмотрели с лупами. Думаешь, они не заметят, если ты, мразь, ко мне свои лапы протянешь? Кровь на одежде не увидят, всё остальное? — Он фыркнул. — Или у вас договор, и с тобой расплачиваются тем, что можно лапать пациентов? Вот почему ты выглядишь так, как будто под мостом живёшь… Торбен наклонился, луч фонаря скользнул вниз и уперся в пол рядом с его ботинком. Рейнер вдруг замолчал. — Заткнись уже, — ласково произнёс Торбен. — Думаешь, в первый раз? Ноги его поднялись с пола, одна за другой, кровать заскрипела, пружинная сетка выгнулась вместе с матрасом, принимая на себя двойной человеческий вес. Рейнер вскрикнул, послышалась возня, тихий смех Торбена, который легко справлялся со слабым противником. Кровать снова скрипнула, Рейнер зашипел от злости. — Да не вырывайся ты, — сказал Торбен своим тошнотворно-дружеским тоном. — Тихо, расслабься. Ну, дай мне только… Рейнер сорванно вскрикнул, дёрнулся, снова послышался смех — противный, тихий, крошащийся. Блу зажала рот посильнее, потому что хотелось кричать. Наверное, если бы сейчас она раскрылась, её просто вытолкали взашей, настолько Торбен вошёл в раж. — Не разбуди сестрёнку, будет под дверьми стоять, переживать, пока мы не закончим… Да погоди, тебе понравится… Послышался шелест ткани, а потом начались какие-то влажные, липкие звуки. — Ты!.. — сдавленно произнес Рейнер между ними, громко втянул себя воздух сквозь сжатые зубы и замолчал. — Какой чувствительный, — пробормотал Торбен. — Хорошо так, да? Все вы одинаковые, ящерицы, даже когда считаете себя выше остальных… Снова зашелестела ткань, Рейнер яростно прошептал: «Отвали!», кровать заходила ходуном от его попыток освободиться, но скоро он выдохся, и Блу услышала только его дыхание, мешающееся с громким сопением Торбена. — Вот, говорил же, понравится, — бормотал Торбен. — Думал, что ты лучше, какой-то особенный, но ты посмотри на себя сейчас… Вот так… Тот пробормотал сквозь зубы что-то нелестное для Торбена. — Ещё что мне сказать хочешь, а? Рейнер вдруг протяжно застонал, дернулся — кровать скрипнула, — и тяжело задышал. — Видишь, и никакой крови, и никаких следов… Да, давай, не зажимайся… Сделай это для меня, давай, ещё чуть-чуть, так, да… Среди вздохов и стонов послышался глухой прерывистый голос Рейнера: — Здесь есть камеры? — Есть, но их редко включают, — Торбен издал довольный смешок. — Сейчас опять забыли, давно тут никто не жил… Ты не отвлекайся, принцесса… — Стой, погоди, — еле выговорил Рейнер. — А поцеловать? — Что? — ошарашенно спросил Торбен. — Ну если ты хо… Послышался звук глухого удара, и Торбен заорал, а Рейнер расхохотался, громко и злорадно. Взвизгнули пружины многострадальной кровати, ноги Торбена опустились на пол, Блу вжалась в стену. — А без крови не получится, тупой ты тролль, — Рейнер задыхался от смеха. — Ну же, иди сюда. Давай, сука, сделай это для меня! — Ты!.. Ты!.. ты завтра ещё не так смеяться будешь! — отчего-то гнусаво пригрозил Торбен. Луч фонарика взметнулся куда-то вверх, щёлкнул замок, хлопнула дверь. Шаги раздались в коридоре — и вскоре стихли. Блу выбралась из-под кровати, руки и ноги её дрожали, включила фонарик. Рейнер лежал на кровати, всклокоченный и помятый, на лбу его и груди темнели пятна крови. — Он тебя ранил? — испугалась Блу. — Нет, это у него из носа, — ответил он. Выдохнул, убрал спутанные волосы со лба назад, произнес утомленно: — Это, конечно, мы не предусмотрели, когда планировали всё. Это форс-мажор. — Ты в порядке? — тихо спросила она. Рейнер замотал головой. — Нет, конечно, меня облапал поганый тролль, и я весь в его перхоти. Сейчас бы в душ, но я не могу просить тебя второй раз поберечь мою невинность… Это часто у вас бывает? Он сказал, что не впервые это делает. Блу задумалась. — Нет, ну, или я не видела. И ко мне он не приставал. Наверное, ты в самом деле ему нравишься… Рейнер криво улыбнулся. — Ему нравится, что аж целый дракон в его власти, вот что ему нравится. Нет, это просто невозможно, мы о стольких вещах подумали, но враг зашёл с тыла, — он рассмеялся, мотая головой. — Зачем я красивый такой… Блу терпеливо ждала, пока у него пройдет истерика. Когда он, вытирая выступившие от смеха слезы, наконец остановился, она тихо спросила: — Кто «мы»? Что вы планировали? Рейнер стал совсем серьёзным. Он придвинулся к Блу и произнёс тихо-тихо: — Твои папа с мамой тебя не забыли просто так, Блу. Им сказали, что ты умерла, и они давно похоронили тебя. А я пришёл, чтобы вытащить тебя отсюда, я же говорил. Очень скоро мы с тобой отсюда сбежим.