Дело крови

Примечание: все политические партии, персонажи и события, упомянутые в главе, не имеют никаких реальных прототипов и отсылок в нашем мире. Автор нейтрален и мёртв. *** В моей жизни был секс против воли. Отец, человек религиозный и высоко ценящий благородство нашей крови, воспитал меня соответствующим образом. Мало того, что никто не был достоин жениха из рода Тэрасов, так ещё и с предполагаемой невестой у меня не должно случиться никаких отношений до свадьбы. Иногда мне казалось, что и после свадьбы тоже. Когда все однокурсники уже вовсю спали друг с другом, я представлял себе отношения с Лилит как что-то возвышенное, чистое, романтическое. Мы должны были держаться за руки, смотреть на луну и иногда целомудренно соприкасаться губами. Потом знакомство с родителями, помолвка, пышная свадьба — и вот после неё-то долгожданная брачная ночь в дорогом отеле какой-нибудь жаркой приморской страны типа Алькорры или Нур-а-Нуджума. Поэтому мне легко было считать Лилит своей девушкой, даже когда мы просто общались, и она приходила ко мне мило пощебетать и за очередной курсовой, которую я за неё писал. Всё изменилось, когда я впервые обратился в Стального дракона. В тот же вечер меня впервые поцеловали — страстно, по-взрослому, — и я потом долго ходил, ошалевший от счастья и ужаса одновременно. Все мысли мои были только о том, что бы сказал отец, как бы он меня осудил. Потом было интервью на телевидении, после которого Лилит затащила меня в постель. Я оказался не готов, родительские установки не поспевали за моей популярностью. Всё запомнилось неловким и постыдным, пусть в процессе она призналась мне в любви и, наверное, считала это романтичным. Теперь я понимал, что таким образом она хотела привязать к себе меня, такого известного и значительного Вика Тэраса, единственного в мире дракона-перевертыша (известного на тот момент). И всё время, что мы с ней спали, я не мог забыть ту первую ночь, которая прошлась катком по всем моим розовым мечтам. Лилит мои смущение и скованность совсем не волновали — может, она не замечала их, а может, ей было всё равно, я ведь никогда прямо не отказывался. Последний раз вышел самым кошмарным: это случилось уже после знакомства с Ирре, накануне боя на пустыре. Я места себе не находил от беспокойства, а Лилит вся эта история, наоборот, заводила, ей даже захотелось попробовать чего-то новенького. Потом я долго не мог уснуть и из-за нервов, и потому что хотелось как следует помыться, именно в ту ночь я понял, насколько мне плохо с ней. На следующий день я, доведённый до предела, согласился помериться силой с Ирре. И пусть согласился я сам, но желание сорвать на ком-нибудь злость и самоутвердиться у меня возникло не только от того, что Ирре донимал меня насмешками. Мне не нравилось заниматься с ней любовью, однако своего она добилась — несмотря на её наглость, навязчивость, на то, что я устал от её постоянных сплетен и ревности, и мысли не возникало, чтобы расстаться, ведь у меня появились обязательства. Такие отношения казались чем-то сакральным, невероятно важным, навеки связавшим нас. И понадобилось что-то ужасное, что-то из ряда вон, чтобы я пересмотрел все свои жизненные установки и наконец смог с ней порвать. После того, как я узнал, что отец столько лгал, он перестал быть непререкаемым авторитетом, и разойтись с Лилит оказалось вдруг очень легко. Когда я разругался с ней, на неё обрушился в том числе гнев на моего отца. После была Лора, с ней случились те самые романтические чистые отношения, о которых я и думать уже забыл. Семья Тальбе, пусть по статусу уступала даже нашей опальной, всё равно считалась знатной, и нас воспитали одинаково. Мы познакомились с родителями друг друга, они подружились между собой, впереди маячила свадьба. Мы могли целоваться часами (и заходили чуть дальше), но всё это ощущалось как продолжение наших чувств, никакого стыда или неудобства я не чувствовал. Воспоминания о Лилит же хотелось стереть как ластиком. С тех пор случилось слишком много всего, казалось бы, она осталась в далеком прошлом. Но мне до сих пор было