Дело крови

Предупреждение: в главе присутствуют описания насилия, изнасилования, медицинских манипуляций и репродуктивного насилия. Иллюстрации к ориджиналу, портреты героев и пр. тут - https://imgbox.com/g/G46qmQm5tC Конкретно по этой главе, близнецы ван Драак: Блуттрифенд ван Драак - https://imgbox.com/7X5xBE3b Эмберих ван Драак - https://imgbox.com/8uwYJMWt *** Блу не помнила, что ей снилось, но после пробуждения какое-то время она лежала, переполненная ужасом, отвращением и непонятной тревогой. Понемногу сон вернулся: кажется, он был про одного из обитателей Змеиного Блока, молодого бледного нага, который какое-то время жил в палате напротив. Бывший заключенный, костлявый и измождённый, он огрызался перед Торбеном и Гритом, ругался с Сурой, от него прилетало даже врачам, не трогал он только соседей. Однажды утром он разбил зеркало в душевой и перерезал себе горло осколком. Она не сразу это поняла, и долго ждала под дверью, когда же наконец он выйдет и даст ей тоже помыться. Пожаловалась Гриту, который принёс завтрак и собирался отвести нага на процедуры. Тот стучал-стучал в дверь, в конце концов выбил её. Изнутри Блу услышала его громкую ругань, поспешила внутрь, думая помочь, и поскользнулась на крови. После этого наг дня четыре просто лежал, привязанный ремнями к постели во избежание рецидива, горло перебинтовано, глаза в потолок, лицо бледное и неподвижное, а на пятый день Блу проснулась — палата напротив снова пуста. Во сне она снова сидела в душевой на полу среди кровавых разводов, смотрела на распростертое обнаженное тело, а Грит так же орал на прибежавшего на крики Торбена: «Нахера до этого доводить было?» Вдруг Блу, уже наяву и в настоящее время, спохватилась — никто не разбудил её, не распахнул дверь и не сказал, что сейчас утро. Тут же в памяти всплыла ночь, ужасный шёпот Торбена и стон Рейнера, и кровь на его лице и одежде. О святой Шигаон, всё как тогда, как в тот раз! Она вскочила и как была — растрепанная, со взлохмаченными со сна волосами, в ночной рубашке выскочила в коридор. Выскочила и едва не напоролась на Грита, который стоял у двери палаты Рейнера, скрестив руки. Он смерил её подозрительным взглядом. Дверь была чуть приоткрыла, оттуда слышались голоса Торбена и Суры. — Что с Ре… Что случилось? — пролепетала она. — Как-то сильно ты за него переживаешь, — сказал Грит. — Что, ничего не слышала вчера ночью? Блу старательно покачала головой. — А наркоман на Торбена напал, между прочим, нос ему разбил. Блу моргнула. — И что теперь? — Что, мы его немного вот успокоили, пусть отдохнет, подумает над своим поведением. Она вскрикнула, рванулась к двери, Грит еле успел загородить проход. — Ты куда? Сказано — нечего тебе делать у него в палате, он буйный. — Он не нападал! — возмущенно сказала Блу. — Откуда тебе знать, девчонка? — презрительно спросила Сура, выходя из палаты. — Он вытравил себе все мозги разной дрянью, от него чего угодно можно ждать. Его надо отправить в Насекомый Блок, там есть специальные закрытые камеры для разных неуправляемых. — Он… просто не мог, — пролепетала Блу. Сура встала прямо перед ней, уперла руки в бока. — Я тебе сейчас расскажу, чего я насмотрелась по больницам, а я работала сорок лет… За ней Блу видела Рейнера, распростёртого на кровати: руки и ноги его были зафиксированы ремнями, ещё один ремень поперёк тела в районе талии. Улыбающийся Торбен, на переносице которого красовался пластырь, а под глазами — синие круги, что-то сказал ему и положил широченную ладонь на его худое бедро. Вот Рейнер ответил — зашевелились губы — и Торбен перестал улыбаться, и убрал руку. — …из окна, и не посмотрел, что родная мать! Вот так оно бывает с такими, и этот такой же, ты меня поняла? — Да, конечно, — пробормотала Блу, усилием воли переводя на неё взгляд. — Конечно, поняла, какой ужас. Если камеры в коридоре работали, можно ли было различить в полутьме, как она пробирается в палату к Рейнеру ночью? Но никто ей ничего так и не сказал. Или темнота надежно укрывала всё, что творилось в Змеином Блоке, или Торбен попросил охрану отключить на время камеры, и это значило, что кошмар для Рейнера ещё не закончился. Тот бедный наг настолько искромсал себе горло, что нормально есть не получалось, и ему сразу начали капать глюкозный раствор в подъяремную вену. Все четыре дня около него стояла стойка со стеклянными перевёрнутыми бутылками, которые постоянно меняли, и санитары с медсестрами всё время проверяли его состояние, периодически вокруг суетились доктора, потому что то засорялся катетер, то закупорился сосуд, и приходилось искать новое место для иглы. На четвертый день врачи решили, что толку от настолько травмированного подопытного не будет, и ни один эксперимент он больше не переживёт, и избавились от него. А может, он умер сам от тромбоза или сепсиса, или ещё каких осложнений, которые Блу не могла и представить. Вечером он ещё лежал в постели, белый как простыня, и никак не реагировал на вопросы Блу о его самочувствии, даже не открывал глаза. А потом свет выключился, и он исчез, как будто сама темнота съела его. Рейнер был здоров и мог есть нормальную пищу, но насчет того, как его кормить, разгорелась целая дискуссия. У Суры закончилась смена, она отчитала Торбена за то, что не справился с подопечным, принесла два подноса с завтраком, поставила на столик и ушла домой. — Я могу его покормить, — предложила Блу. — Чего это ты такая смелая стала, сестрёнка? — окрысился Торбен. — Нечего другому пациенту, тем более девочке, делать в его палате, сказано тебе. А мы его сами накормим, ох как мы его накормим. Спор происходил у приоткрытой двери палаты Рейнера, он слышал его и встрял в разговор. — Не переживай, Блу. Ничего со мной не страшного не сделают, наши господа санитары знают, что рано или поздно меня освободят. Мне достаточно всего одной руки, чтобы развязали хоть на секунду. А там я уже припомню всю их доброту и заботу. Торбен обернулся, оскалился. Лицо его приняло злобное и одновременно жалкое выражение, потому что сложно выглядеть угрожающе с пластырем на переносице и двумя фингалами. Он подошёл к столику, взял один поднос, зашёл в палату и на глазах у Рейнера выбросил всё содержимое в мусорную корзину. — Вот это припомни мне, принцесса. Как развяжем, так можешь пожрать отсюда своей одной рукой. А ты завтракай давай, чтобы при мне всё съела и не вздумала ему хоть что-то оставить, — велел он Блу. Ей пришлось сесть за столик и на глазах у Торбена и Грита съесть всё, что было на подносе: кашу, тост с маслом и печенье, и выпить весь апельсиновый сок. Дверь в палату Рейнера распахнули настежь, чтобы он видел всё. После завтрака Торбен снисходительно похвалил Блу за хороший аппетит. — А я принёс тебе подарок, сестрёнка, — сказал он и достал из-за пазухи книгу. Раньше Блу обрадовалась бы, именно её она хотела и специально говорила о ней Торбену. Но сейчас она заторможенно смотрела на обложку с надписью «Летопись церкви Шигаоновой» и молчала. Книга выглядела потрепанной, наверняка он стащил её в какой-нибудь библиотеке. — Ну же, сестрёнка, а благодарность? — сказал Торбен, вложил книгу прямо ей в руки, наклонил голову и потыкал себя пальцем в серую щёку с редкой щетиной. Блу встала на цыпочки и чмокнула подставленную щёку. — А как же: «Спасибо, господин Торбен»? — Спасибо, господин Торбен, — произнес кто-то голосом Блу, она не сразу поняла, что сказала это сама. Он довольно оглянулся на открытую дверь, махнул рукой Гриту, и оба наконец вышли. Блу обернулась на Рейнера и увидела на лице его ту же ярость, как и когда она сказала, что находится в Змеином Блоке уже год. Он ничего не стал говорить ей, опустил голову на подушку и закрыл глаза. Блу поспешила в свою палату, бросила книжку на кровать, достала из-под матраса шоколадку, которую пару дней назад тайком протащил ей Грит. Она бросила взгляд на потолок в коридоре. Если здесь в самом деле стоят камеры, Торбен с Гритом могут узнать, что она подкармливала Рейнера. Но это будет потом, а сейчас он поест, решила она и зашла к нему, прикрыв дверь за собой. — Как ты? — спросила Блу. Рейнер чуть приоткрыл веки, без особого интереса повернул голову, но при виде шоколадки его глаза загорелись. — Ужасно, — сказал он. — Я так и не сходил в душ, представляешь? Я до сих пор весь в слюнях и кровище этого скота, и ты бы знала, какие у него потные руки. Блу поджала губы. Когда её заставляли рассказывать про Таля, это было унизительно и противно, она плакала потом в палате. А Рейнер умудряется даже шутить об этом, ну что за человек. Или он храбрится перед ней, пытается показать, что ему всё равно, или для него в самом деле это ничего не значит, может, он ещё хуже Таля в отношениях и раньше менял девушек, да и не только, как перчатки. — У тебя есть кто-нибудь снаружи? — спросила Блу. — Ага… Что? — Рейнер оторвал голодные глаза от шоколадки. — Слушай, ты подразниться пришла или пожалеть бедного пленника? Блу сняла упаковку, засунула себе в карман, поднесла к его рту, и он с удовольствием впился в неё зубами. — Слушай, а вон оттуда можно что-нибудь достать? — сказал он, когда съел всю шоколадку, и кивнул на мусорное ведро. — Ну пожалуйста, вряд ли у тебя есть ещё десяток шоколадок. Блу закатила глаза, но подошла к ведру и заглянула. — Даже не думай, там всё в каше и апельсиновом соке, тост весь промок. — А есть всё равно можно, — вздохнул Рейнер, но милосердно не стал настаивать на том, чтобы Блу копалась в остатках завтрака. — Слушай, насчёт того, что я вчера сказал… — Это всё неважно, — сказала Блу. — Они устроили похороны, у них больше нет меня, а у меня нет семьи. Светлые брови Рейнера поднялись куда-то под спутанные кудри, закрывавшие лоб. — Блу, ты думаешь, они не обрадуются тому, что на самом деле ты живая? Их обманули, наверняка они с ума чуть не сошли, когда узнали… — Они отдали меня сюда, — сказала Блу. — Сказали, чтобы я собралась и поехала с теми людьми из Вартии, и всё им рассказала. Никто не остановил их и не сказал, чтобы я осталась. Эмбер мог бы остановить и их, и меня, когда я… — Если ты про брата, то я точно знаю, что ему до сих пор хреново, Блу. Слушай, давай мы выберемся, а там уже решишь, хочешь ты знать семью или нет. Извини, что не сказал сразу, я боялся, что ты можешь как-то выдать себя и меня. — И когда это случится? — сухо спросила она. — На днях, я хотел ещё всякие документы утащить, но в Змеином