неприятно думать об этом. И иногда я малодушно, ненавидя себя, радовался, что довёл её, и она насовсем исчезла из моей жизни. И всё же это было моей виной, только моей. Это мне не хватило воли отказать, и много раз в уме я отвечал ей как следует, отстаивал свои границы, переигрывал всякие мелкие ситуации, которые делали больно моему самолюбию. С Блу было совсем иначе, когда она заставила меня испытать желание — этому не получалось сопротивляться, сметались все нравственные установки, все условности, все сколько-нибудь связные мысли, она воздействовала сразу на что-то глубоко внутри. И это ещё я испытал Чувство не в полную силу. А у Ирре не было выбора, не было возможности избежать этого липкого, животного, отупляющего. И как потом вспоминать подобное, как жить с этим и видеть каждый день ту, что с ним это сделала, я не представлял. Мне стоило думать о предстоящих выборах, а я сидел на кухне, держа в руках кружку с остывшим чаем, и тупо наблюдал, как Блу что-то ищет в шкафчиках и разговаривает со мной. Я слышал всё, но не понимал ни слова. В моем представлении насильник всегда представлялся кем-то типа Ирре — большим, злым, агрессивным (иногда, когда он орал на меня, я вспоминал острые зубы в своем загривке и звериное «Ты мой»), или похожим на Гевальта, когда тот грозился сделать из меня послушного дракона, но уж никак не миниатюрной девушкой, едва достающей мне до подбородка. Хотя и Вандлер, судя по рассказам Фригге, была невысокой и худой, и примерно его возраста, но умудрилась превратить его жизнь в ад. — …не прошло до конца, я попробовала бы ещё один раз. — Да, конечно, — автоматически произнес я. Она поставила на стол вазочку с печеньем, нахмурилась. — Твоя нервная система ещё не восстановилась, и паническая атака может вернуться. Но ещё за один раз, думаю, всё получится убрать. С этими словами Блу протянула руку, чтобы накрыть ей мою ладонь. Возможно, она хотела приободрить, а не сразу приступить к моему успокоению, но я, накрученный до предела, отпрянул и чуть не свалил стул. Наверное, дело было и в страхе, и в том, что она резко стала мне неприятна. И потому что напоминала Лилит, и потому что, вопреки всему, мне было жаль Ирре, слишком несправедливо вышло, что он пострадал от той, кого спас. — Да!.. Как-нибудь!.. — выпалил я и, оставив недопитый чай, ретировался в гостиную, где Фригге смотрел новости — ему поручили отслеживать все выступления конкурентов Хоффнунга, и в качестве наблюдателя он оказался неожиданно хорош. *** Подготовка к выборам давалась тяжело, пусть нынешнее положение дел в стране мне объясняли и Фламме, и Фригге, и Блу, и даже Ирре, последний во время поездки к Хоффнунгу пытался вместить в мою голову сразу всё, и к приезду в офис я боялся, что меня стошнит каким-нибудь оппортунизмом или социальной депривацией. Порог вхождения в политику с Фригге оказался проще, потому что он объяснял это куда более простыми словами и на уровне своих пятнадцати лет. Хотя и это казалось мне пока недосягаемой высотой, а Фригге и рад был лишний раз ощутить своё превосходство. — Это Фальк Махт, он стоит во главе партии "Высокие Крылья", — пояснял он, когда на экране появился высокий орнитоид с огромным носом и гордой посадкой головы. — Он популярный, но нынешнему премьеру он не противник. Сам понимаешь, почему у орнитоидов слабые позиции. Я совершенно ничего не понимал, но на всякий кивал и делал пометки в своей тетради, уже которой по счету. — Так почему? — вдруг спросил Фригге. Я поднял испуганный взгляд от записей. Фригге вздохнул и снисходительно потрепал меня по плечу. — Потому что они продвигают только свою птичью повестку, и популярный он среди птиц. Но Махт и так знает, что не вытянет против остальных, на парламентских выборах им главное, чтобы свои проголосовали, и они прошли в сенат. Так что и здесь он посветит лицом, обосрёт всех противников на дебатах, наберёт свои восемь-десять процентов, ему больше и не надо. Я записал информацию со скоростью, которой позавидовала бы любая стенографистка. Попутно в памяти всплыло что-то, чем со мной делился Йорн ещё в университете, но тогда я, наверное, тоже покивал и пропустил мимо ушей. Вот бы увидеться с ним и расспросить как следует! — А это "Прима", партия сам понимаешь кого. — Ага, — ответил я, спохватился и добавил: — партия приматов. Тролли, турсы, йотуны, сатиры и так далее. — Правильно, — похвалил он с высоты своих великих знаний. — И лидер у них — Войма Тальбе. Я бездумно записал, поднял взгляд от блокнота, уставился на выпуклый экран телевизора: массивная женщина с низко нависшим лбом, мощной челюстью и довольно угрожающим видом стучала кулаком по трибуне. То ли все тролли казались мне на одно лицо, то ли сходство с Гевальтом было явным и пугающим. — Да, она из клана тех самых Тальбе, — подтвердил Фригге, толстые пальцы его щипали рукава растянутого свитера, из голоса исчезло всякое самодовольство. — Какая-то там тётя твоей Лоры. Их много в политике, Тальбе, целая династия, и на всяких руководящих должностях тоже немало. Говорят, что вовсю идёт подготовка к их приходу во власть. чтобы они понемногу заменяли василисков. Он скосил на меня глаза, и пусть ничего не сказал, но намёк я понял. Фригге подразумевал, что у меня есть шанс неплохо устроиться в будущем, и кто знает, не захочу ли я переметнуться к врагам. Я даже призадумался: когда столько василисков, саламандр и троллей сейчас в правительстве, то даже если Хоффнунг придет к власти, в чём я тоже сомневался (мне передался скептицизм Фригге), что он сможет сделать против такого количества враждебных ему людей и сложившихся порядков? — Смофолк, — уже более бодрым голосом продолжил Фригге. Во главе Смофолка стояли селки Агна Трокере и её муж Гликас, это я помнил, мне очень нравилась их концепция и направление работы — помощь малочисленным видам, находящимся на грани исчезновения, а также тем, кого недостаточно защищает государство. Также они продвигали идею, что не должно быть разделений по видам и расам и все равны, очень близкую мне позицию. Если бы не обязательства перед Хоффнунгом, я бы пошёл волонтёрить к ним и проголосовал за Агну. — Они вроде хорошие, — сказал я. Фригге высунул язык. — Они идиоты. Хотят, чтобы у фоморов было своё государство, потому что мы их, видите ли, угнетаем, и вообще они жили тут до нас. — И что плохого, если у фоморов будет своё государство? — удивился я. Фригге скорчил такое лицо, что будь это кто угодно другой, да хоть Ирре, я бы с ним больше не разговаривал, но обижаться на пятнадцатилетнего подростка, который хоть так чувствует свою значимость, было бы очень глупо. Я даже иногда подыгрывал ему, как и другие. В конце концов, я лишил его готовки и уборки. — Они же хтони, какое государство? — сказал Фригге, как будто это было боги знают каким аргументом, и я не стал спорить. Но на всякий случай записал себе в блокнот в свободное время изучить предвыборную программу Агны Трокере. Фригге подвинул мне чашку с печеньем, с которой он обычно всё отсматривал, и я набрал себе в горсть несколько печенюшных рыбок. — …которые господин Обер не понимает в силу своей привилегированности, — заявила с экрана Агна, и я вытаращил глаза. — Даже простой мусорщик, беженец из Кемета, смог бы управлять нашим государством лучше, чем он! Когда мы натурализуем инсектоидов и дадим им избирательные права… — Сказал же, они идиоты, — с полным ртом сказал Фригге. — Во, глянь, а это "Союзная сфера". Эти к себе берут всех, и бестий, и рептилоидов, и даже парочка троллей у них есть. А вот главный, но выдвигаться будет не он, у них есть более популярный кандидат… — Слушай, как ты так хорошо разбираешься в этом всём? — не выдержал я, потому что и у моей гордости был предел. Фригге развел руками, мой вопрос показался ему нелепым. Наверное, таковым он и являлся, надо мной даже в университете подшучивали, настолько я оторван от реальности. Не объяснишь же им, что отец выключал новости, едва они начинались, и закатывал настоящие истерики, если я брал в руки газету. Он слишком боялся, что в новостях опять появится что-нибудь о нём. — Потому что на всяких званых вечерах наши родители только о ней и говорили, — сказал Фригге и скорчил физиономию. — Особенно