Блоке их, похоже, нет, все в административной части, туда не добраться просто так. Блу, здесь кошмар что творится, ты на себя посмотри, — вдруг сказал он. — Ладно ты на родных злишься, но себя-то пожалей. — А что мне смотреть на себя? — сказала Блу. — Ты себя, наверное, не видишь сам, но… Кто ты и куда хочешь меня забрать, Рейнер Свард из Чёрной ветви? — Я бы не хотел раскрывать всего, пока мы не выбрались отсюда, — сказал Рейнер, и это прозвучало так претенциозно, что Блу чуть не засмеялась — привязанный к постели, в окровавленной больничной пижаме, волосы торчат, лицо грязное. — Просто ты окажешься в безопасности и на свободе. И я не забыл про ресторан, мы обязательно отметим твоё освобождение. Блу покачала головой и вышла. Она мечтала выбраться из Змеиного Блока, но не как беглянка с болезнью — а как полностью поправившийся человек, который может вернуться к прежней жизни. Если правда то, что он сказал, то её не выпустят… Однако поверить сейчас еле стоящему на ногах парню, у которого налицо все признаки ломки, ей тоже было нелегко. Он предлагал выбраться — куда? Здесь самым страшным для неё пока была игла, а то, что люди умирали — люди всегда умирают, что с того. *** «На Высоком Соборе, что собрался сразу после погребения Шигаона Заава, впервые встретились трое архисвященников трёх церквей: пророк Ветраск Алый, родной брат Шигаона Сабар Заав и…» Блу захлопнула книгу и брезгливо отложила её на край постели. Даже трогать её было противно, а читать тем более. Она вскочила с постели, выглянула из-за двери. Дверь в палату Рейнера была приоткрыта, недавно к нему приходила медсестра брать кровь. Потом явился Грит с двумя подносами, один из которых он без слов опорожнил в мусорное ведро, другой поставил на столик и велел Блу всё съесть, чтобы он мог унести. Так как на обед были картошка-соломка, пара сарделек и кофе, то извлечь из ведра в более-менее съедобном виде удалось почти всё. — Собираешь чемоданы? — спросил Рейнер, когда Блу начала кормить его с рук. — Кстати, можешь на время меня отвязать, я сам прекрасно поем. — Если они узнают… — прошептала Блу. — Тебе не всё равно? Ты скоро отсюда сбежишь, можешь хоть сейчас на хуй их посылать. — Чтобы я так же лежала напротив, — сказала Блу угрюмо. Рейнер рассмеялся, но тут же закашлялся, подавившись картошкой. — Ладно, — сказал он, когда прожевал всё, что удалось спасти, — будем под прикрытием до конца, как два шпиона. Что хочешь попробовать, когда выберемся отсюда? Блу пожала плечами, стоя над мусорным ведром. — Тут на дне стаканчика осталось немного кофе, будешь? — сказала она. — Он смятый, правда… — Конечно, буду! Может, у тебя и шоколадка ещё осталась? Блу улыбнулась, вытаскивая бедный смятый бумажный стаканчик. — Может, и осталась. А я, наверное, хочу… — Она задумалась. — Я хочу выпить шампанское. Или вино, или лимонный коктейль, что угодно, лишь бы алкоголь. — Испорченная девчонка, — проскрежетал Рейнер с интонациями Суры и заулыбался. — Значит, будет шампанское. Готовь бокалы. И давай я тебе наконец расскажу всё… Он поморщился, заерзал на постели. — Ты хочешь в туалет? — догадалась Блу. Бедному нагу сразу поставили катетер в мочеточник, о Рейнере так не озаботились. — Ага, — признался он. — Ничего страшного, потерплю. Я как будто к папе приехал на каникулы. — Я могу тебе помочь, под кроватью есть судно, — предложила Блу. Глаза Рейнера округлились, он быстро сказал: — Нет-нет-нет, не надо мне помогать, я потерплю, говорю же. В коридоре послышались шаги, Блу ойкнула, торопливо бросила стаканчик, из которого Рейнер так и не успел попить, назад в ведро и поспешила в свою палату. Это оказалась старенькая инсектоидша, которая прибирала в Змеином Блоке, после неё в воздухе стоял едкий запах хлора. Со скуки Блу иногда разговаривала даже с ней, и иногда уборщица даже отвечала, пусть и односложно. Блу собиралась пройти мимо неё, но её осенила мысль. — Помоги тому парню, — она указала на палату Рейнера. — Он привязан к постели, ему нужно сходить в туалет по-маленькому. Старушка поворочала огромными радужными глазами. — Не положено, — ответила она. Блу сжала кулаки, зло топнула ногой. Вдруг её осенило. От прежней жизни у неё остались золотые серёжки, подарок от родителей на прошлый День Благодати. Они были с ней весь год, они стали её частью, она не обращала на них внимания. Сейчас, когда она вспомнила про них, её охватило раздражение. Она отказалась от семьи, так зачем ей их подарок? Она сняла правую серёжку, протянула уборщице. — Вот, я тебя наняла, будешь помогать ему сегодня и завтра, и сколько он ещё пролежит, — сказала она. — Но никому не говори об этом. Поняла меня? Та посмотрела на золото, помолчала так долго, что Блу решила было, что не возьмёт, в конце концов, может, они работают за еду или просто потому, что любят подчиняться высшим расам. Но Блу уже настолько никто не уважал, что даже инсектоид отказывался её слушать. Однако уборщица поскрипела-поскрипела и взяла серёжку. Оставив ведро с водой и швабру, она зашла в палату к Рейнеру, оттуда послышался его возмущённый вопль. Блу коснулась оставшейся серёжки и зашла в свою палату, надеясь, что инсектоидша не расскажет Рейнеру про их с Блу уговор. А через час за ней пришли, чтобы отвести на новый осмотр. *** — Отлично, просто отлично. Доктор Шмерц закончил её ощупывать, удовлетворительно кивнул и сказал медсестре, обернувшись через плечо: — Яичники увеличены, завтра можно будет подсаживать эмбрион. Профессор считает, что… — Какой эмбрион? — спросила Блу. Спросила так громко, что медсестра и доктор вздрогнули. С неохотой тот сказал: — Оплодотворённая яйцеклетка. Берётся женская яйцеклетка, в неё вводятся половые клетки мужчины, происходит деление… — Я не дура и знаю, что это, — сказала Блу. — Не смейте, я не разрешаю! Доктор вздохнул, жестом попросил медсестру подойти к Блу. Она соскочила с кресла, оправила короткую больничную кофточку, как будто та могла что-нибудь прикрыть. И сбросила под ноги подошедшей медсестры поднос с инструментами. — Не подходите ко мне, не трогайте! Я отказываюсь! Выпустите меня отсюда, я ничем не болею! Она бегала от медсестры и врача и швыряла в них всем, что попадалось под руку, пока не явились Грит с Торбеном. Лишь они вдвоём с трудом смогли справиться с ней, но к тому времени она разгромила всю процедурную. *** Толстый ствол дерева пульсировал, переплетённый венами и более мелкими сосудами, синеватые и красные ниточки проявлялись и растворялись на коре. Сверху раскинулись ветви-отростки, сизые, осклизлые, со свисающими инкубационными камерами. За полупрозрачной стенкой каждой можно было угадать корчащуюся человеческую фигуру. Доктор Шмерц рукой в прозрачной перчатке оторвал щепку-вену от ствола, нахмурившись за стеклами своих огромных очков, поместил её в рассеченный живот Блу и начал зашивать крупными черными стежками. Она вскрикнула, села на постели, прижала руку к целому и плоскому пока животу. В кабинете ей вкололи успокоительное, и назад привезли на каталке. Перед тем, как провалиться в болезненный сон, она подумала, что теперь они с Рейнером будут лежать в палатах напротив, привязанные, и, конечно, никуда не убегут. И вот теперь она очнулась, всё ещё свободная. Конечно, никто её не боится, никто её не слышит, никто не спросит. Рейнер дремал, когда Блу пробралась в палату: он лежал, приоткрыв рот, волосы разметались по подушке. Он даже не сразу проснулся, когда Блу прижалась к его сухим губам своими. Но вот дрогнули золотистые ресницы, он сонно заморгал, осознавая происходящее, распахнул глаза и уставился на неё. — Что ты делаешь? — спросил он. Блу вздохнула, набирая в грудь воздуха. — Я искала по книгам свои симптомы, — сказала она. — Есть болезнь, когда человек начинает стареть раньше времени, покрывается шерстью, или чешуей, или перьями, можно в двадцать выглядеть на восемьдесят. Но человек меняется насовсем. — Она прикрыла глаза и процитировала наизусть: — Иногда люди рождаются с признаками первопредков, а иногда это проявляется уже в подростковом возрасте. Но это перманентные черты, и если он умеет обращаться, то, когда возвращается в человеческий облик, они остаются с ним. Бывали случаи, обычно в прошлом, когда люди, которые долго сидели в тюрьмах в ужасных условиях, их пытали голодом, холодом и постоянно били, обретали облик, близкий к первоформе, потому что так организм мобилизовал все свои ресурсы, чтобы выжить… Но нигде я не читала про болезнь, как у меня. Думаю, мне врут. Так что не бойся, скорее всего, я не заразная. — Ух ты, живая энциклопедия, — сказал Рейнер. — И ты права, ты совсем не больна, это… — Тише, — сказала Блу и приложила палец к его губам. — Ты должен мне помочь. Она оглянулась на дверь, потом на него. Сняла халат и бросила на пол, следом сняла с себя больничные штаны, трусики. Глаза Рейнера стали совсем большими. — Ты прикалываешься? — Ты же хочешь этого, — сказала Блу. Она хотела снова поцеловать его, но вовремя вспомнила про Торбена и его разбитый нос. — Ты говорил, что я красивая, что ты хотел бы пойти со мной в ресторан, и гулять вместе по парку. — Ну да, говорил, — сказал он, глядя на неё со смесью недоверия и чего-то, похожего на страх. — Мне нужны свидания и ухаживания, Блу, цветы и конфеты, я так сразу не могу. Принесёшь мне шоколадку для начала? — У меня нет времени, — сказала Блу, поддела пояс его штанов, стянула вместе с бельём до колен. — Нет! — вскрикнул он, напрягая руки в попытке освободиться, но получилось лишь чуть приподнять их. — О боги, только не ты, Блу, ты же не такая. Блу, я не хочу этого! Член у него был почти такой же, как и у Таля, и значит, ему нравится то же самое. Она снова вспомнила тот вечер, его руку на своей руке, как его член твердел под её пальцами. Рейнер резко вдохнул, руки дёрнулись, бессильно сжались кулаки. — Блу, прекрати, — сказал он монотонно, — я ведь не прощу тебя. — Ты не понимаешь, — сказала она. — И я не понимала, даже когда они сказали, что взяли у меня клетки, когда кололи гормоны для стимуляции яичников. Они хотят, чтобы… Я должна буду родить им ребёнка для опытов. Теперь он точно смотрел на неё с ужасом. — И чего ты хочешь от меня? Блу объяснила, продолжая двигать рукой: — Они говорили — это хорошо, что я девственница, никакого лишнего генетического материала, эксперимент будет чистым. Но если они поймут, что я была с кем-то, то оставят меня в покое. — Кто же тебя оставит в покое? — пробормотал Рейнер, на костлявых руках его проступили вены в отчаянной попытке порвать ремни. — А если ты залетишь от меня? И что будет со мной, когда они узнают, что я им всё испортил? Блу на мгновение застыла, обдумывая его слова. — Ты всё равно им нужен, а себе они найдут ещё драконицу. Может быть, заставят Вандлер. Она сомневалась, что Вандлер можно принудить делать хоть что-то против воли, но сейчас важно было просто говорить, говорить, говорить, чтобы не появилось и мысли, что она делает что-то неправильное. — Блу, я вытащу нас, — сказал он и поморщился. — Я думал, мы уйдем сегодня… Но пока не получается. Потерпи немного, и завтра… — На завтра назначена процедура, — сказала Блу. — Это ты немного потерпи. Тебе надо будет просто полежать, я всё сделаю сама. И им скажу, что это всё я. Рейнер сглотнул и вдруг ощутимо расслабился. Руки его наконец опустились, кулаки разжались, он откинул голову назад, прикрыл глаза и что-то пробормотал. — Что? — спросила Блу, не расслышав его слов. — Я говорю, не так сильно, — повторил он. — Если не хочешь оторвать. Полегче, ладно? Да, так лучше, веди до самого конца… Блу чуть разжала пальцы. — Тебе же нравится? — спросила она. Рейнер усмехнулся краем рта, и она спохватилась, что звучит почти как Торбен. Но тот был сволочью, он хотел унизить Рейнера, а ей просто нужна была помощь, она не собиралась делать ничего плохого. — Сойдет, — прошептал он. — Можно и чуть побыстрее… Он стиснул зубы, удерживая стон, его впалый живот напрягся. Блу снова глубоко вдохнула, набираясь решимости, и залезла на него сверху, села, удерживая его ноги коленями. — Просто полежи, — сказала она снова. Рейнер приоткрыл глаза, под густыми ресницами они казались почти черными. — А если я не хочу просто лежать? — сказал он. — Или тебе нравится, что я не могу до тебя дотронуться? Блу положила руки ему на горло и осторожно наклонилась, удерживая их. Коснулась его губ. Он не ответил, но и не попытался её ударить, не отвернулся. Он улыбнулся и сказал: — Ну, что ты там хотела? Чего ждёшь? Ещё год назад Блу на темной галерее при свете луны с трепетом ощущала, как симпатичный мальчик гладит её по бедру, а потом осторожно проникает чуть дальше, чуть глубже, туда, где она сама себя ещё не касалась. Было и немного стыдно, и очень хорошо. С тех пор она сидела в гинекологическом кресле полсотни раз, и несколько врачей-мужчин могли стоять у её разведённых ног, и обсуждать всё, что там видели, и засовывали не только пальцы в перчатках, но и всякие приборы, от металлических палочек с зеркальцем и фонариков до расширителя, а несколько дней назад вошли в неё длиннющей иглой. Наверное, ей должно было сейчас стать стыдно, но это ничем не отличалось от обычной процедуры. Просто направить в себя и медленно, осторожно опускаться. Просто давление внутри, и это даже понемногу становится приятным. Рейнер сжал челюсти, тело его выгнулось, он выдохнул вместе с длинным низким стоном. Кажется, ему в самом деле нравилось. Вдруг он вскрикнул, лицо скривилось, страдальчески заломились брови. — Постой, ты не то делаешь… — выдохнул он. — Нет… Нет… Мне больно, Блу. Она остановилась, нахмурилась. — Почему тебе больно? — Потому что ты не знаешь, как именно заниматься любовью, — сказал Рейнер. — Будет одно сплошное мучение для нас обоих. Давай я покажу, как надо, чтобы и мне не больно, и тебе хорошо? Блу покачала головой. — Ну же, — сказал он. — Это твой настоящий первый раз? Мне приятно, что ты выбрала меня, Блу, я сам тебе хоть немного нравлюсь? Или ты выбрала меня от безвыходности? Давай сделаем это по-человечески. Можешь развязать мне всего одну руку, если ты меня боишься, и я помогу тебе его вставить как надо. Когда он улыбался, с раскрасневшимися щеками, со своими теплыми янтарными глазами, то был такой красивый, что Блу решилась. В коридоре было по-прежнему тихо, время у них, похоже, ещё оставалось, и она наклонилась, освобождая его правую руку. Которой Рейнер тут же со всей неожиданной силой ударил её по уху, так, что она кубарем свалилась на пол. Блу вскрикнула, ударившись копчиком и затылком. С трудом села и увидела, что он лихорадочно натягивает штаны, прикрывая вставший член, и начинает расстёгивать второй ремень. — Ты что?! — Это ты — «что», больная, ты что творишь? — прорычал он. — Да вы все тут поехавшие… Блу поднялась, морщась от боли: она ободрала локоть. — Наоборот, я хочу им помешать! — торопливо зашептала она. — От тебя нужно было совсем чуть-чуть… — Да ты такая же, как этот вонючий тролль! — заорал на неё Рейнер. — Тоже берёшь и делаешь с другими что хочешь! И это для тебя чуть-чуть, кто тебя знает, с кем ты снаружи таскалась, а то и здесь… Где твоя гордость, тебе вообще ни капли не стыдно за себя? Посмотри, в кого ты превратилась! Нет уж, психопатка, даже не вздумай ко мне снова лезть. Блу приблизилась к кровати, безнадежно прикидывая, сможет ли снова надеть ремни на его запястье. Досада в ней мешались с обидой, он ведь мог понять её, мог помочь, он говорил, что она ему нравится, предлагал нежный первый раз, а теперь только оскорбляет! И снова соврал, он всегда ей врал. Он предупреждающе вскинул руку, когда она подошла, но она лишь подняла вещи и начала одеваться, не глядя на него. Он, почувствовав её отчаяние, сказал, чуть смягчившись: — Я же сказал, что мы выберемся отсюда. — Ты, что ли, меня спасёшь, — сказал Блу, запахивая больничный халат. — Сам еле ноги волочешь. — Я пообещал тебе, — сказал он и продолжал освобождать руку, опасливо глядя на неё. — Ты ничего не сделаешь, — ответила Блу. — Ты ничего не можешь. Ты скоро помрёшь, а я останусь тут. Она отвернулась и вышла, прикрыв за собой дверь. Он что-то сказал вслед, но она уже не расслышала. *** Грит всегда пугал её меньше, чем Торбен, и сам он был не такой массивный, и лицо не такое грубое, пусть он тоже был троллем с землистой неровной кожей. Блу ждала его, полулёжа на постели. Он остановился в дверях с подносом для лекарств, выпучил глаза. — Я же тебе нравлюсь? — сказала Блу. — Подойди сюда, чего ты боишься? Он нахмурился и в самом деле подошёл, но только чтобы начать отчитывать её за то, что ей не стоит так себя вести, она же девочка. Внутри у Блу пульсировали злость, стыд и отчаянье. Руку снова жгло, уже как-то иначе, горячими мурашками, как будто все её чувства собрались там. — Ты хочешь меня, — сказала Блу, положив руку на его колено. Всё оказалось не так и страшно, хоть и немного противно и очень, очень долго. В ответ на просьбу поторопиться Грит сказал с ухмылкой, что парень напротив дрыхнет, Торбен занят пациентами в другом крыле и придёт ещё нескоро, а она ещё не до конца готова. И, конечно, после его слов за дверью послышался какой-то шум, а после голос Рейнера: — Блу, можно тебя? Просто поговорить. — Как он освободился? — вслух удивился Грит. Блу закусила губу. С самого начала не стоило к нему заходить, но кто же знал? Даже если бы не приходилось выбирать между драконом-ровесником и двумя троллями, Рейнер нравился ей как мужчина. У него были красивые волосы и улыбка, она даже представляла себе, как они встречаются снаружи и гуляют по парку, и целуются, и… — Эй, пошёл отсюда! Грит подскочил, застёгивая штаны, а Рейнер стоял в дверях, чуть приподняв брови. Грит толкнул его в грудь, тот пошатнулся и отступил на шаг. — Пошёл вон, я сказал! Рейнер улыбнулся. — Я-то пойду, но ты знаешь, к кому? Камеры тут везде, говоришь? — В палату пошёл! — рявкнул Грит, хватая его за ворот, и потащил, вернее, попытался, однако Рейнер упёрся, а когда Грит обхватил его за шею рукой, вгрызся в предплечье. Тот взвыл от боли, швырнул Рейнера на пол, попытался пнуть, но тот обхватил его ноги и умудрился повалить уже в коридоре, вне поля зрения Блу. Послышалась возня, Грит вдруг заорал как резаный. Блу заткнула уши и зажмурилась, но всё равно слышала звуки ударов и ругань. В какой-то момент посреди ругани и криков Грита послышался уже голос Торбена — конечно, они подняли такой шум, что слышно было и в другом Блоке. Тот начал орать уже на Грита. — Ты совсем ебанутый? Ты что творишь? Её нельзя трогать, она тут самый драгоценный экземпляр. С неё пылинки надо сдувать! Блу раскрыла глаза, натянула одеяло до самого подбородка. — Вот идиот, — с чувством сказал Торбен. Бросил взгляд на Блу, покачал головой. — А ты, ты чего не подняла шум, когда этот к тебе полез? — Так она сама и хотела, — пробурчал Грит. — спросила: «Я тебе нравлюсь?», и это, потянула меня в постель, руку так вот положила, а дальше оно как-то само… Да не было ничего… — Не было? — спросил Торбен у Блу. — Не было, — прошептала она через силу. — Он не успел, — подтвердил Рейнер. Торбен покачал головой. — Один этот сообразил, что делать, даром что все мозги пронюхал. Да, а ты как освободился, принцесса? — Плохо пристегнули, — быстро ответил тот. Торбен покачал головой, повернулся к Гриту. — Если ещё хоть раз… — угрожающе начал он. — И синяки ему поставил, я сколько раз говорил, что следов быть не должно, что все драконы тут ценные, мать их, ресурсы? Мне теперь что говорить доктору? — Я с кровати упал, — снова торопливо вставил Рейнер, и когда Торбен подозрительно сощурился, поднял руки, словно сдаваясь. — Может, мир? Временное перемирие, господин Торбен, я не хочу постоянно лежать привязанным. — Может, и мир, — с удовлетворением произнес Торбен. — Ладно, за то, что шум поднял и этому помешал, прощаю в этот раз. А теперь марш в палату. Тот на мгновение замешкался, бросил быстрый взгляд на троллей, на Блу, словно оценивая, стоит ли оставлять её с ними, развернулся и пошаркал к своей палате. Блу закрыла глаза, сползла по подушке вниз и накрылась одеялом с головой. Хотелось помыться, хотелось тереться мочалкой несколько часов, но не было никаких сил и никаких чувств, ни досады, ни стыда, ни страха. Меньше чем через сутки в неё засунут что-то ужасное, что-то, что будет расти внутри неё и забирать понемногу её жизнь, и она ничего не сможет с этим сделать. *** Это было странное чувство: она думала, что умрёт от стыда, что даже не переживёт ночь. Но вот наступило утро, всё так же открылась дверь в её палату, и Торбен объявил, что пора вставать. Он бросил на неё быстрый странный взгляд и тут же вышел. Через силу Блу встала с постели, накинула халат и как была, нерасчесанная после сна, прошла в коридор. Там под телевизором уже сидел Рейнер. Он рукой отсалютовал ей, потом указал на