когда ещё папа с нами жил, вот он со всеми новости обсуждал… А как иначе, Вик? Нас же однажды чуть не вырезали всех, конечно, нам надо следить и подстраиваться. Наоборот, это странно, когда тебе совсем не интересно, что происходит в стране. Он снова скосил на меня глаза, и теперь мне захотелось развести руками. Но Фригге уже указывал на экран: — Вот, глянь, это Эйтур Халль, глава "Ормхейма", правящей партии. Он нынешний премьер-министр, — Фригге сделал паузу, отдавая дань моей дремучести, — и он станет следующим. — То есть как станет?! — возмутился я. — Ну, может стать, — со своими снисходительными интонациями поправился Фригге. — Он главный противник, и он не очень популярный, ещё "Ормхейм" продвигал закон о блокировке способностей у перевёртышей… Но, скорее всего, организуют коалицию с "Примой" в обмен на всякие плюшки для тех. А Хоффнунг — самовыдвиженец, за ним не стоит никакая партия, и нет шансов, что его поддержит кто-нибудь из нынешних. Я ожесточенно сгрёб ещё печенья и набил рот так, что даже дышать стало трудно. Нет, Фригге прав, нам точно не победить. Каким бы приятным и умным человеком ни был Хоффнунг, но что он сделает против сложившейся годами системы? Наверное, об этом подумал и Фригге, он заметно приуныл и перестал сыпать новыми сведениями, а я получил передышку. По крайней мере, я так думал до момента, когда к нам зашёл Ирре, сгрёб остатки печенья из чашки и сказал: — Молодец, Фригге, всё по делу. По мне он прошёлся взглядом, но ничего не прокомментировал. И в этом тоже была одна из проблем моего решения остаться: между нами снова появилась неловкость, как во время тренировок, вот только пошлыми шутками её развеять не получилось бы. Он не подначивал меня больше, не грубил, но и не шутил. Мы общались коротко и исключительно по делу. Я уже начинал скучать по его веселому хамству, но Ирре как будто не знал, как общаться со мной, если нельзя шпынять и издеваться. — Только одно уточнение — коалиции не будет, — сказал он, обращаясь к Фригге. — Они будут гасить Хоффнунга своими обычными способами, и вот против этого нам способность Вика и поможет. Я прокашлялся. — Насчёт этого… Ирре перевёл на меня тяжелый взгляд. — Мне обязательно использовать Голос? В конце концов, я достаточно популярный, чтобы моя поддержка помогла Хоффнунгу. А так, получается, мы обманываем людей. — Нет, — отрезал Ирре. — Что — нет? — Всё нет. — Он постучал себя пальцем по виску. — У избирателей в головах установки, что драконы — неженки, которые живут в роскоши и страшно далеки от народа. А когда драконы были королями, то гнобили простой люд почем зря. И нынешняя власть это поддерживает, вбивает им в головы, а ещё всякие полезные идиоты из Смофолка. А ты, Вик — ты разрушишь эту установку. Откроешь их разум чему-то новому. Мы уравниваем шансы, помнишь? Я посмотрел на Фригге, тот ответил мне взглядом, далеким от лестного, он тоже не видел проблемы в том, чтобы я запудривал мозги людям. — У правительства есть пропаганда, — сказал Ирре, будто угадав мои мысли, и указал на телевизор. — Повторяю: ты нейтрализуешь то, что вбили людям в головы, и они сами начнут решать, хотят ли они выбрать Хоффнунга, какой он есть. Или ты думал, что мы просим кого-нибудь обмануть? — Нет, конечно, — поспешно ответил я. — Ну и отлично. Честно скажешь им, что наш кандидат умнее, прекраснее и лучше всех. Он чуть улыбнулся краем рта, напомнив себя прежнего, и вышел, но, проходя мимо меня, машинально хлопнул по плечу. Машинально — потому что тут же отдёрнул руку, словно обжегся. А я скучал по временам, когда он учил меня драться в драконьем облике или уже в человеческом, и не стеснялся давать легкий подзатыльник, если я тупил. — Вик, отнёс тебе газеты с предвыборными программами, потом изучи, — крикнул Ирре уже с лестницы. Я тяжело вздохнул, запрокинул голову и прикрыл глаза. Почему всё так сложно? Не то чтобы я ждал отличных отношений с тем, кто едва меня не убил, однако в какой-то момент мне казалось, что мы почти подружились, он показал мне отца, мы вместе смогли почти разговорить его, и мы стояли под звездами, и Ирре рассказывал мне о своём страшном прошлом. А теперь всё, о подобном можно было забыть, и это оказалось неожиданно обидно. — Что за идиот, всё испортил, — пробормотал я. — Кто идиот? — спросил Фригге, про которого я совсем забыл, весь уйдя в воспоминания. — Я, конечно, ничего не знаю про всю эту политику. Пойду почитаю газеты. Спасибо, Фригге. По пути из кухни меня окликнул Фламме, мы с ним договаривались сесть и составить меню на ближайшие пару недель, чтобы ускорить и упростить готовку. Голова совсем пошла кругом, и как Ирре только справлялся до моего приезда? *** Заняться газетами тоже не вышло, потому что через полчаса, когда я выписал себе все тезисы и уже начал кое-что понимать, раздался стук в дверь. Весь в мыслях о предстоящей речи, которой я должен был впечатлить будущих союзников Хоффнунга, я подошёл к двери, распахнул её и обомлел: на пороге стояла Блу. — Привет, — сказала она. Первым побуждением было захлопнуть дверь, но я умудрился каким-то образом сохранить хладнокровие и отошел в сторону, пропуская Блу. — Мне нравится твоя комната, раньше я боялась сюда заходить, столько грязи, — сказала она, разглядывая всё, провела пальцами по корешкам книг на полках стеллажа, который я откопал в залежах мансарды. — Ого, какие тут авторы. Я у тебя возьму кое-что почитать, ты не против? — Да… Нет… Не против, — сказал я, наблюдая за ней как за сороконожкой, которая заползла в ванную. Блу мельком посмотрела на стол, не вчитываясь в мои записи, выглянула в окно, потом присела на стул, положила ногу на ногу. — Почему ты стоишь там? — спросила она, и я обнаружил, что всё ещё топчусь у двери метрах в четырёх от неё. Делать было нечего, и я прошёл через мансарду и сел на кровать рядом с Блу. Вся ситуация ещё и неприятно напомнила мне, как Лилит в моей комнате любила разглядывать всё и задавать неудобные вопросы, пусть Блу ничего такого и не сделала. — Я не отвлеку надолго, — сказала она своим тихим ровным голосом, и я понял, что она не так давно приняла очередную таблетку. — Да я не сильно занят, — пробормотал я. — Отлично. Он же тебе всё рассказал? Вопрос настолько застал меня врасплох, что я только рот раскрыл. — Что? Ты о чём? Блу повернула стул ко мне, придвинула, села на расстоянии протянутой руки. Тут-то я ощутил некоторое возвращение панической атаки. — Я о том, — четко произнесла она, — что я сделала с Ирре, когда он вытащил меня из Змеиного Блока. Он ведь всё тебе рассказал, раз ты теперь боишься меня? — Я… не понимаю… — промямлил я, потому что не был готов обсуждать с ней такое, не представлял, как с насильником можно говорить, что он совершил и для чего. Блу вдруг быстро наклонилась и положила руку мне на колено. Вернее, чуть не положила, потому что я отскочил к стене. — Он рассказал, — подтвердила она, и в спокойном голосе прорезалась горечь. Я сглотнул и осторожно сел на край постели вне её досягаемости. Было и стыдно, и немного страшно, а страх за последнее врем успел мне здорово надоесть. И пусть умом я понимал, что если за столько времени она не пыталась причинить мне вред, то и сейчас не станет, но, похоже, у меня в самом деле не всё ещё прошло до конца. — Нет, я догадался сам, — сказал я. — Когда ты сказала, что он тебя не простит, это было единственным вариантом, что ты могла такого сделать. Блу сонно улыбнулась. — Вовсе не единственным. Я могла предать его, могла сбежать и оставить в сложной ситуации, из-за меня мог кто-нибудь пострадать. Я могла навредить Фламме или Фригге. Я не знаю, как ты догадываешься, Вик, но это очевидно связано с твоим Голосом. Надеюсь, ты всегда будешь нам другом. — А ты? — спросил я, чувствуя, как снова начинает болеть пересохшее горло. — Ты друг? После того, что ты с ним сделала? Блу поднялась со стула, подошла и села рядом на кровать, несмотря на весь мой очевидный дискомфорт. Сложила руки на коленях. — Помнишь, как ты показывал на нас с Ирре свою способность? — спросила она. — И говорил, что просто поймал «волну»? Я кивнул, хотя с тех пор столько всего прошло, что первое знакомство с ней затерлось, как старая фотография. — Тогда ты поймешь