телевизор. — Хеллигстед показывают, пригород. Твоего дома там нет, случайно? Она продолжала стоять в дверях своей палаты, Грит прошёл мимо, поставил два подноса на столик, косясь то на Рейнера, то на Блу. — Неправильно, — сказал Торбен, прошёл к столику и поставил один поднос на пол. — Ешь давай. Рейнер пожал плечами и пересел на пол, взял с тарелки бутерброд. Торбен встал над ним. — Вот пока такие, как ты, в золоте купались, я, между прочим… Он долго распинался на тему своей несчастной жизни, которая рядом не стояла с роскошной жизнь всяких привилегированных аристократов. Рейнер же Чёрный, хотелось сказать Блу, какой же он аристократ, у них нет ничего. Но она продолжала стоять и смотреть, пока Торбен не обернулся на неё. — А ты чего стоишь? Ешь давай, у тебя сегодня день такой, тяжелый. Больше всего она сейчас ненавидела не троллей, а Рейнера, из-за которого ей пришлось пережить всё то же, что и год назад, когда все на неё пялились. Больше всего ей хотелось сейчас отправиться в душевую, разбить плитку, потому что зеркал там больше не было, и сделать то же, что и наг. Но привычка слушаться, укоренившаяся за год, спасла её, Блу подошла, и села за столик, и начала есть безвкусный омлет. — …И правильно твои родные от тебя решили избавиться и сюда сдать, — закончил Торбен свой пламенный монолог. Рейнер посмотрел на него снизу вверх с пола. — Избавиться? Я думал, это частная больница для элиты. Первоклассный сервис, лечение на высшем уровне. Он улыбнулся и вдруг клацнул зубами. — И свежие блюда из тролльчатины. — Тебя вылечишь, конечно, — сказал Торбен и отступил. — Ты это… условия мировой можно и пересмотреть. Свою еду Блу так и не смогла съесть, выпила только кофе. Раньше, наверное, она растягивала бы еду до последнего, подождала, пока тролли уйдут, и предложила бы её Рейнеру, но сейчас она сама встала и выбросила весь завтрак в мусорное ведро. Рейнер, впрочем, был занят другим. Пересев за стол, он взял несколько листов бумаги и цветные мелки, принялся что-то рисовать. Закончив, он тихо позвал Блу по имени. Ей даже показалось сначала, что она ослышалась, но да, Рейнер привлек её внимание и показал свои почеркушки. — Смотри, как я запомнил всё… Если где ошибся, ты меня поправь. Снаружи, наверху, есть декоративная часть, якобы обычный исследовательский институт, входной узел. От него на лифте вниз мы попадаем в административно-приёмную часть, от которой расходятся в разные стороны коридоры. Через них можно попасть в Змеиный Блок, Птичий, Обезьяний… — тут Рейнер скривился. — Это не я так их называю, это внутренний лексикон самих светил, вот такие люди отвечают за науку. Вроде есть ещё Насекомый Блок, там, по идее, есть инсектоиды и парочка хтоней, но у наших людей доступа туда нет. Не факт, что он вообще существует, хотя Сура им грозилась. Ты слушаешь? Блу смотрела на него — и сквозь него. Последние дни слились в один сплошной кошмар, вернее, кошмарный сон, от которого она никак не могла очнуться. Вчера он отказался ей помочь, наорал и ударил, а потом ещё раз помешал, когда она уже была с другим, и позвал Торбена, и тот всё увидел и понял, всё как тогда, с Талем. А потом они все трое умудрились договориться между собой скрыть произошедшее: Рейнер, с кровоподтёком на всю щёку, небольшими ссадинами и содранными о подошвы Грита костяшками, должен был сказать врачам, что потерял сознание и упал, а у Грита на его прокушенном, а теперь заклеенном ухе якобы вскочил фурункул. О том, что случилось между ним и Блу, все старательно молчали, только двое троллей косились на неё. А Рейнер на следующее утро ведёт себя как ни в чём не бывало, и словно даже не помнит, что она ему сказала про будущее оплодотворение. Блу хотелось как следует поколотить его, но собственное ухо ещё побаливало. — То есть из Змеиного Блока есть два выхода. Один — через коридор, административную часть, потом лифт и так далее, нам с тобой это не подходит, слишком много свидетелей и слишком длинный путь, и оттуда нас никто не выведет незаметно. — Сегодня они сделают это со мной, — прошептала Блу. — Уже поздно. Рейнер покачал головой. — Вовсе нет. Прости, что не рассказал тебе обо всём, но вечером было не слишком много времени, да и адекватный разговор с тобой немного не задался. Он кашлянул, намекая на случившееся, отложил один цветной мелок и взял другой, красный, которым крест-накрест перечеркнул схематичный коридор до приёмной. — И есть проход через коридор в блок процедурных, но оттуда тоже выход через административку. Однако! — Рейнер торжествующе поднял мелок. — Строители не дураки, и если тут начнется пожар, то так просто из-под земли не выбраться, а переходы длинные. И тут у нас с тобой есть шанс. Потому что из коридора-перехода между Змеиным Блоком и процедурными есть выход на пожарную лестницу, а по ней можно наверх, на свежий воздух. И там нас с тобой и подхватят наши люди, и заберут в безопасное место. — Я тебя ненавижу, — сказала Блу. Он приподнял брови, почти невидимые под спутанными волосами. — Ты немного оборзела, нет? Блу, я тебе прямо говорю — мы с тобой отсюда уйдем сегодня, тебе чего ещё надо? — Ты меня ударил. — И маловато втащил, я смотрю. Тебе нормально после вчерашнего ещё меня в чём-то попрекать? Он наклонился к ней — она вздрогнула и с трудом удержалась от того, чтобы не отпрянуть — и прошептал: — Ты понимаешь, что даже если бы у тебя вчера всё получилось, то от тебя бы не отвязались, наоборот, стало бы только хуже? Тебе сделали бы аборт, подождали, пока всё заживёт, а потом всё равно засунули бы эти оплодотворённые клетки, потому что другой драконицы у них нет. Идиотка. На глазах у Блу навернулись слёзы. Рейнер взмахнул рукой, как будто ему не хватало слов, быстро зарисовал свою схему, смял лист и выбросил в мусорную корзину. — Соберись, скоро всё закончится, — сказал он и пошёл в свою палату, там лёг и накрылся одеялом — он постоянно мёрз. Блу сидела, смотрела телевизор и не видела ничего. Скоро явилась уборщица-инсектоид, начала мыть пол, распространяя привычный запах хлора. Подошла к палате Рейнера, тихо позвала. Он обернулся, сел на постели, она подошла к нему. Это было странно, но, может, она просто спрашивала его, нужна ли ему помощь с тем, чтобы помочиться. Блу коснулась оставшейся серёжки. Вернуть бы сейчас ту, что отдала, он и правда мог бы потерпеть вчера. Щёлкнул замок, в Блок заглянул Грит. — А где эта, таракашка? Блу указала пальцем в сторону палаты Рейнера. Он вздохнул, прошёл к палате. — Эй, ты, в процедурную иди быстро. — Мне нужно закончить здесь, — ответила уборщица. — Потом помоешь, там срочно прибрать надо. — Да пусть она у меня приберёт, это ж пять минут, — встрял Рейнер. — Натоптали тут, дайте ей помыть. — Тебя вообще никто не спрашивает! — вскипел Грит. — А в процедурной бардак, твоя подружка вчера постаралась, до сих пор порядок наводим. Немедленно пошла, говорю. Инсектоидша переглянулась с Рейнером, взяла ведро со шваброй и вышла, а следом за ней явился Торбен. — Так, сестрёнка, вещи свои подготовь, — велел он. — Книжки и остальное сложи, будешь переезжать. — Куда? — тупо спросила Блу. — В отдельную палату с видом на природу. Собирай, что ты хочешь с собой забрать. — Пусть всё остается, — ответила Блу, не двигаясь с места. Он покачал головой, отошёл, встал с Гритом у двери, они начали о чём-то переговариваться, поглядывая на часы. Из своей палаты вышел Рейнер, отчего-то злющий и нервничающий. Сел рядом, кулаки его сжимались и разжимались. — Вот же!.. — пробормотал он. — Всё через жопу, всё как будто нарочно. Он повернулся к Блу, которая выжидательно смотрела на него. — Они заберут меня в другое место, — сказала она. — Вот и всё твоё обещание. Рейнер отчаянно замотал головой. — Мы так просто не сдадимся, — сказал он. Потом поднялся со своего места, опёршись рукой о стол, и пошёл в сторону Торбена и Грита, которые, стоя у дверей к процедурным, о чём-то тихо переговаривались. При виде его лица обоих вытянулись. — Эй, — позвал он, — от кого пахнет «драконьей радостью»? — А тебе-то что? — подозрительно спросил Грит. — Да ничего, просто душу бы продал бы за сигаретку, — сказал Рейнер и улыбнулся. — Ну, не жмитесь. Господин Торбен, неужели не найдется сигаретки для больного человека? — Ты не больной человек, ты собака бешеная, — сказал Торбен, всё ещё гнусавя из-за сломанного носа. — Иди отсюда, псих, — велел Грит, невольно прикрыв ухо. — Уже не принцесса? Ну ладно… Рейнер глубоко вздохнул и пошёл прочь, привычно опираясь о стену рукой. Но прошёл он не в свою палату, а снова сел за столик рядом с Блу. Не выдержав его соседства, она поднялась и ушла в свою палату, прикрыла дверь. Руки тряслись, и, чтобы как-то занять их, она вытащила из тумбочки книгу, не глядя, раскрыла. «Как правило, первое обращение у большинства видов перевёртышей происходит в период адренархе, одновременно с созреванием коры надпочечников и началом формирования личности. У приматов и бестий это происходит чуть раньше, орнитоиды-перевёртыши проявляют себя в семь-восемь лет. У рептилоидов обретение первоформы случается обычно в период пубертата, катализатором может служить сильное душевное волнение, сексуальное возбуждение или непосредственно половой акт. В редких случаях они совершают первое превращение после двадцати лет. Что касается инсектоидов, то не существует задокументированных случаев существования перевёртышей среди нет, но, по легендам, когда существует экзистенциальная угроза всей колонии, Великая Мать может обратиться в…» — Эй, ещё хочешь покурить? Блу оторвалась от книги, из которой не запомнила ни строчки, прислушалась, приподнялась на постели. За полуприкрытой дверью она видела Рейнера, сидящего в расслабленной позе за столиком, он смотрел на Торбена, который остановился перед ним — дверь скрывала его, но это он предлагал сигарету. — Конечно, я же сказал. — А что мне за это будет? — Отсосать у меня можешь, — лениво сказал Рейнер. Видимо, на лице Торбена красноречиво отразилось всё, что он думает по поводу предложения, потому что и сам Рейнер изменился в лице и добавил: — Даже не мечтай. — Ну и на хрена мне делиться с тобой сигаретой? — Да я думал, просто, в знак примирения, — просто сказал Рейнер. — Это с чего вдруг? — Ломает сильно, — ответил Рейнер стыдливо и со вздохом. — Уколы не помогают, спать не могу. — Здесь всё равно курить нельзя, если кто унюхает запах или тебя поймает, мне достанется. Рейнер облизнул пересохшие губы, чуть улыбнулся, наклонил голову. — Ну ладно, давай выйдем, покурим снаружи. Блу заморгала. Происходило что-то странное, не укладывающееся в голове. Рейнер просто не мог, он не стал бы, только не после всего того, что он ей наговорил про чувство собственного достоинства. — И как я сразу не догадался, — усмехнулся Торбен. — У меня не только «драконья радость» есть, могу ещё что принести. Рейнер пожал плечами. — Смотря что, у меня же каждый день кровь берут. — Не бойся, прикрою. Я много чего могу, если со мной по-хорошему. Так что, идём? У меня минут пять есть, не больше. Рейнер повёл глазами, скользнул по Блу и дальше, как будто и не заметил её. — Пяти хватит с головой, — буркнул он и поднялся, снова прошёлся взглядом по Блу. Её словно ударило: точно так же она год назад уходила с Талем, а Эмбер пытался её остановить. Но глаза у Рейнера были холодные и злые, и она остановилась, держась за ручку двери и слушая, как удаляются их шаги — тяжелые и громкие Торбена и шаркающие — Рейнера. — Скоро вернусь, — бросил Торбен Гриту, открылась и захлопнулась дверь. На непослушных ногах Блу вышла в коридор. У выхода в коридор стоял Грит. Увидев Блу, он вздрогнул, уставился настороженно. Потом пригляделся, и опасение на его лице сменилось жалостью. — Думала, герой, смелый, дерзкий? Ничего, ему так будет лучше, Торбен у нас злопамятный, жизни бы не дал ему тут. А так пригреет, подарки носить будет. — Можно подумать, ты бы дал ему жизни, — сказала Блу и шагнула к нему. — Эй, не подходи. Камеры везде, поняла — завопил Грит и, как обычно, начал тыкать пальцем на потолок. — Они увидят, что это ты ко мне лезешь, ясно? — Я подхожу, а ты ко мне потом лезешь, — сказала Блу, делая ещё шаг, и ещё один. — Вот ты бессовестная, а я ведь от тебя ту больную, Вандлер, отгонял, и другим наказывал, чтобы тебя не обижали. — Ты же первый меня и обижал, — сказала Блу, развернулась, прошла к столику, включила телевизор и уставилась в экран. Как будто этого не хватало, по телевизору как раз показывали тот проклятый сериал про бесконечную любовь Мари-Елены и Ханса-Петера. Она сообщала, что ждёт ребёнка, он радовался и клал руку ей на живот. Блу с трудом удержалась, чтобы не запустить в телевизор чем-нибудь тяжелым. Пять минут казались вечностью, наконец за дверью послышались шаги, и они вернулись — впереди Рейнер с лицом даже не спокойным, а застывшим, ничего не прочитать, а Торбен, который идёт следом за ним, так и светится. — Ну ты чего, я же тебе три сигареты дам теперь, — снисходительно говорил он. — Да пошёл ты, — пробормотал Рейнер, поплотнее кутаясь в больничный халат. — Эй, — Торбен протянул руку и потрепал его по волосам, — у нас мировая, забыл? Вечером ещё свожу покурить. Рейнер остановился, посмотрел через плечо. — Зря ты мне не веришь, что однажды я уже загрыз тролля. Торбен благодушно рассмеялся, но руку убрал. — Ничего, как-нибудь разрешу и меня погрызть, если будешь хорошим мальчиком. На это Рейнер ничего не ответил, молча прошёл и сел по другую сторону столика, задрал голову, глядя на телевизор. Торбен, торжествующий и очень довольный, обратился к ним: — Давайте-ка, дети, ведите себя тут прилично, скоро к вам придут важные гости. — Он причмокнул губами, глядя на Рейнера. — Грит, пошли уже. — Рейнер? — прошептала Блу. Он не отвечал и смотрел теперь только на санитаров — пристально, челюсти крепко сжаты. Торбен, посмеиваясь, что-то негромко говорил Гриту, тот фальшиво хихикал в ответ, шарясь в карманах. Достал ключ, открыл дверь, и они вышли. Рейнер с облегчением выдохнул, откинулся к стене так, что стукнулся затылком, прикрыл глаза. — О боги, я не вылезу из душа, когда вернусь домой, — прошептал он. Посидел так некоторое время, затем повернулся к Блу. — Всё, быстро валим отсюда. — Зачем ты выходил с ним? — спросила она. — Твоё какое дело? — огрызнулся он. — Вставай и побежали, времени нет. Блу вспомнила вчерашний вечер и стыд, стыд, бесконечный стыд. «Кто тебя знает, с кем ты снаружи таскалась». — Вот только не надо мне сцены ревности разыгрывать, — сказал он. — Пойдём, я сказал. Блу поднялась, прошла мимо него и закрыла за собой дверь в палату, легла на постель. Он заскочил следом, откуда только взялись силы, заорал на неё: — Ты совсем свихнулась? Идём, говорю, счёт на минуты. Ты не поняла, зачем я выходил, а мудак скоро поймет. Вставай! — Ты сказал, что я такая же, как Торбен, — произнесла Блу, глядя в стену. — И ты отказал мне, а с ним ходил… курить. Рейнер за её спиной простонал: — Ну почему сейчас. Нет, не такая, от тебя лучше пахнет, и ты не такая тяжеленная. Но сигарет у тебя нет, это минус. — Ты мне столько всего вчера наговорил про гордость, про то, что у меня было много всяких мужчин, — прошептала Блу. Он положил руку на её плечо, тряхнул, рывком повернул к себе. — Ты серьёзно мне выговариваешь за вчерашнее? Ты меня — меня — обвиняешь, что я вчера был плохой? Блу смотрела на него и молчала. Наконец он сдался. — Ладно, я перегнул. Я помню, что тот мелкий, который тебя подставил, был такой один, и мне жаль, что у тебя вышло с ним так. И мне не надо было тебя обманывать и бить. Но я правда считаю, что твой нормальный первый раз должен быть совсем другим и не здесь. А мне не хотелось бы, чтобы девушка спала со мной от отчаянья, а не потому, что я ей нравлюсь. А теперь я точно хочу тебя спасти от этих сволочей, забрать в безопасное хорошее место, где никто не будет ничего ужасного с тобой делать. И без тебя не уйду. Так что? Он протянул руку и стёр слезинку под её глазом, и когда она только успела заплакать? — Куда мы пойдем? — спросила Блу и села. — Фу-у-ух, наконец-то. Сейчас — в коридор между Змеиным Блоком и Птичьим, там выход на служебную лестницу и наружу, там ездит машина, которая забирает мусор, и сейчас она кружит и ждёт нас. Выберемся скорее, чем я тебя уговаривал. — Нет, потом? Я вернусь домой? — О боги, да вставай уже, — он ухватил её за запястье холодными пальцами, потянул, и она снова удивилась, откуда в нём, таком тощем и бледном, столько силы. — Мой брат, сенатор Обер, узнал, что тебя держат здесь, и послал меня тебя вытащить. Домой тебе нельзя пока, Вартия там будет искать в первую очередь. Поживёшь у меня за городом. Там большой дом, куча спален, выбирай любую, всё равно никто не живёт, — тараторил он, пока они шли к дверям. — И я туда приезжаю раз в неделю. А там разберемся, куда дальше и как, но главное, что никто тебя больше не тронет… — Закрыто на ключ, — сказала Блу. — Они всегда закрывают двери. — Так и выходил я не за сигареткой, — пробормотал Рейнер, бросил небрежный взгляд в небольшое окно в двери, вдруг изменился в лице и отступил. — Сука, не успели. Блу приподнялась на цыпочки, заглянула следом: по коридору из административного блока к ним шли люди, много людей. — Это за мной, — сказала она. — За тобой… — эхом повторил он. — Блу, тебя вытащат, ты поняла? Хоффнунг всё на свете сделает, чтобы ты не осталась здесь. Не получится со мной, значит, вытащит другим способом. — А как же ты? — пролепетала Блу. — Мы не убежим вместе? Это из-за меня мы не успели? Из-за меня? Он отступил, качая головой и не сводя глаз с дверей. — Не бери в голову, они всё равно сразу хватились бы нас и догнали. Когда в двери задребезжал ключ, он успел сказать: — Скажи уборщице, чтобы позвала Либелль. Щёлкнул замок, и перед отступившей Блу появилась настоящая толпа, человек четырнадцать людей в халатах — мужчины и женщины разных возрастов и рас, среди которых были и доктор Шмерц со своей ассистенткой. Возглавлял их высокий пожилой василиск с длинными седыми волосами и длинным лицом, покрытым мелкими аккуратными чешуйками. Позади за процессией следовали оробевшие Торбен и Грит с какими-то журналами в руках. Василиск бросил быстрый цепкий взгляд на Блу, а после долгий пристальный на Рейнера, который стоял, скрестив руки на груди и наклонив голову. Нижнюю челюсть он выставил вперёд, и весь вид его говорил, что он готов к какому-то если не сражению, то конфликту, и такое количество людей — Что же, господа, вот наш Змеиный Блок и двое его обитателей, — обратился василиск к своей свите. — Блок рассчитан на четверых, но в силу характера экспериментов происходит активная текучка подопытных. Эта девушка — наше самое ценное приобретение, Алая драконица из северного рода, благородная кровь, которую удалось заполучить буквально чудом, при очень удачных обстоятельствах. Блу сжала кулаки. Вот, значит, как они все смотрели на то, что сломали ей жизнь — как на удачные обстоятельства. — Вы обманули мою семью и меня, — сказала она. — Дорогая Блуттрифенд, — обратился к ней василиск, и от его деликатного тона было противнее, чем от хамства троллей. — Разумеется, нам пришлось прибегнуть к уловке, иначе пока, к сожалению, мы не имеем возможности изучить вашу удивительную биологию безо всяких ограничений. Надеюсь, в обозримом будущем мы как-нибудь утрясём проблему с правами драконов, а пока приходится изворачиваться. Он пальцем поманил к себе Торбена, полистал журнал в его руках, остановился на какой-то странице. — Год назад, в месяце блутене она попала к нам, с небольшой проблемой — девушка оказалась перевёртышем, но никак не могла обратиться целиком, постоянно что-то стопорило процесс. И что бы вы думали? Теперь у нас есть полноценный блокиратор обращения, который мы синтезировали из её крови. Законопроект об ограничении способностей перевёртышей не прошёл в Сенат — пока не прошёл — но мы уже готовы. И когда премьер-министр подпишет указ, уколы блокиратора полностью перевернут ситуацию в стране. — Блокиратор работает на всех? — спросил угодливо доктор Шмерц. — Разумеется, его уже опробовали на заключенных. В тюрьмах сразу стало поспокойнее. Видите ли, — он взял Блу за руку так властно, по-хозяйски, что ей и в голову не пришло возразить. — Видите ли, у крови драконов удивительный состав, по составу она представляет собой нечто уникальное, состав её соответствует крови первопредков почти на сто процентов, и лекарства из неё подходят всем остальным расам… Он перевёл дыхание, повернулся к Рейнеру, и чешуйчатое лицо его прорезала острая желтозубая улыбка, трещинками от неё во все стороны побежали морщины. — А вот это, уважаемые коллеги, неожиданный, но приятный гость на нашем объекте — сын Райха Голдига. Да-да, того самого, с которого и начался весь проект, который заложил фундамент для