аналогию. Скажи, когда ты первый раз использовал свой Голос? Вернее, когда понял, что используешь его? Что ты сделал? В памяти появилась Лилит в слезах, испуганная, униженная, раздавленная моими словами. Когда я понял, что натворил, стало уже поздно. Я до сих пор не знал, в порядке ли она сейчас. — Я не хочу об этом говорить, — с трудом произнес я. — Ты не справился, ты навредил кому-то, — жестко сказала она. — Я ведь тоже угадала? Даже Ирре позавчера не рассчитал свои силы и сам испугался того, что с тобой сделал, а он использует Страх пять лет. — Не защищай его, — предупредил я. Блу пожала плечами. — Если бы Ирре не жалел о том, что перепугал тебя, он не пытался бы загладить свою вину. А когда я… когда я использовала своё Чувство, это был первый раз, что я сделала это сознательно. Я тогда плохо понимала мир вокруг, как мне общаться с людьми, как вести себя с ними после Змеиного Блока… Я убила так много человек, Вик, я была не совсем в порядке. — Она улыбнулась, словно желая смягчить свои слова, но получилось страшновато. — И я не совсем понимала, почему Ирре меня вытащил, мне казалось, что это потому, что я ему нравлюсь. Я хотела, чтобы он меня поцеловал, как-то утешил. — Ты знаешь, может, по мальчикам и не скажешь, но нам не нравится, когда нас целуют против воли. Даже если это красивая девушка, — сказал я и тут же вспомнил, как сам спрашивал у Ирре, почему тот предпочитает инсектоида драконице, когда последняя объективно привлекательнее. — Спасибо, я знаю, — спокойно ответила Блу. — Поверь, я очень хорошо знаю, он ведь даже не один, на ком я использовала Чувство против воли. Тот, другой, человек был плохим, а потом я убила его, но это неважно. Я внутренне содрогнулся от того, как хладнокровно она это произнесла, но успокоил себя тем, что сейчас Блу на успокоительных, и наверняка она раскаивается. — Меня затянуло, Вик. Я хотела, чтобы Ирре просто меня поцеловал, но я вложила слишком много сил в своё Чувство, и не смогла его остановить. Знаешь, приятного мало, когда твоя способность полностью тебя засасывает, и ты уже сам попадаешь под её воздействие. В какой-то момент я перестала понимать, где я, а где Ирре, я совсем перестала что-то понимать. Должно быть, от услышанного меня здорово перекосило, но Блу только вздохнула. — И теперь мне с этим жить, Вик. — С чем именно? Она сидела рядом, всё такая же спокойная и меланхоличная, и от её флегматичности становилось только страшнее. — С тем, что Ирре не простит меня. Что у нас никогда ничего не получится. Что мне стыдно за всё, и от этого никуда не деться, не стереть из памяти ни у меня, ни у него. Что лучше бы мне уйти от него, но мне некуда пойти, Вик. Вернее, выход есть, но я пока не настолько в отчаянии. В конце концов, он не для того меня спас. Я помолчал в попытках уложить в голове то, что туда укладываться никак не хотело. Мне не стало жаль Блу, но я вроде как немного понял её. — А он знает? Что ты не контролировала Чувство? — Ему всё равно, — сказала Блу. — Разве он не прав? Я хотел ответить ей что-то, потому что я знал, как это — жить с чувством вины, но осекся, осознав, что её ладонь лежит на моем бедре. Я поднял глаза, встретился со взглядом Блу. Она усмехнулась, отняла руку, показала мне её. — Не волнуйся, я лучше напьюсь таблеток, чем ещё хоть на ком-то использую Чувство без его желания. Да и Ирре, думаю, наконец выгнал бы меня. Она встала, бездумно поправила складки на юбке и уложенные волосы, всё такая же изящная — а я не мог понять, боюсь ли её до сих пор. — Если тебе станет плохо, Вик, и ты не сможешь с этим справиться — просто скажи мне. А когда я захочу, чтобы ты меня поцеловал — я просто попрошу тебя об этом, — закончила она и вышла из комнаты, оставив меня смущенным и растерянным. Вернуться к своим записям я смог ещё нескоро. У меня наконец начала складываться картинка, в каком ключе я мог «продать» Хоффнунга обычному человеку, как в голове прозвучали последние слова Блу. «Когда я захочу, чтобы ты меня поцеловал». Не «если», а «когда». И пусть это могло быть просто фигурой речи… Только этого мне ещё не хватало.