Змеиного Блока, так сказать. Когда я увидел ваше имя, не поверил своим глазам. Рейнер опустил руки, угрюмое выражение ушло с его лица, он церемонно поклонился. — К ваши услугам, господа, — ответил он насмешливо. Седой василиск усмехнулся и взял его за подбородок сухой длиннопалой рукой. — Позволите? Какой поразительно красивый молодой человек, посмотрите, — он повернул его голову направо и налево, давая слушателям возможность оценить внешность Рейнера, тот не сопротивлялся. — Они с Райхом буквально одно лицо. Меня ваша фотография в медицинской карте поразила ещё до того, как я увидел имя, но я желал убедиться лично. Теперь, разумеется, никаких сомнений не осталось. А вы, вы знаете, кто я? Рейнер кисло улыбнулся. — Конечно, знаете, отец не мог не рассказать обо мне. — Допустим. — И что же вы забыли здесь, Рейнер Свард, в нашем скромном научном учреждении? Рейнер отдёрнул голову, вскинул подбородок. — Да вот зашёл поглядеть, что у вас творится, чем теперь промышляете после того, как угробили сотню заключенных ради своих вонючих экспериментов. — И каковы ваши впечатления? — полюбопытствовал василиск. Рейнер окинул взглядом Змеиный Блок, цокнул языком. — Самые негативные, господин Йоквальд. Бордель, а не исследовательский центр, санитары совсем стыд потеряли, а мы с госпожой ван Драак ведь ценный ресурс. Разве нас можно травмировать психологически и портить сторонним биологическим материалом? Тот, кого назвали Йоквальдом, обернулся к Торбену и Гриту, которые стояли ни живы не мертвы. — Любопытно. Пара суицидов в Змеином Блоке не на вашей совести, случайно? Там был один любопытный экземпляр, с которым мне так и не довелось закончить опыт. — Да мы тут третий год работаем, и ни разу!.. - начал Торбен возмущенно. — А вы что скажете, господин Шмерц, вы же отвечаете за регулярные осмотры подопытных? — обратился Йоквальд к доктору, не обращая внимания на санитара. Тот, сам весь белый, пролепетал: — Не было ни признака, что их кто-нибудь!.. — И поэтому у молодого человека на лице явные следы побоев. Руки покажите, Рейнер… И синяки на запястьях, и содранная кожа, какая красота. А у девушки что на шее?.. Он так же взял Блу за подбородок и заставил наклонить голову. Она вспомнила, как Грит долго и слюняво целовал её шею, всасывая кожу, в какой-то момент стало даже больно. — Дивно, просто дивно, — пробормотал Йоквальд. — И как прикажете доверять таким моих драконов? И как нам теперь проводить эксперимент? Ладно, осмотрю девушку лично, там решим, имеет ли смысл продолжать. Но вернёмся к вам, Рейнер. — Вернёмся ко мне, — охотно сказал тот. — У меня накопилось к вам так много вопросов, профессор. — У меня тоже есть парочка. Когда вы кололись в последний раз, Рейнер? С вашей стороны умно было подождать, пока в крови не останется ничего, что обнаружили бы местные лаборатории. Но я создал саурин, и уж симптомы саурионового голодания я распознаю с первого взгляда. И, кстати, как дела у вашего отца,? Он человек, который дольше всего употребляет саурин, начался ли наконец процесс деградации? — Последнюю дозу саурина я принял неделю назад. Да, оказалось хуже, чем я ожидал, но такова цена. А отец чувствует себя отлично и передаёт привет. Сказал, что с радостью встретился бы с вами в тёмном уютном подвальчике. — Это лишнее, — добродушно ответил Йоквальд. — Мы и так тесно сотрудничали, местами слишком. Кстати, может, вы знаете, где находится судья Рихтер? — Знаю, конечно, — отозвался Рейнер. — Я его убил. И съел. Торбен, я тебе вчера как раз про него рассказывал. Йоквальд пожевал губами. — Зная Райха, не удивлюсь, если это правда. — Частично. На ту часть, что я успел от него откусить. После тесного сотрудничества с вами мой папа слишком буквально стал понимать выражение «вершина пищевой цепочки», и я нахватался от него всякого. Какие опыты вы проводили, что после них Райх начал есть печень убитых врагов, а, господин Йоквальд? Тот задумчиво посмотрел на Рейнера, повернулся к доктору Шмерцу и велел: — Избавьтесь от него немедленно. Сердце Блу мгновенно оледенело. Может быть, подумала она отчаянно, его собираются выгнать? — Но, профессор, — растерянно забормотал тот, — как «избавьтесь»? Мы не убийцы, мы врачи. И это же такой ценный экземпляр, если он потребляет саурин, мы могли бы его изучить. Это же Золотой дракон!.. — Это выкормыш Райха Голдига, самого безумного психопата, которого только носила эта бедная земля. И сына он вырастил себе под стать, слышали, человека загрыз? И не только, я много что мог бы про него вам рассказать такого, что волосы дыбом встанут. В Вартии его прозвали «Ирре» — неуловимый террорист и диверсант, буквально свёл с ума нескольких человек пытками. Помните историю с газетой «Время и власть», что случилось с владельцем и его семьёй? Тот случай, когда все писали, что Красная Рука вернулся? Это всё он, — Йоквальд указал на Рейнера, тот в театральной манере раскинул руки, демонстрируя себя. — «Ирре»? Очаровательно, я, пожалуй, заберу это себе, — сказал он светским тоном. — Моя слава идёт впереди меня, я польщён. Хоть и надеялся, что моё инкогнито продлится подольше. — Умоляю вас, мы присматриваем за всеми драконьими семьями. И когда у матери-одиночки Холле Свард сначала исчез сын, спустя несколько месяцев появился, преображённый и явно радикализированный, было только делом времени, когда эта часовая бомба рванёт. Хотя я тоже не был до конца уверен, пока не встретился тут с вами лицом к лицу. Блу слушала, переводя взгляд с одного на другого. Она ничего не понимала, но из слов профессора выходило, что Рейнер не просто больной беспомощный парень или брат сенатора Обера, которого тот отправил помочь ей, а кто-то опасный. Убийство и поедание врагов, конечно, было шуткой, но Рейнер так уверенно говорил с профессором, теперь он совсем не походил на замученного и обозлённого наркомана, готового отдаться за затяжку. Он как будто стал другим человеком, и этому человеку она поверила бы, скажи он, что придёт спасти её. — Но почему нельзя и дальше продолжать эксперименты над ним? — умоляюще произнес Шмерц. Йоквальд покачал головой с усталым вздохом. — Он крайне опасен, вы не поняли? Достаточно посмотреть на лица вашего медперсонала, — он указал на Торбена и Грита, перепуганных и жалких. — Я не могу понять, почему вы все ещё живы и Змеиный Блок до сих пор стоит, раз этот лис оказался в курятнике. — Но как?.. Йоквальд раздражённо взмахнул рукой: — Как угодно, вколите что-нибудь, да хоть воздух в вену, или скальпелем его зарежьте, только быстрее, пока он слаб. А вас, Блуттрифенд, я прошу следовать в процедурную. Рейнер усмехнулся, закрыл лицо руками, словно в отчаянии. И вдруг рванул к себе Блу за руку, и поцеловал её — по-настоящему, в губы. Она распахнула глаза, почувствовав во рту его язык и что-то ещё, маленькое и твердое. Его оттащили от неё, и Блу испуганно вскинула руки ко рту, но наткнулась на предупреждающий взгляд Рейнера. «Либелль», — одними губами произнес он. — А это ещё что, — пробормотал Йоквальд. — Шмерц, у меня в самом деле назрели вопросы к моральному облику вашего блока. Займитесь тем, о чём я вас попросил, сделайте хоть это. — К-конечно, — пробормотал Шмерц и затравленно оглянулся на Рейнера. Грит и Торбен, держащие его, смотрелись не лучше — они делали это с таким испуганными видом, как будто он был огромным скорпионом. — Я ведь так просто не дамся, — сказал Рейнер. — Блу, помни, что я сказал! Её взяли под руку и повели в процедурную. Позади послышалась возня, ругань, завопил Торбен, выругался Грит, что-то умоляюще забормотал доктор Шмерц. Потом дверь в Змеиный Блок закрылась, и все крики и шум стали глуше. — Попрощайтесь со Змеиным Блоком, Блуттрифенд, — сказал Йоквальд. — После оплодотворения мы переместим вас в новое место, более подходящее для вашего нового положения. Блу не сопротивлялась, у неё даже не было слёз, не осталось совсем ничего. Путь до процедурной, который она проделывала прочти каждый день, показался очень, очень долгим. Профессор Йоквальд продолжал говорить не переставая, как будто не он только что отдал приказ убить человека. Он рассказывал о некой новой эре, которая наступит после того, как у них появится возможность задавать будущим драконам специальные признаки и способности. — На данный момент нужны детёныши для испытания саурина с младенчества, поэтому с эмбрионами пока не экспериментировали. «Эмбрионами», — повторила внутри себя Блу. Это будет даже не один ребёнок. — Подсадим сразу несколько, около десяти, для гарантии успеха, — продолжал разглагольствовать Йоквальд, ожидая, пока откроют дверь в процедурную. — И, надеюсь, через девять месяцев мы получим на руки штук шесть-семь прекрасных образцов драконов самой высшей крови! Только гинекологическое кресло вызвало в ней какие-то эмоции. Блу остановилась и заупиралась, когда её не грубо, но настойчиво подтолкнули в спину. Она испуганно оглянулась в поисках сама не зная чего. И только когда взгляд её упал на сморщенную уборщицу-инсектоида, которая торопливо протирала пол перед креслом, она поняла, что нужно, и шагнула вперёд. Вытащив изо рта и зажав в кулаке то, что передал ей Рейнер с поцелуем, она только собралась сказать уборщице про таинственную Либелль, когда между ними встрял Йоквальд, рукой отстранив старушку от кресла. — Достаточно, — сказал он брезгливо. — Вы третий раз моете здесь пол, можете быть свободны на сегодня. Ну вот и всё, сказал кто-то внутри Блу. Ну вот всё. Год назад она не представляла, как будет жить после позора с Талем и своей якобы болезни, и когда на её глазах разорвало того бедного василиска, тоже не знала. Вчера она не представляла, как переживёт ночь после всего, что случилось между ней и Рейнером, и она всё ещё жива. Но этого она точно не переживёт, просто умрёт, сердце остановится, и всё. Блу не сопротивлялась, но её ноги и руки всё равно прикрепили ремнями, и даже талию и шею перехватили мягкими, но прочными лентами. Йоквальд долго осматривал её, что-то щупал, кивал сам себе, потом велел взять мазок. Когда ему сообщили, что никаких посторонних биоматериалов не обнаружено, он просиял. — Заметьте, как символично это будет, — продолжал разглагольствовать он. — Наши исследования драконьей природы начались с Райха Голдига, и основу новой фазы заложат его дети… Женщина-врач из сопровождения Йоквальда взяла в руки большущий шприц, оканчивающийся не иглой, но длинной стеклянной трубкой. Другая вооружилась зеркальцем, и все они встали у её разведённых ног, руководимые Йоквальдом, пока остальные жадно наблюдали. — Да, покажите нам шейку матки, — говорил он, указывая своим когтистым пальцем. — Вот она, вот. Ну отлично же, приступайте. Блу последний раз подумала про Золотого Шигаона, который в легендах спускался с небес и помогал страждущим. И про Рейнера, который явился к ней в образе Шигаона во сне, и который, как она думала, спасёт её. Но Рейнер уже наверняка мёртв, а с ним умерло и обещание вывести её. Никто не пришёл, и никто не спас её, жидкость с оплодотворёнными клетками ввели внутрь, профессор Йоквальд поздравил всех с началом второй фазы эксперимента «Змеиное племя», а Блу велели не освобождать ещё как минимум час. Она не удивилась бы, если бы они все начали пить шампанское тут же, при ней, полуголой и связанной. — Полагаю, первые дни её лучше держать в зафиксированном состоянии, — предложила женщина со шприцом, Йоквальд закивал. — Да, девушка молодая, порывистая, ей потребуется некоторое время, чтобы принять существующее положение вещей. Возможно, придется всю беременность оставить её так… Никто из них не говорил о Рейнере, для них он уже исчез, как исчезали все, кто попадал в Змеиный Блок. — Я хочу, чтобы вы все сдохли, — сказала Блу. Никто из окружающих её не услышал или не обратил внимания. Однако наконец услышал Шигаон. Увлеченные триумфом, врачи не сразу заметили, когда дверь в процедурную распахнулась, и внутрь решительно зашла женщина-инсектоид в робе мусорщика и с большим пистолетом. Инсектоидов Блу обычно не различала, но незнакомка была куда моложе и крупнее уборщицы. — Где Рейнер? — спросила женщина и без паузы обрушила рукоять пистолета на голову ближайшего к ней ученого. Тот отшатнулся с придушенным криком, остальные испуганно затихли. Вперёд ученых, сгрудившихся в углу, осторожно вышел Йоквальд, поднял обе руки перед собой ладонями вперёд. — Ну-ну, спокойнее. Мы с тобой прекрасно ладили, ты была отличной работницей … — Где Рейнер? — повторила женщина. Йоквальд повернул голову к остальным и спокойным тоном, как и когда рассказывал про Рейнера, начал: — Это, господа, удивительной пример инсектоида, который меняет хозяев как перчатки. Сначала она работала на меня, потом на нашего уважаемого Гевальта Тальбе, затем каким-то непостижимым образом этот неугомонный тараканчик решил… Это Либелль, вдруг поняла Блу. Это она должна была помочь, она была последним шансом, но теперь ничего не спасти. — Они убили его! — крикнула она. Женщина обратила наконец внимание на неё. — Ты — Блуттрифенд ван Драак? — спросила она. — Да, это я, он приходил за мной, — сказала Блу и хотела добавить, что всё кончено, но в горле встал ком. — Где он? Йоквальд встал между ними, властно произнес: — Послушай меня, Либелль. Рейнер Свард и правда уже мёртв, и если он был твоим новым хозяином, то сожалею. Но ты всегда можешь вернуться ко мне… Либелль огляделась по сторонам, взяла в другую руку скальпель, двинулась на него. К чести Йоквальда, он даже не шевельнулся, когда она вплотную встала у кресла Блу, бесцеремонно оттолкнула его и начала разрезать её ремни. — Ты знаешь, где он? — повторила она вопрос. Блу кивнула. — Был в Змеином Блоке, но они могли уже унести тело куда-нибудь… Все ремни её разрезали, и Блу села, совершенно дезориентированная, непонимающе уставилась на ампулу с чем-то темно-коричневым, что протянула ей Либелль. — Вколешь ему, — велела та. — Это то, о чём я думаю? — резко спросил Йоквальд. — Кто это сделал? — Заткнись, — сказала Либелль. — А ты бери. — Он умер, — повторила Блу, но взяла ампулу и машинально спросила: — Подкожно, внутримышечно или внутривенно? — Лучше внутривенно. Блу сжала прохладную ампулу в кулаке. — Они успели, — сказала она. Либбель недоуменно посмотрела своими выпуклыми черными глазами с радужным отливом. — Они засунули в меня ребёнка Райха Голдига. Она положила руку с ампулой на живот. — Мы избавимся от него, — отрезала Либелль и протянула Блу скальпель. — А теперь беги. И Блу побежала. *** Внизу живота тянуло, и через несколько шагов между ног стало мокро и противно. Блу остановилась, закрыла глаза. Если бы не задание Либелль, она воткнула бы скальпель себе в живот. От того, что сейчас находилось внутри неё, хотелось кричать. Но Либелль что-то знала, наверняка знала, может, там целый отряд вооруженных инсектоидов, и они спасли Рейнера, и надо просто передать ему это ампулу, чтобы ему стало лучше. Она остановилась перед дверью в Змеиный Блок, с которым даже не успела распрощаться, потянула за ручку. Раздала ладонь, где, кроме ампулы с неизвестным веществом, лежал ключ Торбена. Внутри Блока было удивительно тихо. Блу зашла вглубь, звук её босых ног, казалось, отдается от стен. Кто-то заговорил внутри палаты Рейнера, женский голос, и мужской ответил. Она решительно двинулась туда, распахнула дверь и почти наткнулась на ассистентку доктора Шмерца. Сам он возился у постели, а на ней лежал сам Рейнер, тихо и неподвижно. Медсестра ахнула, увидев Блу, доктор обернулся на шум. Блу выбросила руку со скальпелем вперёд и несколько раз ткнула её в лицо, особо никуда не целясь. Та вскрикнула, вскинула руки, защищаясь, Блу полоснула наотмашь. Медсестра наконец отскочила с её пути, вжалась в стену, и Блу прошла прямо к кровати Рейнера. Доктор, кажется, не сразу понял, что происходит — скальпель в руке Блу и её забрызганную кровью рубашку он увидел в последний момент, успел поднять предплечье, закрывая голову, и она всадила скальпель в его бок. Тот оказался куда сообразительнее медсестры и моментально отскочил к двери. Блу обернулась к ним: — Вон. Когда они выбежали наружу, она опрокинула стеллаж около стены, чтобы тот перегородил дверь, и вернулась к Рейнеру. Она надеялась, что ему вкололи успокоительное, или, может быть, его снова пристегнули к постели ремнями, но нет, руки его были свободны и лежали вдоль туловища. Блу почувствовала, что задыхается. Рейнер был мёртв. Не только из-за неподвижности, или потому что он был непривычно тих. Кожа как воск, чуть прикрытые синие губы, лицо — не спокойное, нет, а совершенно пустое. Такое уже не представишь улыбающимся или хмурящимся. Дрожащими пальцами она коснулась его раненой щеки, по контрасту с бескровной кожей синяк выглядел почти чёрным. Рана, которую он получил, чтобы она не отдалась ничтожному садисту. Рейнеру больше не нужно ничего, зато теперь никто не может его обидеть или ударить, подумала она. И я больше не обижу его. Но и извиниться перед ним не смогу. Я не успела. Эта Либелль думала, что я спасу его, а я не успела. Она положила рядом с его телом скальпель, подняла ампулу, разглядывая её. Что с ней теперь делать? Дверь толкнули снаружи, стеллаж заскрежетал по полу. Створка приоткрылась, внутрь заглянул Торбен с ещё более побитым, чем раньше, лицом. — Эй, это что у тебя? — крикнул он, заметив ампулу, и Блу решилась. Ей повезло, в мусорном ведре обнаружился шприц, которым, скорее всего, Рейнеру и делали смертельную инъекцию. Но сейчас он был пуст, и Блу, отломав кончик, наполнила его жидкостью, которая так взволновала профессора Йоквальда. Торбен уже почти открыл дверь, когда она взяла руку Рейнера — холодную, но ещё не окоченевшую, и воткнула шприц в его вену. По крайней мере, они не получат это вещество. А она, пусть и слишком поздно, сделает то, о чем попросила Либелль. Они с Гритом уже ворвались в комнату, но один умудрился запутаться ногами в стеллаже, а другой налетел на него. Блу надавила на поршень. Шприц опустел, и она дотронулась до его руки, чтобы машинально растереть, хотя конечно вещество на разойдется, ведь у Рейнера больше нет кровотока. Но её отдёрнули, оторвали от него, потащили наружу, хотя она и упиралась, и кричала, и царапала ногтями держащие её руки. Вытащив её в коридор, Торбен швырнул Блу на пол. — Ты совсем сдурела, тварь! — заорал он. — Ты видела, что ты натворила?! Тебя бы так же сейчас, как вот его, всех вас!.. — Будьте с ней осторожнее, — сказал доктор, держась за бок, по белому халату расплылось темное пятно. — Она нужна профессору. — Да пофиг мне! — крикнул Торбен. — Она там в процедурной поубивала всех, вы посмотрите на неё! Медсестра сидела на полу рядом с ним и плакала, держась за лицо, через пальцы текла кровь. — Что за бред, — сказал Грит. — Она просто сбежала, надо её вернуть. — Да ты глянь, она в крови по уши. — Мы подождём, пока за ней придут, — сказал доктор. Он заметно побледнел, на лбу выступили капли пота. — Грит, помогите мне осмотреть наши раны. Блу с трудом села, Торбен предупреждающе покачал головой. — Даже не думай. — Её надо запереть в палате, пока они не придут за ней, — сказал доктор и, морщась, присел около медсестры. — Покажите лицо… — Идём, — сказал Торбен и протянул руку к Блу. — Давай, вста… Он увидел что-то за её спиной, глаза его стали совсем круглыми, он отскочил. Лицо Грита стало абсолютно таким же, и доктор отвлекся от разглядывания исполосованного лица медсестры, и даже она уставилась на что-то оставшимся глазом. Блу оглянулась, не представляя, что могло их так ошарашить. И увидела Рейнера, стоящего на своих ногах. Выглядел он не то чтобы слишком живым: лицо белое, глаза ввалились, через кожу просвечивают вены, и он как будто ещё больше похудел. И всё же он двигался, и дышал, а синие губы были растянуты в самой страшной улыбке, какую Блу только видела. — Так, — сказал Рейнер и закашлялся. Прочистил горло и продолжил: — Так, с кого начать? Медсестра вскрикнула, кинулась к двери. Рейнер вскинул руку с зажатым в ней скальпелем, сказал: — Стоять. Блу, которая находилась ближе всех к нему, окатило волной холода. Медсестра ойкнула, присела на пол и съёжилась, мелко дрожа. Доктор замер, вжавшись в стену. — Теперь ты, — сказал Рейнер, указывая на Грита. Тот вдруг заскулил, как побитая собака, затрясся и опустился на колени. Рейнер подошёл к Блу, протянул ей руку, помог подняться на ноги. Рука его была живая и горячая. Она встала рядом с ним. Рейнер указал скальпелем на Торбена. — А что насчёт тебя? — Ты что такое? — пробормотал Торбен, не сводя глаз с окровавленного кончика скальпеля. — Я? — Рейнер хрипло рассмеялся. — Я — Змей-Всеотец, я — Великая Мать, я — Чёрный Дракон. Я — возмездие для тебя, вонючий ты тролль, за всех, кто тут помер. Он тронул Блу за плечо. — Смотри. Он указал на свою ногу, и у неё на глазах та утолщилась, вытянулась, разрывая штанину больничной пижамы, ногти отросли и загнулись, на коже заблестели золотые чешуйки. — Ты перевёртыш, — озвучил Торбен очевидное испуганным голосом. — Ага, — сказал Рейнер. — На колени. Холод стал сильнее, а Торбен вслед за остальными опустился на пол, упёрся руками в серую кафельную плитку. Своей переливающейся массивной ногой, больше похожей на звериную лапу, Рейнер наступил ему на кисть, впился когтями. — В древние времена, — сказал Рейнер, — тому, кто поднимал руку на дракона, это руку отрубали. Сколько рук у тебя оторвать? — Да что б тебя!.. — начал Торбен, но заскулил от боли, когда Рейнер надавил сильнее, пригвождая его руку к полу. — Да чтоб тебя и твою девку!.. — Ты гляди какой терпеливый, — засмеялся Рейнер, сделал ногой движение, и Торбен заорал в голос. — И какой чувствительный. Говоришь, погрызть себя дашь? Тот мелко трясся, цветом он стал почти как Рейнер, когда тот был мертв. — А ты вырви ему волосы, — сказала Блу. — У него в самом деле кошмарная прическа, и перхоть его меня всегда раздражала. Торбен невольно вскинул свободную руку, закрывая скальп. — Нет, пожалуйста, — торопливо проговорил он. — Я не буду, не буду, пожалуйста, сестрёнка! Рейнер и Блу переглянулись. — Для тебя — госпожа Блуттрифенд ван Драак, — сказала Блу. — А с рукой ты так можешь сделать, Рейнер? — Конечно, я весь могу превратиться в дракона, — сказал Рейнер. — И ты можешь. Он поправил ей волосы, убрал прядь с лица. — Я не знаю, почему ты никак не превращаешься. Думаю, один идиот так напугал тебя, что ты боишься до сих пор. Но это прекрасно, Блу, это ты, какая ты есть, ты не можешь быть страшной, уродливой. Драконы красивые, и ты красивая. Ты не поверишь, как же это хорошо. Даже лучше, чем секс. Я хочу посмотреть на твоего дракона, Блу. Он убрал ногу с кисти Торбена, тот прижал к себе раненую руку, глядя снизу вверх с таким животным ужасом, что Блу стало противно. И это его она боялась целый год, старалась не злить, терпела унижение? — Сделай это, — сказал Рейнер и положил руку ей на грудь, прямо над сердцем. — Выпусти уже её наконец, она очень хочет наружу. Вспомни, сколько они обманывали тебя, как мучили, что они с тобой делали — и с ней тоже. Она заслужила свободу. Блу глубоко вздохнула, прикрыла глаза. Вспомнилось почему-то только сиплое «Конечно» Рейнера и его короткие вздохи боли, когда его только привезли, и Торбен спрашивал, будет ли он шутить над ним снова. И следом память подтянула лучи солнца на листьях в парке, красные закатные отсветы на стене её комнаты, запах пирога из кухни, вкус того кисловатого коктейля, ярко-красное платье, которое она надела на последний званый вечер — то, что осталось в другой жизни. То, чего её лишили эти люди, оставив взамен белые стены и запах лекарств, и боль-боль-боль. В районе груди и правда появилось странное ощущение, горячее и плотное, будто огонь, свернувшийся в комок. «Конечно», — ещё раз всплыло в памяти, и пламя развернуло крылья, и охватило всю её изнутри. И это было хорошо, это в самом деле было так замечательно, как никогда прежде. Она была свободна, она могла делать что хочет, эти стены и эти люди больше не могли помешать. Ей казалось, что она куда-то летит, летит в сияющем небе, и нет ничего, кроме этого неба и бесконечной свободы. А потом она услышала голос, её звали из какой-то немыслимой дали, из другого мира. — Блу… — Блу, очнись… — Блу, стой!.. Точно, это Рейнер, а Блу — это я, вспомнила она. И сейчас я под землёй, в проклятом Змеином Блоке, только я уже не пленница. Я теперь свободна. Блу вздрогнула, обнаружив себя стоящей на четвереньках. Подняла руки — все в крови, не так, как от скальпеля, кровь покрывала её полностью, как латексный костюм, а одежды на ней больше не было никакой. Кровь была кругом, почти как когда умер василиск, только теперь куда больше, потому что это была кровь нескольких людей. И Рейнер стоял перед ней — всё такой же живой, но тоже обнаженный и весь в крови, через грудь его пролегали две зияющие раны. Он с трудом держался на ногах, но улыбался ей. — Ну вот, ты смогла. — Откуда у тебя это? — прошептала она. — Это я, я сделала? — Всё заживёт, не переживай, — сказал Рейнер, присел рядом на корточки, обнял её. — В первый раз всегда так, сложно себя контролировать. Но тебе же понравилось? — Очень, — призналась она. — Я их всех убила? Скрипнула, открываясь, дверь, и в Змеиный Блок вошла Либелль, перед собой она вела профессора Йоквальда, прижимающего к себе несколько пухлых папок. — Привет, профессор! — весело сказал Рейнер. — Надеюсь, вы не злоупотребляете всяким, а то Райха недавно тошнило от одной циррозной печёнки. Йоквальд ставился на них ошалелым взглядом — голых, покрытых кровью с ног до головы. Так глядит человек, которому кажется, что он попал в кошмарный сон. — Я шучу, ты нам пока нужен с печенью и живой, — добавил Рейнер. — Но ненадолго. Что с остальными, Либелль? — Пока заперла их. — Она оглянулась вокруг. — Обер просил без жертв. Рейнер развел руками. — Что поделать, непредвиденные обстоятельства. Но они первые начали, не надо было меня убивать. — Как с ними поступить? Продолжая обнимать Блу одной рукой, он махнул другой. — Убей всех, они слышали, кто я такой. А потом можно и другие Блоки навестить, терять уже нечего. Вы же ни с кем не делились своими соображениями насчёт меня, профессор, а? Тот продолжал молчать, и Блу показалось, что он на грани обморока. Рейнер подмигнул ей. — А ты хочешь ещё кого-нибудь убить, Блу? *** «И произнес Ветраск: «Велишь ли ты мне уйти, изгонишь ли из королевства, но я всегда останусь предан тебе. Меня оклеветали, я и помыслить не мог о том, чтобы причинить тебе вред. Ты небо моё и солнце, ты море моё и пустыня, ты сердце моё, вся жизнь моя». И отвечал ему Шигаон: «Встань с колен, Ветраск. И ты глубоко в моём сердце, ты больше чем брат мне, ближе отца, и нет в мире слов, способных выразить всю мою любовь…» За окном послышался шум мотора, Блу приподнялась на диване, поправила платье. На крыльце послышались шаги, и с пакетами зашёл Рейнер. Он очень изменился с тех пор, как они выбрались из Змеиного Блока. Первым делом, когда они приехали в Убежище, он сбрил свои светлые кудри, которые так нравились Блу, и вставил в уши серьги — много разных серёжек. Ещё он долго лежал под капельницей, а потом много ел, Блу в жизни не видела такого аппетита. Понемногу у него начала проявляться мускулатура, он даже как будто стал чуть выше. И сейчас, пусть Рейнер ещё оставался болезненно худым, он совсем не походил на того изможденного парня, над которым так легко издевались покойные Торбен с Гритом. Наверное, с ним, вот таким, они побоялись бы связываться вообще. — Привет, — сказал он, заходя в комнату, подставил перед ней пакет. — Ты как? Болит что-нибудь? — Я лучше, спасибо, — сказала Блу и закрыла «Нахшаит». — Всё прошло. Здесь, в Убежище, Либелль сделала ей укол, после него ужасно болел живот и шла кровь, но больше ей не надо было переживать о том, что засунули в неё врачи. А ко дню возвращения Рейнера всё и правда уже прошло, осталась только слабость и неожиданная усталость от всего. Когда она представляла себе, что выйдет наконец из Змеиного Блока, жизнь рисовалась в самых ярких красках, в ней были друзья, снова вечеринки, колледж, походы по магазинам. А теперь она стала преступницей, убийцей, и пусть Блу не жалела о том, что расправилась с обитателями Змеиного Блока, но жизнь снаружи показалась ей застывшей, какой-то ненастоящей, как картинка в книжке. Вокруг только дом, и лес вокруг, и снова книги. Иногда Блу просыпалась и понимала, что она снова в Змеином Блоке, и бродила по дому, видя вокруг белые стены и ощущая запах хлора. — Это я на всякий купил прокладки, — сказал Рейнер, чуть заметно смущаясь, — мало ли, ещё понадобятся. И — гляди! Со дна пакета он достал бутылку дорогого шампанского, её отец с матерью покупали такое на годовщину свадьбы. Блу посмотрела на шампанское, на него. — Прости меня, — сказала она. Он приподнял брови. Блу закусила губу. — Ну, за то, что я сделала тогда… Я так испугалась, но это меня совсем не оправдывает. — Всё-всё-всё, — сказал Рейнер. — Простил. Всё, что случилось в Змеином Блоке, там и останется. Ужасное место, где меня хватали за член ровно столько раз, сколько не надо. Это была не ты, я знаю, просто небольшое помрачение сознания. Так что, наливаю шампанское? На вкус оно было горькое, и кисловатое, и немного сладкое, и сразу же тяжело ударило в голову. — Когда ты ещё приедешь? — сказала Блу. Он пожал плечами. — Наверное, скоро. Я раньше работал на брата, а теперь мы с ним поссорились, немного времени освободится. — Из-за меня? — Из-за него, — буркнул он. — Как это он себе представлял, что мы вытащим тебя без жертв, и мне пришлось разыгрывать этот маскарад… Да пошёл он! — Приезжай поскорее, — сказала Блу. — Тебе скучно? Я скоро куплю телевизор. А может, ещё кого спасу, и будет у нас дружная Драконья команда. Блу улыбнулась, но тоска навалилась на неё вслед за алкоголем. Ей придется ещё несколько дней сидеть здесь одной. — Поцелуй меня, — попросила она. Рейнер чуть не поперхнулся своим шампанским. — Э-э-э, Блу, если я простил тебя за прошлое, это не значит, что у нас с тобой любовь и всё прочее. — Опять не то место и не та ситуация? Он вздохнул, отставил свой бокал. Посмотрел на неё с жалостью. — Понимаешь, у меня вроде как есть отношения, и мне их достаточно. — Ты обещал сводить меня в ресторан. Рейнер закатил глаза. — Снова здорово. Я и маму в ресторан водил. Он встал со своего места, подсел к ней, взял за плечо. — Блу, мы с тобой драконы. Мы — союзники и, надеюсь, друзья. Ты спасла мне жизнь, вовремя вколола ту штуку, ты мне помогала, и я это ценю. Но вряд ли тебе самой нужны такие отношения, когда парень… Опять, подумала Блу. Опять слова, слова, снова отговорки. Он не хочет её обидеть, и такой вежливый и заботливый — а лучше бы был грубый, как тогда в Змеином Блоке, даже если наорал бы на неё, и то было бы честнее. Там были не те место и время, здесь не та уже она. Она ощутила знакомое покалывание в руке, как тогда, когда коснулась Грита и всё своё отчаянье вложила в это прикосновение. — Поэтому давай ты пока отдохнёшь… — продолжал говорить Рейнер, когда она положила свою руку поверх его и сказала: — Я тебе нравлюсь. Он осекся на полуслове, глаза его затуманились желанием. Потом он потянулся к ней и накрыл её губы своими.